Текст книги "Мирка"

Автор книги: Вера Адлова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 7 страниц)

МИХАЛ ВСКОЧИЛ В ТРАМВАЙ

«Михал вскочил в трамвай и уехал. Еще с площадки он наклонился, и я испугалась, как бы он не упал, – пола его плаща громко засвистела, как флаг, резко взвившийся на флагштоке. Он что-то кричал – что-то ужасное. Весь день он кричал на меня и говорил мне только неприятные вещи. Глаза у него горели, но при этом казалось, что в них стоят слезы. Люди оглядывались на нас, но мне было на все наплевать. Я видела только побледневшее лицо Михала, покрасневшие волчьи глаза, грязные, растрепанные волосы, лицо, искаженное дикой злобой и превратившееся в отвратительную маску, которую я не знала и не хотела знать и боялась.

Люди входили и выходили, здоровались и прощались, улыбались и хмурились, а я стояла не шевелясь, потому что боялась упасть. На этой площадке я поняла, что имеют в виду, когда пишут в книгах, что «сердце у него разрывалось от жалости».

Но человек – существо сложное. Я думаю, что в каждом из нас живет несколько различных существ. Одно такое мое существо, спокойное и деловитое, заслонило второе, злое и раздраженное, оно вело меня и вело в правильном направлении, потому что через минуту я стояла у реки. Стояла. Больше делать было нечего. Какая-то толстая гражданка, любительница сенсаций, назойливо расхаживала вокруг, размахивая сеткой, полной красных яблок. Очевидно, она думала, что я хочу прыгнуть в воду. А я смотрела на другую сторону, на карусель.

Вчера мы катались на ней с Даной. Когда темнеет, вода становится серой, черной и розовой, фонари отбрасывают на нее синие и желтые блики, а ты весело летишь на карусели по воздуху. Вот бы упасть с такой высоты в эти блестящие цветные омуты. По мосту проносятся поезда, музыка звучит та-ра-та-дзин-дзин, ветер свистит в ушах; я мечтала когда-нибудь прокатиться на карусели с Мишей. Мы были бы одни над городом. Гражданка с яблоками начала мне что-то рассказывать, и я заспешила прочь. Вода бешено блестела и манила, а я все время видела перед собой лицо Михала, искаженное злобой. Напрасно я старалась вспомнить, с чего все началось, но я точно знала, что это началось вчера, когда я увидела Михала у ворот.

Ох уж этот четверг! Мой несчастный день. Я обещала Мише, что поеду с ним за город.

Сегодня он снова ждал меня, сказал, что забросит мотороллер в гараж, а потом мы встретимся у железнодорожного моста в пять, когда я буду возвращаться с волейбола. Он хотел меня проводить и договориться о субботе.

– Ребята придумали кое-что умопомрачительное, вот увидишь, – сказал он мне.

Михал немного опоздал. Бабушка сердилась, мама кричала, Андулька плакала. Михал очень любит свою сестренку, больше, чем я нашего Пепика. Он заботится о ней, помнит все, что она рассказывает. Но это, может быть, потому, что Андулька умная девочка, а Пепик совсем обыкновенный.

Мы поднимались на гору, на Вышеград, и держались за руки. Но как только я это заметила, я тотчас отпустила руку Михала. Мы сели наверху, на скамейку. Светило солнце. Под нами проносились поезда. Они ужасно шумели, как дети, которые нарочно пытаются разозлить взрослых, чтобы те обратили на них внимание. Михал совсем обычным голосом сказал, что они договорились с ребятами о поездке.

– Уже точно? – спрашиваю я. – Ну, а на чем мы туда попадем – на поезде или автобусе?

Михал усмехнулся самодовольно; он был похож на киногероя, владевшего необыкновенной тайной.

– На машине, – сказал он.

– О Господи!

На вокзале засвистел паровоз, и я присвистнула тоже. Потом я рассмеялась. Ну должен же человек посмеяться над дурацкими остротами именно потому, что они такие дурацкие. Однако это не было шуткой. Михал начал рассказывать о Петре и его дяде, изворачивался как мог, но я сразу поняла, что они хотят совершить что-то скверное. Глупое, грязное и опасное.

Так я и сказала Маку, но он не хотел меня понимать. Я стояла на своем, и вот тут-то я и не могу вспомнить, как мы поссорились. Мне казалось, что я сплю и вижу страшный сон, что вот-вот я проснусь и увижу над собой белый потолок с золотистыми волнами реки, а из кухни услышу звуки радио. Но вместо этого я слышала, как кричит Мак:

– Иди, иди, жалуйся, ты предаешь ребят, потому что боишься! Ты трусиха!

А я сказала:

– Если вы хотите взять дядин автомобиль, то это все равно что вы его украдете, а я ничего не боюсь и вовсе не трусиха.

Мак смеялся, говорил, что я гусыня… что, собственно, может случиться? Я страшно разозлилась и стала бить его кулаками. Внезапно Михал побледнел, схватил меня за руки и прошипел в лицо, чтобы я сейчас же прекратила, иначе он меня поколотит. А потом рассказал мне все про мотороллер, чтобы меня еще больше разозлить… Нет, все было не так. Начала, собственно, я.

– Ну, а как дела с твоим мотороллером? – спросила я. – Наши все равно не верят, что ты его выиграл.

Ну и вид у него был! Он покраснел как рак. Я сразу сообразила, что здесь что-то неладное, что Мак боится, как бы наша мама не заговорила об этом с пани Бартовой.

– Ну, так что там с мотороллером, Мак? – Я его нарочно назвала Маком. Я все время называла его Мишей, чтобы он знал, что для меня он не только Мак, как для ребят, и я знаю, что ему это было очень приятно.

– А что, собственно, с ним может быть?..

– А твоя мама знает, что у тебя есть мотороллер?

– Почему это тебя интересует, Мирка?

Теперь я была твердо уверена, что Мак что-то натворил. Он посмотрел на меня так, что мне стало его жаль, но я сказала себе, что не успокоюсь, пока не узнаю правду.

– Отец не верит, что ты его выиграл, он сказал, что выяснит, в каких это соревнованиях дают мотороллеры. – Это я наврала, ничего подобного отец не говорил.

– Послушай, Мирка, мне очень неприятно, что твой отец интересуется моим мотороллером. Я тебе сам все расскажу, Мирка. Собственно, это было так…

– Ты его у кого-то одолжил, но этот человек об этом не знает, да?

– Нет, Мирка. Мотороллер, как это ни странно, мой. Я купил его, но…

Мяч у детей откатился прямо к нашей скамейке, он был красный, и мне стало очень грустно, что мы с Михалом не можем играть в мяч, а должны говорить обо всех этих гадостях.

– Мирка, за мотороллер я заплачу, факт, я за него маме заплачу, как только начну по-настоящему зарабатывать…

– Как это так – маме? – Я была похожа на обвинителя, но совсем не гордилась этим. – Почему ты за него будешь платить маме?

– Знаешь, Мирка, папа купил бы мне его обязательно, факт. Мы копили на него вместе. Но папы нет, он мне его купить не может, так я купил его себе сам.

– Из тех денег, которые вы с папой накопили?

– Понимаешь, Мирка, это не совсем так… это не были папины деньги, но они, конечно, были его. Знаешь, как бы тебе это объяснить… Мама на них не рассчитывала, честное слово, не рассчитывала. Я был дома совсем один, когда их принесли с фабрики товарищи отца. Так я подумал, что папа бы ничего против не имел, поскольку это на мотороллер, а у мамы я их одолжил, но не все, нет…

– Господи Иисусе!

Меня охватил такой черный страх, что я бы с удовольствием взяла Михала за руку и увела его прочь отсюда. Я бы сказала: «Миша, убежим, здесь так ужасно, я боюсь оставаться здесь». Потом я слышала, как шепчу:

– Миша, ты говоришь это мне назло, чтобы я заревела… Это неправда, скажи, что это неправда!..

Михал посмотрел мне в глаза, но я отвернулась. Я не могла на него смотреть, раз он мог совершить такое.

– Что ты наделал, что ты наделал! – кричала я, и мне было безразлично, что на нас оглядываются люди.

– Мирка, я прошу тебя, не кричи! Я верну эти деньги маме… Ты не можешь себе представить, как мне хотелось иметь такой мотоцикл, до обалдения, я останавливался возле каждого и представлял себе, что это мой, что я несусь на нем по шоссе. Папа мне хотел его купить, а я его…

Это было уж слишком!

Он, видите ли, страшно его хотел! Если бы каждый из нас просто брал то, о чем он мечтает, это было бы здорово! Я вот тоже мечтаю о многом, а что толку? Я мечтала о дружбе, и что же?..

– Мирка, ты не думай, что это было легко…

Я не знаю, что он хотел сказать, – наверное, нелегко было быть около мамы и знать, что ты обворовал ее… ну да, обворовал! Я заплакала и побежала прочь. Михал догнал меня. Мы стояли перед высоким костелом, его башни давили на нас всей своей каменной тяжестью. Михал шел рядом со мной и говорил. Сначала тихо и печально… А на меня напала такая тоска, еще больше, чем в тот раз, когда мама сожгла моего самого любимого медвежонка. Я не знала, что сказать Михалу, потому что у меня в голове все время шумело: Миша сделал ужасную вещь! Я испугалась и за их поездку. Внезапно мне пришло в голову, что это может плохо кончиться. Я уже видела их, как они лежат где-то на шоссе, машина разбита вдребезги, всюду стекло и кровь… И снова я видела маму Михала, в тот первый день, когда они к нам пришли. Вот она сидит, вся в черном, печальная, убитая горем женщина из другого мира. Я ничего подобного не могла бы сделать.

– Мирка, честное слово, я это все маме верну, как только начну зарабатывать..!

– Нет, Михал, – сказала я ему, – ты скажешь ей об этом сейчас, мотороллер продашь, все деньги ей вернешь… Миша, как ты только мог?!

Голова у меня болела, я ощущала ее, словно огромный железный глобус: все реки мира на глобусе были живые, они текли и шумели у меня в голове.

Но в Михала словно бес вселился, и он снова начал кричать:

– Так иди, иди, ты, примерная девочка! Расскажи все маме, скажи ей, что я вор, ну, скажи! Предаешь друзей!.. – Он вскочил в какой-то трамвай.

…У нас дома, к счастью, никого не было. Я написала маме записку, что иду с нашей группой в кино. Я обманула ее, но мне нужно было успокоиться. Мне не хотелось ничего объяснять. Да и что я могла сказать маме?

Я сидела на разбитой панели за домом. Видела окно нашей кухни, как там мама ходит, и радио услышала, и как кричат наши мальчишки: Зденек с Пепиком вечно спорят. Потом в окне показался папа; он посмотрел на небо, проверил, хорошая ли погода будет в воскресенье. Звезды сияли ярко – значит, в воскресенье будет погода как по заказу. Хорошо бы, пошел дождь, ливень, чтобы эти ненормальные ребята остались дома.

Что я должна делать? Что же мне делать?..»

Я БЫ С УДОВОЛЬСТВИЕМ НА ВСЕ ЭТО ПЛЮНУЛ

«Я бы с удовольствием на все это плюнул, – сказал себе Мак с отвращением, когда ехал в трамвае с работы. – На все! На ребят, на нашу поездку, на машину и на свой проклятый мотороллер! Факт, и на свой мотороллер. Зачем мне это нужно?.. Что я им – извозчик? Если бы поехала Мирка, тогда другое дело, но Мирка не поедет, она разозлилась… А что, если мы попадем в аварию? Или нас задержит милиция… О Господи, этого еще не хватало! Лучше бы на все плюнуть. Поезжайте сами… Но только ребята скажут: а кто первый это предложил? Кто хвастался, что умеет водить машину? Кто уговаривал: «Ребята, поедем, это будет здорово, девчонки рты разинут…»? И снова меня понесло, снова я начал фантазировать. Вот было бы здорово оказаться за рулем… Мотор спокойно урчит, как пишут в книгах. Восемьдесят… сто… Конечно, я поеду на ста: если ехать, так только так. Да и за рулем я не новичок. Нет, я свое дело знаю. По Карловарскому шоссе – это я вам скажу, господа, дорожка! А какое наслаждение!.. Надену перчатки. Ведь всем известно, что за рулем сидят в замшевых. Локоть выставлен из окна – и гони! А в Подборжанах? Вот где будет сенсация! Девчонки, посмотрите, ведь это Михал Барта! Известно, что это Мак. О люди, Мак приехал на авто! И как чешет! Ну и молодчик этот Мак!..»

Михал был зачарован нарисованной картиной. Он видел себя на шоссе в красном «Спартаке». Тени от огромных деревьев отражаются в кузове, солнце блестит на никеле ламп, мотор укрощен твердой рукой Михала. С заднего сиденья наклоняется Петр и орет Михалу прямо в ухо: «Не гони так, это, наверное, не меньше ста?»

Лицо Майкла сияет от радости. Майкл от восторга поет. Майкл кричит: «Обгони его, Мак, жми на газ как следует, Мак, покажи этому мяснику в «фиате»! Мак, Мак, ты классный водитель!»

«Дьявольщина, а что, если… Без водительских прав в чужой машине – это может плохо кончиться. – Мак провел по разгоряченному лицу потной ладонью, выглянул из трамвая. – О проклятье, я уже дома». Михал пробрался через переполненный трамвай к выходу.

Майкл в это время рылся в шкафу: «Эти брюки я не надену. Нет, в машину вельветовые не годятся. А что скажет мама, если я надену новые полотняные и красный свитер? Я уже слышу: «На хмель такие брюки, ну и придумал!» От мамы не скроешь. Нет, эти полотняные я не надену!

Лучше бы я в это дело не ввязывался. Но все решено, и ребят подводить не годится. Правда, можно здорово влипнуть, такое натворить, что тебе атомный взрыв! Маку я верю; если он говорит, что умеет водить, так это точно – умеет. Он бы не стал нас уговаривать, но Петр… Петр ненормальный, он должен был бы думать о своем ТМФ и световых эффектах, гитаре и поэзии… Возможно, он нам сейчас скажет: «Извините, господа, но ничего не получится. У меня нет ключа от гаража, дядя вернулся, папа с мамой отправились путешествовать», или что-нибудь подобное. Нет, Петр ненормальный. Отличный парень, но немного ненормальный.

Конечно, было бы здорово снова собраться всей компанией. Вот бы ребята глазели! О Господи, а шуму было бы! Вечером бы мы разожгли костер, я бы настроил свое сладкозвучное древо – и поехали! Культурный вклад в страдальческую жизнь самоотверженных сборщиков хмеля. Музыкальное сопровождение Михала Копрживы, по прозвищу Майкл, всемирно известного специалиста в области твиста, рокка, ча-ча и т. д.

Все-таки надену эти, полотняные. Если культура, то и культура одежды тоже. – Майкл вынул светло-серые полотняные брюки с отутюженными складками. Он с удовольствием посмотрел на них и уже хотел натянуть. Внезапно остановился. – А если придется лезть под машину что-нибудь исправлять и… Мака за рулем я еще не видел, это факт, но ведь заставить он нас не может. Если что, так исправит сам. Надену эти – и порядок!»

Петр сидел над чистым листом бумаги. Он собирался творить. Утром он посмотрел с железнодорожного моста на пристань с пароходами. Его охватила печаль, на него повеяло ветром далеких странствий, он увидел сверкание Южного креста, и ему в голову пришли великолепные стихи, только бы вспомнить их сейчас. От такого стихотворения не посмеет отказаться и та старушка из редакции. Возможно, Петр вспомнил бы этот отличный стих, пронизанный далями и блеском южных морей, если бы он был способен сосредоточиться. Но ничего не выходит. Ничего не получается, потому что он со страхом думает о том часе, когда они отправятся в эту проклятую поездку…

«Черт возьми, и кому это пришло в голову? Разве шутка – взять чужую машину?! А что, если отцу вздумается пойти посмотреть на гараж? А если он накроет нас именно в тот момент, когда мы будем выезжать? Лучше об этом не думать. А может случиться и так, что отец заявит о краже машины и нас привезут домой как воров.

Дядюшка сойдет с ума. Его «спартачок» в опасности! Лучше уж остаться дома, прилечь на траву и смотреть в небо. Знаете что, милые, катитесь вы со своей поездкой к чертям! Да и ты, Дзынькалка, тоже!

А что, если Мак его разобьет?»

Петр представил себе машину технической помощи, как она тащит дядюшкин «спартачок», а у того вид, будто он столкнулся с бульдозером.

При этой мысли Петр мгновенно покрылся потом. Он вытер пот со лба и посмотрел в книгу, которую начал читать. Веркор…

«Нет. Никуда он не поедет, будет читать Веркора, хрустеть яблоками – и привет… Только что скажут ребята? Ведь я сам предложил им дядину машину! Я их подзуживал, я рисовал перед ними красоты… А что если сказать им, что на машине поехал отец. Фи! Ребятам я лгать не могу, ведь это мои друзья и врать им – трусость. Так не пойдет!

А кто, собственно, считает, что мы не должны ехать? Почему бы нам не поехать? Отец. За целый месяц он ни разу не взглянул на дядину машину, он даже о ней и не помнит, почему же вдруг сегодня? Сегодня суббота; насколько я знаю папу, он будет копаться в саду, там созрели помидоры, да и сливы почти готовы. Или пойдет на выставку любоваться готическими мадоннами – он их видел только три раза, – наверняка пойдет в галерею…

Пожалуй, следует приготовиться».

Петр пошел в прихожую, взял ключ от дядиного гаража и спокойно сунул его в карман. Дело сделано.

ГОЛУБЧИК…

– Голубчик, что с тобой случилось? – спросил Мирку в субботу утром товарищ Вацек.

Это прозвучало так, словно к ней обратился папа, и именно этот тон Мирку испугал. Она боялась, что Вацек начнет ее расспрашивать, это родители любят. «А что я ему скажу?»

– Ничего со мной не случилось… – ответила она холоднее, чем хотела.

– Известное дело, ничего не случилось… Я-то не слепой, девочка. Ведь ты похожа на дождливое утро. Ну, так ты ничего не хочешь мне рассказать?

Мирка склонилась над столом – она раскладывала старые негативы по коробкам, – втянула голову в плечи, чтобы Вацек не мог разглядеть ее лицо.

– Честное слово, товарищ Вацек, ничего не случилось, это только голова…

– Известное дело – голова. Все начинается с головы. Что-то с ней произойдет, человека охватывает страх – и пошло… Только не бойся, душенька, я расспрашивать не стану.

«Он такой хороший, – подумала Мирка. – Если бы я знала его давно, то наверняка бы ему все выложила. Сразу бы легче стало. Все бы ему рассказала. Э, нет, не все. Я рассказала бы ему только о поездке.

Что бы мне товарищ Вацек посоветовал? Скорее всего, закричал бы, что этому надо помешать. «Мирка, ты должна этому помешать!» Про всякие там «душеньки» и не вспомнил бы, сказал бы: «Мирка, ты должна этому помешать!»

И он был бы прав. Это безумие, что они хотят сделать! Украсть машину! Да, украсть, иначе это не назовешь. Одолжить что-то без ведома хозяина – это все равно что украсть.

Мака выгонят из училища, Майкла и Петра – из школы. Спорю, что их выгонят!

А если с ними что-нибудь случится?

А если они налетят на столб при повороте? Они могут разбиться. Каждый день на шоссе кто-нибудь разбивается, даже опытные водители. Я бы потом упрекала себя, я бы считала, что виновата во всем, ибо только я знала об их затее. Пускай Мак называет меня ябедой, кричит, что я боюсь, пускай он со мной до самой смерти не разговаривает! Только бы с ними ничего не случилось… Я найду себе новых друзей – только бы с ними все было в порядке!

Вот бы узнать, кто все это придумал! Если Мак, то я его до самой смерти не хочу видеть! Да еще этот мотороллер… Как он только мог такое сделать? Об этом я Вацеку рассказать не смогу. Никому, никому я не смогу об этом рассказать, никогда!

Ушел бы, что ли, Вацек в свою темную комнату. А то он смотрит на меня, наверняка смотрит на меня. Подите вы прочь, товарищ Вацек, идите прочь! Если бы этот Вацек не был такой хороший…»

Товарищ Вацек на Мирку не смотрел, он рассматривал свои работы, но думал он о Мирке.

«Кажется, это хорошая девушка, сообразительная, надежная, проворная. Что с ней случилось? Неужели ей у нас не нравится? Или что-нибудь дома… Плачет. Что же делать? Довериться мне она не хочет, а сам я выспрашивать не буду».

«Я должна была обо всем рассказать маме или хотя бы Зденеку. О мотороллере – нет, это очень неприятно, они еще подумают о Маке, что… но о поездке – определенно. Мак Зденека послушает. Пусть он считает меня ябедой, но это неправда, я не хочу, чтобы с ними что-нибудь случилось…

А может быть, просто рассказать отцу? Нет, он рассердится, у него крутой характер. Но мама – она бы, пожалуй, все уладила. Сколько же сейчас времени?»

Мирка повернулась к дверям, над которыми висели электрические часы. Мельком бросила взгляд на Вацека. Он смотрел на нее, словно хотел просветить ее рентгеном, – спокойно и мудро, иногда на нее так смотрел отец. И Мирка тут же принялась за работу.

«Только десять, еще целый час – шестьдесят минут. В час ребята хотели выехать. Что же мне делать?»

До одиннадцати часов Мирка тысячу раз задавала себе этот вопрос. Она уже сказала «до свидания» товарищу Вацеку, уже пробила карточку, уже прошла через бледно-голубые ворота и все еще не знала, что она должна делать.

Старая узкая улочка была полна грохота от оживленного движения транспорта. Трамваи дребезжали, словно у них не было колес и они волочили свои железные животы по булыжникам мостовой. На подножках висели люди; почти задевая их, проносились автомобили. На перекрестке, где сходились четыре улочки, суматоху усиливали люди. Они вываливались с предприятий, заполняли магазины, задерживались на остановках, не вовремя переходили улицы, мотались между автомобилями.

Тормоза автомашин скрипели и рыдали, шоферы ругались, и Мирка ясно представляла себе Мака среди такого же дикого движения, – как он бледнеет, стискивает зубы и вместо тормоза нажимает на газ, их машина проносится, как вспугнутый конь, и врезается прямо в трамвай… От страха Мирка зажмурила глаза. Спешащие люди натыкались на нее, она чувствовала, как по ногам ее бьют сумки озабоченных хозяек, слышала, как они ругают ее.

В эту минуту она решила, что должна, должна вмешаться!

Мирка добежала до трамвая, втиснулась в вагон. Она чувствовала, как бешено колотится у нее сердце. «Только бы отца не было дома! Нет, сегодня у него занятия в милиции. Зденек тренируется… Почему трамвай тащится так медленно? Если бы у мамы было хорошее субботнее настроение и Пепик был еще в садике! Только бы она мне не сказала: «Девочка, дорогая, а мне-то какое дело, каким его Ярмила вырастила, таким пускай и получает. Если она смогла купить мальчишке мотороллер, значит, она за него не боится. А чего же тогда бояться мне?..» Нет, так мама наверняка не скажет. Но что она сделает, что вообще еще можно сделать?»

Поднимаясь по лестнице, Мирка перепрыгивала через три ступеньки. Быстро открыла дверь и приготовила первую фразу… Но что это? Почему в кухне не включено радио? Мама его включает, как только открывает дверь кухни. Почему не слышно ударов половника о края кастрюль? Тишина, и послеобеденные запахи улетучиваются через открытое окно. На столе Мирка заметила листок бумаги, прислоненный к солонке. У нее подкосились ноги… Тишина навалилась на нее, оглушила, словно рев сирен, от тишины веяло ужасом. Мирка со страхом приблизилась к листочку. «Мне пришлось пойти на работу. Обед в духовке. Мируня, выглади папе рубашку, белую, особенно тщательно воротничок. Пепика возьми из сада в два. Мама».

Мирка заплакала. Именно сегодня мама должна была пойти на работу! Именно сегодня! Мирке это показалось бесчеловечным, злым, жестоким. Что теперь? Не лучше ли плюнуть на все, пускай эти ненормальные мальчишки разбиваются…

«Ведь я их предупреждала, у них тоже головы должны работать, ведь они не дети… – Мирка устало вздохнула. – Если бы я знала, кого мама заменила и ездит ли она на двадцать первом, как обычно. Уже полдень. Если я ее не найду…»

Снова сломя голову, через три ступеньки – на улицу.

«Нет, я не сошла с ума, пани, не смотрите на меня так. С вами ведь ничего не случилось… – Во весь дух на трамвай. – Нет, все напрасно, я оставила дома проездной. Да нет же, глупая гусыня, ты держишь его в руке! Как это сказал Вацек?.. «Дождливое утро». Он прав. А теперь самое главное – быть внимательной. Не пропустить диспетчера. Почему у меня так бешено стучит сердце? Ну и выгляжу я! Если бы меня увидел отец!..

Двадцать первый!

Только бы не опоздать!»

– Пан водитель, извините, вы не знаете, на каком ездит Весела, ну, знаете, моя мама?

– О драгоценная! Сегодня суббота. Сегодня мы работаем не по графику. Едем с нами, у моста стоит диспетчер, он тебе скорее скажет.

Отличная идея!

– Спасибо, пан водитель.

Мирка протискивалась между узлами и рюкзаками дачников, спотыкалась о чемоданы и сумки, она хотела пробраться к окну, чтобы не прозевать маму, если та случайно поедет навстречу.

«Я могла бы пойти к ребятам сама, я знаю, где они соберутся, но они меня высмеют, они меня не послушают… Я должна найти маму!»

Перегруженный трамвай двигался с ужасным шумом. Мирка прижимала нос к стеклу. Чего бы она сейчас не сделала, только бы в идущем навстречу трамвае увидеть маму! Никогда она не казалась ей такой красивой и такой милой. Вот она сидит у своего пульта с рычажками и кнопками, уверенная, спокойная, внимательным взглядом изучая путь перед собой, она видит все впереди, вокруг себя и за собой и едет, золотая моя мама…

Трамвай громыхает к мосту.

«Будет ли там диспетчер? Он должен там быть, ведь сегодня суббота, а в субботу на этой трассе всегда ужасная неразбериха. Он там! Этот меня знает».

– Пан диспетчер, вы не скажете, на котором ездит моя мама?

– Ты что, ее не видела? Как раз на том, который выезжает с противоположной станции. Не сходи с ума, девочка! Ты ее не застанешь и не пытайся!

«Как же я могла ее прозевать? Вот уж, действительно, обалдеть можно! Мама едет на Жижков. Кто знает, когда она вернется, возможно, уже будет поздно. Я действительно сойду с ума».

– Что мне делать, пан диспетчер? Я должна маму перехватить! Иначе произойдет несчастье!

– Прыгай здесь на семнадцатый, может быть, и догонишь ее у Ираскова моста.

Мирка даже не поблагодарила, вскочила через заднюю дверь в семнадцатый.

– Ай-я-яй! Девушка, через заднюю не входят, – сделал ей замечание кондуктор.

Мирка знает, что через заднюю дверь не входят, но нельзя же было пропустить трамвай!

«Если бы кондуктор знал, какие у меня заботы, он бы не пикнул. И какая я ему девушка? Моя мама водит трамвай – значит, мне можно».

– Я знаю, извините, пожалуйста.

У моста Палацкого, между двадцать первым и семнадцатым, вклинился еще один трамвай.

«Проклятая старая шкатулка! Теперь уж мне маму не догнать. И мама мне уже не сможет помочь, она уезжает на противоположный конец Праги. Но я должна ее догнать! На конечной я ее захвачу. По дороге назад я ей все объясню, а что дальше? Разве мама может оставить трамвай и носиться по городу за ненормальными мальчишками? Что же мне делать? Может быть, поехать к Бартам, но ведь Мака я уже не застану – он на пути в гараж, и маме Михала я не смогу ничего сказать, у нее своих забот хватает».

На площади Ирасека Мирка увидела, как мамин трамвай выезжает на поворот. Она вскочила в следующий; наверное, маму она догонит на Вацлавской площади, там иногда трамваи стоят подолгу.

«Это было бы чудо! Мама ездит на своем новом трамвае с такой скоростью! Уже половина первого. Ребята, наверное, уже встретились у Майкла. Потом они пойдут за Петром и в гараж. Если бы я знала, где этот гараж находится! В Подоли, недалеко от дома Петра, там в виллах есть гаражи.

А что, если поехать к Майклу? Нет, он уже ушел. Его мама начнет расспрашивать и задержит меня. Трамвай – это допотопное средство передвижения. Он такой же нудный, как обязательное школьное чтение. Я всегда думала, что все знаю лучше всех. Мама меня каждую минуту упрекала: «Наша Мирка? Так она знает все лучше всех». Зденек тоже: «Наша гениальная Мирка знает все лучше всех». Они надо мной смеялись, а я-то, глупая гусыня, думала, что все-таки в этом есть хоть крупица признания. Ничего я не знаю лучше всех. Я вообще ничего не знаю и ничего не умею».

На Вацлавской площади Мирка необдуманно выскочила из трамвая.

– Пардон, простите… – извинялась она заранее, пробираясь между людьми, наступая им на ноги, обгоняя трамваи, но свой двадцать первый увидела где-то вдалеке.

«Я такая несчастная, я такая ужасно несчастная! Неужели другие девчонки в моем возрасте переживают такие же мучения, как я?

Все напрасно. Пусть будет, что будет! Пускай они все разбиваются. Пусть будет, что будет!»

С такими мыслями она села в следующий трамвай и даже не посмотрела, куда едет.

«Не буду больше думать о мальчишках. Пусть будет, что будет. Я сделала все, что могла… Теперь я уже не могу им помочь».

Она представила Мака за рулем, как он самоуверенно управляет машиной, смеется. Майкл рядом с ним бренчит на гитаре, у Петра от удовольствия блестят глаза и в голове рождаются поразительные стихи. Время от времени он вдохновенно произносит:

«Господа, вот это здорово!»

Мирке захотелось плакать. Она быстро повернулась к стеклу задней площадки, чтобы никто не видел ее лица. Выглянула наружу и вытаращила глаза. Двадцать первый!

Не мамин, но другой, который идет следом за маминым, и на конечной они встретятся, там она ее успеет перехватить.

На следующей остановке Мирка пересела в этот трамвай.