Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 15. Чудеса лунной ночи"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Человек на скале

(Проселки)

Приезжего в Красноярске обязательно спросят: «А на Столбах уже были?..»

Чудо – каменные столбы, а вернее, серого цвета гранитные глыбы, громадные, с многоэтажный дом, природа, как бы играясь, высыпала вблизи того места, где суждено было стать на реке Енисее городу Красноярску.

На эти камни, несомненно, приезжали дивиться казаки, основатели Красноярска. А сегодня для громадного города это что-то вроде музея под синим небом, куда нескучно поехать и в сотый раз, и уж, конечно, приятно привезти сюда гостя, послушать, как будет он ахать и охать, пробираясь по лесу от одного каменного идолища к другому.

С высокого места видно, как царствуют камни над лесом, стоят на виду друг у друга, явно все – братья, рожденные землей-матерью в минуту молодой шалости. При солнце они сиренево-серые, разного роста и разного облика. Щелистые, колотые грозами и каленые холодами, дождями мытые, ветрами лизанные, молчаливые, неподвижные при зеленом шевелении леса у их подножья.

Древние жители этих мест приносили, возможно, жертвы столбам, вымаливая у них удачной охоты, счастливого плавания по Енисею, еще какой-нибудь благодати. Нынешний сибиряк придумал им, в соответствии с обликом, занятные имена: Митра, Дед, Внук, Лев, Рукавица, Слоненок, Перья, Блоха…

От камня к камню по лесу вьются тропинки. Рано утром можно встретить на них косулю, зайца, белку, боровых птиц. Днем люди на тропках. Приезжих и местных тут сразу узнаешь. Приезжий рот разевает от удивленья, а местные, отчасти этим удивленьем поощренные, лазят по скалам, получая от этого еще не объясненную до конца радость.

В воскресный день среди облепивших скалы людей тут увидишь не только парней и девушек, чей возраст побуждает подвергнуть себя испытаниям. Увидел я тут жилистую старуху, упорно одолевавшую крутой и довольно опасный подъем. А следом за ней мальчишка лет двенадцати одолевал скалу. Оба без суеты спустились, с подчеркнутым равнодушием приняли аплодисменты стоявших внизу.

У не слишком больших каменных кругляшей возилась ребячья мелюзга. Их «Эверест» был на высоте десяти метров, но они усложняли задачу – ухитрялись спускаться руками вниз, опираясь, как обезьянки, на четыре конечности.

Ребятишки были под наблюдением. На припеке, прислонившись спиною к камню, сидел седовласый наставник. Линялое синего цвета трико, обувка, но главным образом не утраченная с летами гибкость в мосластом теле обличали в мужчине «столбиста», начинавшего, возможно, так же, как ребятишки, у этого камня.

– А не хотите ли посмотреть, что могут делать асы? – спросил мужчина, заметив повышенный интерес к своей пастве. – Саша! – окликнул он проходившего мимо парня. – Тут москвичи, в Столбах впервые…

Худощавый парень без объяснений понял, чего хотят от него.

– Подождите, я сбегаю за калошами…

Минут через пять он вернулся, держа в руке перевязанные бечевкой, неглубокие остроносые калоши.

– Такие видишь обычно у стариков-аксакалов в Узбекистане…

– Точно. Оттуда и посылают друзья. Для лазанья в скалах ни кеды, ни что другое не могут сравниться с калошами.

По каменным тропам мы вышли к наиболее впечатляющим скалам с названием Перья. Эту гигантскую выделку из гранита чей-то глаз нарек очень точно, именно перья из камня уходили из леса в небо.

– Ну вот, с виду вроде бы неприступны, а через пять минут, смотрите вот с этой точки, я буду стоять на верхушке средней пластины, – сказал ас и стал обуваться в калоши. Подошвы калош он попудрил порошком канифоли и на пятках – не повредить пудру – пошел к скале.

Опасные номера в цирке показались мне детской шалостью в сравнении с этим молниеносным вознесением парня вверх. Худощавое тело в трикотажной желтого цвета рубашке и синих трикотажных штанах змеей вертелось в расщелинах скал. Упираясь о камни спиной, ногами, руками, задом, парень с легкостью белки оказался на узком гребне каменного пера и пошел по гребню к вершине. «Там его и сниму», – подумал я. Но побоялся поднять фотокамеру, побоялся, что лазальщик, увидев, как я снимаю, потеряет на полсекунды контроль над собой…

Спустился ас быстрее, чем поднимался. Он просто мелькнул в каменном желобе между перьями. И вот стоит перед нами. Возбужден. Дыхание частое.

– Неужели не ободрался? – потрогал я спину скального циркача. Парень с улыбкой задрал рубашку, обнажил загорелое худощавое тело:

– Ни единой царапины! Но может случиться. Этот спуск называют у нас «шкуродером».

Мы присели около Перьев. Знакомый наш, Александр Шестаков, оказалось, имеет профессию водолаза, работает в Красноярском порту.

– Днем – под водой, а вечером, хотя бы на час, – сюда. И в воскресенье обязательно целый день…

Александр женат. С женой познакомился тут, в Столбах. Она тоже заядлый лазальщик.

– Разглядели друг друга. Это не танцплощадка. Тут сразу видно, кто чего стоит… Дочка растет… Скоро ее начнем приучать…

– Не страшно?

– Нет. Страх был, конечно, но я одолел его еще пацаном. Не знаю, понятно ли это, но, пересилив, поборов страх на скалах, во всем другом человек небоязливым становится. Это я понял и в армии, и когда в водолазы подался. При всякой опасности – любопытство и собранность. Страха нет.

– Но ведь, случается, падают?

– Да. Случается. Вон посмотрите: большими буквами имена у вершины. Это те, кто сорвался.

Какая-то плата за все неизбежна. Сюда и дорогу провели специально, чтобы «Скорая» быстро могла подъехать. Я тоже два раза срывался. Но в снег – без последствий. Отряхнулся и снова…

Ни остановить, ни запретить это невозможно. Непонятная сила магнитом тянет испытать себя, утвердить. И эти вот имена не пугают. Не пугает же моряка сознанье, что корабли время от времени тонут. И на самолетах летаем. Альпинистов возьмите. Кто гонит? Сами. Я убежден, что люди закиснут и захиреют, если риск и опасность будут видеть только на телеэкране. Надо себя испытывать, закалять. Но, конечно, нужны дисциплина, самоконтроль, четкое понимание: это же по силам, а это пока «Эверест».

Чувствовалось, свой монолог водолаз-скалолаз говорит не впервые. Александр убежден в своей правоте. И от других я слышал примерно те же слова. Говорили даже об особом «красноярском характере», который формируется тут, в Столбах. Так, наверное, оно и есть. Не зря же все красноярцы преданно любят Столбы и тех, кто их может одолеть.

– Абалаковы вам, конечно, известны? – спросил Александр. – Символ нашего альпинизма. А где начинали? Тут, в Красноярске, в Столбах.

О технике лазания Александр сказал так:

– Бывают моменты: прикосновение пальца к скале рождает спасительную устойчивость… ноги чутко находят в камне изгибы, для глаз не заметные. И важно к себе прислушаться. Если не готов духом, надо о становиться.

– Есть такие, что лазают лучше тебя?

– Есть. Например, Володя Теплых, литейщик с алюминиевого. Когда он на скалах, я думаю: это не человек, а бог в калошах шествует по камням.

Я сказал Александру, как вышло у меня с фотографией.

– А очень нужна? Можем и повторить, но уже не сегодня.

Договорились встретиться в день возвращения в Красноярск нашего теплохода.

И все повторилось. Как в первый раз, Александр у Перьев обулся в калоши. Опять попудрил подошвы. И замелькало гибкое его тело вверх по еле заметным уступам отвесной скалы.

И вот он на высоте. Десять секунд на ветреной оконечности скал. Группа туристов, наблюдавшая этот подъем, шумно зааплодировала и заставила меня вспомнить рассказ Александра о гибели его друга – на глазах обычных тут зрителей он сделал на руках стойку… Я вздохнул с облегчением, когда по узкой щели «шкуродера» вниз, вниз замелькало гуттаперчево-гибкое тело. И вот уже водолаз-скалолаз с улыбкой снимает с ноги калошу.

– Напрасно вы волновались. Перья – не самое трудное место в Столбах…

_{Фото автора. 3 июня 1984 г.}

Новоселье большой синицы

(Окно в природу)

Поищите-ка город с названием более поэтичным, чем это: Алма-Ата – Отец яблок. Этот нестарый город очень красив. В его зелени белыми кораблями плывут здания самобытной современной архитектуры. И есть у этого большого города достоинство, редкое в наше время: из него не ушла природа. Белые шапки гор парят за околицей. Городская зелень смыкается с лесом. Есть тут район под названием «Компот» с улицами: Грушовая, Яблоневая, Сливовая, Урючная… Это район одноэтажных домов с садами, где как раз и растет душистый алма-атинский апорт, урюк, орехи, кизил, груши дюшес («Снимаем с этого дерева каждый год двадцать ведер», – сказал мне хозяин).

Много в Алма-Ате птиц. Ночью, открыв окно в высокой гостинице, я слышал перекличку в садах маленьких совок-сплюшек. Утром, сверкая на солнце пером, повсюду скакали дрозды. Давно я не видел такого обилия желтоклювых черных дроздов. В парке – сорочье гнездо. Старое? Потянулся – прямо из-под руки шмыгнула белобокая птица. В шапке-гнезде – шесть теплых яичек. А рядом с парком гудят машины, людской поток… «Это что! – сказал Максим Дмитриевич Зверев, старейшина здешних натуралистов. – В город иногда залетают и филины. Тут у нас на Грушовой сидел однажды весь день робким притихшим пугалом, возбуждая ворон и галок. А в сумерки снялся и полетел по своим совиным делам, прихватив в лапы одну из крикуний». И все это в городе, где собираются строить метро, – число жителей Алма-Аты перевалило за миллион.

На остановке, ожидая автобус, у дупла в старом карагаче я вдруг заметил синицу. Домовитая, чуть нахальная, эта птица, как и везде, чувствовала расположение человека и занималась своими делами так уверенно и сноровисто, что, наблюдая за ней, я зевнул свой автобус… Стойте-ка, но больших синиц в Алма-Ате, кажется, не должно быть! Кто-то давно мне рассказывал: не может синица преодолеть с севера больших пустынных районов… Максим Дмитриевич, выслушав мой рассказ о встрече с синицей, улыбнулся: «Все правильно. Не было.

И очень мы горевали об этом. В наших садовых местах эта работница очень нужной была».

В шестидесятых годах местные натуралисты решили помочь синице одолеть пустыню на самолете. В областях Омской, Пермской, Новосибирской было поймано шесть с половиной сотен белощеких желтеньких птиц и доставлено в Алма-Ату и окрестности. Город сердечно встретил переселенцев. Дуплистых старых деревьев сейчас всюду недостает – развесили для синиц домики. И прижились птицы!

Сейчас их многие тысячи. Великолепно чистят сады, радуют бодростью постоянной и песней: пинь-пинь…

В гнездо синица кладет нередко больше десятка яиц. И каждый год маленький птичий народец расширяет свою территорию возле гор.

Из стариков-переселенцев вряд ли кто остался теперь в живых. А новые поколения синиц считают своей родиной лесные окрестности и сам большой город с именем Отец яблок.

 _{Фото В. Белоусова (из архива В. Пескова).}

 _{17 июня 1984 г.}

Июньская ночь

(Окно в природу)

Сидя у костерка, вспомнили давний обычай.

Зимой, в Спиридонов день, «часобитчик», звонарный староста Архангельского собора в Кремле, докладывал царю, что «отселе зачинается возврат солнца с зимы на лето, день прибывает, а ночь умаляется». За хорошую весть царь жаловал старосту двадцатью четырьмя серебряными рублями – по числу часов в сутках.

В июне, под Петров день, блюститель «часобитий» сообщал, что «отселе зачинается возврат солнца с лета на зиму – день почнет умаляться, а ночь прибывати». За эту весть старосту заключали на сутки в темную камеру Ивановской колокольни.

Наш костерок – тоже символически пограничный: рекордно день долог, ночь коротка.

Живая природа этот рубеж отмечает цветением липы, созреванием земляники, в пластиковом мешочке у нас с внуком десяток подберезовиков. Ранние эти грибы называют колосовиками. И верно: стеной к опушке подступает усатая сизая рожь.

Июньский рубеж замечаешь и в птичьей жизни. Дней десять назад лес полон был голосов. Сейчас в лесу тесно от зелени. А голоса поредели. Дрозды не поют, а лишь верещат, оберегая ставшую на крыло молодь. Орут, взлетая неожиданно из кустов, молодые вороны, поет зяблик. Стыдливо-запоздалый голос кукушки. Стонет горлица на припеке. В березняках можно подразнить еще иволгу. Свистнешь: «фиу-лиу», и она тебе флейтой: «фиу-лиу».

К заходу солнца дневные певцы умолкают.

На вечерней заре бывают минуты: кажется, все живое затаило дыханье – провожает светило. Большое, красное, в летних розовых облаках, солнце прощальным лучом достигает березы, растущей в темноте елок. С минуту горит на белой коре румянец. И гаснет. В ельники пришла ночь.

А на опушке светло. Заря долгая. Наблюдаем, как в ельники с разных мест собираются на ночевку сороки. Наш костерок их смущает: шумно стрекочут, взлетают и снова садятся. Наконец с характерным приглушенным стрекотанием – «все в порядке!» – они занятно ныряют сверху в еловую темноту.

Вечерние голоса приходят на смену дневным.

В овражке, заросшем черемухой и крапивой, по-весеннему сходит с ума соловей. Кричит коростель. И непрерывно, как заведенная, трещит камышовка-сверчок. Две утки пикируют из-за леса на розовый отсвет болотца и плывут, как два утюжка, оставляя усы на воде.

Мир освещается только зарей. Но при этом свете находим вблизи от костра два больших подберезовика. Белая бабочка садится к огню обсушить намокшие от росы крылья. Туман, смешанный с дымом от костерка, заволакивает низины. Из пахучего теплого покрывала торчат лишь макушки кустов.

Границу ночи и вечера обозначили две совы. Они сидели, как видно, где-то поблизости. Одна из них с любопытством скользнула вниз у костра и царицею ночи полетела над рожью.

Еще можно разглядеть на часах стрелки. Последний автобус на Калужском шоссе пройдет через час. По пояс в росной траве идем к остановке.

Все смолкло: соловей, коростель. И только какой-то крошке полагается петь и ночью: «ти-ти-тили-тю…»

Автобус шел без единого пассажира.

– Заблудились, что ли?.. – с любопытством спросил шофер.

Дорога местами ныряла в разливы тумана. Над лесами еще виднелись блеклые перья зари. И вот-вот должна была засветиться полоска неба и на востоке.

_{Фото автора. 24 июня 1984 г.}

Хакасия

У Сибири тоже есть юг. Таймырским носом земли, прилегающие к Енисею, далеко углубляются в Арктику, тут льды даже летом. И в это же время на юге Красноярского края – жара под сорок, зреют арбузы и помидоры. Винограда нет, но издавна это место именуют «сибирской Италией».

Глянув на карту, вы увидите: южная противоположность Таймыра называется Хакасией.

Административно – автономная область, географически – место, где жаркая степь живет в окружении гор. Она и жарка потому, что горы не дают прорваться сюда ветрам – ни влажным западным, ни холодным северным.

Проезжая, тут видишь множество пастбищ. Бесчисленные курганы – свидетельства давней и долгой жизни в этих степях. К реке Абакану тут жмется сейчас крупная современная промышленность. А горы нелюдимы, малодоступны. И если бы вы захотели увидеть дикое, еще не тронутое топором царство, то надо от города Абакана подыматься вверх и вверх по реке.

За городком Абазой начинается это царство, мало кому доступное, – река Абакан норовиста, и лишь одиночки в местной конструкции лодках, похожих на щук, одолевают порожистый бег воды. Чужак, новичок тут почувствует себя неуютно. Но, раз проплыв Абаканом, этот край уже не забудешь. Жемчужина здешних мест – Телецкое озеро – уже Алтай, не Хакасия. Но Абакан, поглядите на карту, синим хвостом своим близко подходит к Телецкому озеру. Все, кто помнит озеро и тайгу на его берегах, легко представят себе чары горной Хакасии.

И хороши места, где степь исподволь начинает холмиться, а горы цепочкой синеют на горизонте. Они округлы, еще и пологи. Возле них по равнинам пасутся овцы, видишь косяки лошадей. Тут же находят себе приют самолеты и вертолеты, несущие службу в горах.

В поселке Таштып изумрудно-зеленое летное поле почему-то любят посещать лошади. Дни нелетной погоды тут часты, и лошадей прямо-таки тянет ходить между задремавшими самолетами.

Слышу слово «Таштып», и в памяти сразу же возникает эта картина: двухкрылые летуны на приколе и табун лошадей с мальчишкою-пастухом.

У Таштыпа хакасская жаркая степь подступает к горам.

 _{Фото автора. 30 июня 1984 г.}

Пчелиный враг

(Окно в природу)

Июньский полдень в пойме реки. Цветет липа. Медовый запах плывет над лугами. Шмели и пчелы летят, огруженные соком цветов. Где-то должна быть пасека… Находим ее под пологом растущих островком лип и развесистых ветел.

Ровный, спокойный, здоровый гул стоит под деревьями. Пахнет медом, дымком. Два пасечника попыхивают дымарем, третий в громадном котле над костром плавит воск. Кричит по соседству в лугах коростель, запоздало кукует кукушка. У опушки слышно: косцы точат косы.

Умиротворяющие звуки и краски! В такие минуты кажется: нет на земле ничего плохого, все живет в радости и покое. Чувство обманчивое. Но все же есть в громадном явлении под названием жизнь такие вот островки. С этой мыслью и со словами «Принимайте гостей!» приветствуем пчеловодов. Пасечники здороваются, но как-то невесело. Поясняя эту свою невеселость, один говорит:

– Завелся, проклятый…

На указательном пальце у пчеловода – живая ничтожность размером с чешуйку просяного зерна. Невзрачное, малоподвижное существо.

Но мы понимали, что означает его появление. Уже полтора десятка лет пчеловоды всего мира проклинают клещевое заражение пчел с названием варроатоз.

* * *

Клещ появился нежданно-негаданно и буквально на глазах распространился по континентам. Сотни тысяч пасек им обескровлены, некоторые вовсе перестали существовать. Убытки исчисляются миллиардами. Явление это сравнимо с распространением колорадского жука. Разница в том лишь, что жук пришел к нам с запада, а клещ – с востока, да еще в том, что скорость распространения клеща намного превысила скорость жука, чему способствовал человек с его самолетными перевозками, с бесконтрольным переселением пчел.

Клещ варроа издавна был паразитом дикой индийской пчелы. За длительную эволюцию пчела приспособилась выносить кровопийцу.

Возможно, как раз терпимость этой пчелы к варроатозу сделала ее неподходящей для одомашнивания – «малопродуктивна и непоседлива».

Для пасек в Индии завезли медоносную пчелу из Европы. Но клещ не дремал. Изменив кое-что в своем образе жизни, он стал новоселом в ульях и быстро стал расширять места обитанья.

Какими путями распространялась болезнь, сейчас изучают. В течение нескольких лет варроатоз поразил пчел в Китае, Корее, Индонезии, Филиппинах, Японии. У нас клещ впервые замечен был в 1964 году на пасеках у границы с Китаем. Грозной опасности для пчеловодства в те годы рассмотреть не сумели. Не были созданы карантины, клещом зараженные пчелы из Хабаровского и Приморского краев рассылались во многие области. Варроатоз таким образом распространялся со скоростью самолета.

Сегодня в Европе, Азии, в части Африки и Южной Америке лишь отдельные пасеки убереглись от клеща. Жесткую оборону против него держит пока лишь Северная Америка. Действуют карантины. А естественному проникновению зараженных пчел с юга препятствует «санитарная полоса» территории, где химикатами убивается все живое. Время покажет, насколько действенны эти меры. Европе от жука, уроженца равнин Колорадо, уберечься не удалось.

* * *

На днях ученые дали мне заглянуть в микроскоп, и я увидел клеща уже не безобидным маленьким зернышком на пальце у пчеловода, а чудовищем, приспособленным поражать пчел еще в колыбели (в запечатанной воском ячейке), отчего рождаются пчелы-уродцы – без крыльев, конечностей, с деформацией корпуса. До шести клещей повисает на теле взрослой пчелы. Используя присоски, выросты и шипы, клещи хорошо держатся на пчеле, путешествуют с ней, что способствует их расселению. Интересует клеща не мед, а пчелиная кровь – гемолимфа.

Обескровленная пчелиная семья теряет работоспособность и, если ей не помочь, погибает.

В первые годы появления клеща варроа всемирное пчеловодство находилось буквально в шоке, не зная средства тушить нежданный пожар. Сейчас клещ изучен. Выявлены уязвимые фазы его существования. Путем немалых усилий найдены средства борьбы с паразитом – химические, термические. Пчеловод сегодня не безоружен против клеща. Однако сами пчелы и мед, изготовленный ими, весьма чувствительны к химикатам. Борьба с клещом кропотлива, требует аккуратности, планомерности, постоянства. Этих качеств пчеловодам не занимать. Но вот что выяснилось совсем недавно.

Простые эффективные средства борьбы с варроатозом подсказала сама природа. Вспомнили, что птицы, спасаясь от паразитов, купаются в муравейниках. Заметили также: там, где улья соседствуют с муравейниками, в них клеща либо нет, либо он угнетен. Муравьиная кислота!

Попробовали – оказалась прекрасным средством, не вредящим, кстати, качеству меда, ибо содержится во фруктах, крапиве, хвое деревьев и даже, естественным образом, в самом меде. Столь же безвредна и эффективная щавелевая кислота.

Ликвидировать варроатоз, как, например, ликвидировали на земле оспу, вряд ли возможно. Но управа на него есть. И усердный пчеловод уже сегодня в состоянии обеспечить здоровье пасеки.

Важно, очень важно преодолеть пчелиную немочь. Здоровьем гудящая пасека – это мед, ценнейший целебный продукт. Но это не все.

В десять – двенадцать раз ценность меда превышает работа пчел – опылителей растений.

И ничто не может заменить нам этих помощников. Забота людей – добиться, чтобы враг друзей наших начал бы отступать.

 _{Фото автора. 5 июля 1984 г.}