Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 9. За порогом весны"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Лучше быть здоровым…

(Земля за океаном)

Сколько стоит аппендицит?

Аппендициты всегда бывают не вовремя.

Завтра лететь. И вдруг из Вашингтона в Москву звонок: «Задержись на неделю. У меня аппендицит». Билет поменять – дело нетрудное. А вот как там, в Вашингтоне, с аппендицитом?..

На четвертый день телефонную трубку взял уже сам больной. Разговор был таким.

– Ты уже дома?!

– Тут лечат быстро…

– Это как же?

– Прилетишь, расскажу…

И вот мы вместе. Ну и, конечно, вопросы первые – о здоровье.

– Все о’кей. Вот погляди-ка бумажку…

Бумажка была счетом за удаление у «мистера Стрельникова» подкачавшего аппендикса.

Одному из нас с подобного рода бумагой пришлось столкнуться впервые, и было очень интересно читать:

«Анализ крови – 25 долларов. Анализ мочи – 22 доллара. Плата хирургу за операцию – 200 долларов. Плата за телевизор – 3 доллара в день…»

И так далее. Всего расставание с аппендиксом мистеру Стрельникову стоило 1112 долларов (тысячу сто двенадцать!). Сюда входит плата врачу за постановку диагноза, плата за физиологический раствор, за удаление ниток из шва… Если бы мастер Стрельников пожелал продлить пребывание в госпитале до существующей нормы у нас (семь дней), бумажка счета стала бы вполовину длиннее. Как гражданин страны, где медицинское обслуживание бесплатное, денег из своего жалованья мистер Стрельников не платил. Уплатило за него государство. А в больнице он был столько, сколько бывают американцы: три дня – и домой…

Справедливости ради скажем: аппендикс мистеру Стрельникову удаляли в хорошем госпитале. В Нью-Йорке, выясняя вопрос: «Сколько простому человеку в Америке стоит родиться, лечиться и умереть?», мы зашли в госпиталь попроще. Тут было родильное отделение, и мы под видом двух взволнованных отцов поднялись на третий этаж. Через толстые стекла, как из аквариума, акушерки показывали отцам американцев, которым от роду было день или два. Мы походили, сколько было прилично, а когда беленький ангел лет двадцати заметил, что мы не просим показывать нам наследников, объяснили, что хотели бы полчаса поговорить с кем-нибудь из врачей. Ангел по имени Элизабет повел нас к врачам.

Это было любопытное путешествие по коридорам и кабинетам. Врачи молодые и пожилые, узнав, в чем дело, вели себя как-то странно. Один маленький, как гном, хирург заторопился на операцию. Другой сказал, что он в этом госпитале человек новый и «его компетенция не позволяет»… Третий изобразил недомогание – «врачи, увы, тоже болеют»… И было невежливо загонять человека в могилу. Ангел Элизабет (секретарь родильного отделения), почувствовав, что попала на хороший спектакль, стала хихикать.

В одной из комнат нам наконец предложили присесть, и плотный, лет сорока пяти, человек, мудро глянув на двух гостей поверх тяжелых очков, сказал:

– Я ведь знаю, джентльмены, какие будут вопросы… Внизу, в самом низу, вас примет господин (были названы имя, фамилия, должность). До свидания, джентльмены…

В каждом солидном учреждении США, будь то частная фирма или ведомство государственное, обязательно есть человек для связи с прессой.

Журналисты – народ – палец в рот не клади. И вот держат человека, который палец в зубы журналистам и не положит. А если положит, то не укусишь. Человек знает, что надо сказать, а что не надо, что показать и что спрятать. Кому приходилось хватать руками угря, может понять, как трудно даже бывалому журналисту сидеть у стола «человека для связи с прессой».

Господин Ар… (итог беседы обязывает именно так его называть) встретил нас улыбчивой вооруженностью и выложил на стол «хорошо упакованную информацию» – десятка три брошюр и листков, содержавших весь прейскурант госпитальных услуг. Анализы, кардиограмма, диагноз болезни, время лечения, консультация у светил – все имело твердую цену.

«Особый вопрос – операция, – объяснил мистер Ар…, – тут цену больной узнает с глазу на глаз с врачом». Сколько хирург запросит, столько и платят. Но для стандартного аппендицита цена была твердой – 150 долларов. За каждый день лечения после операции – тоже 150. Таким образом, удаление аппендикса стоило 700 долларов. Примерно столько же стоило тут человеку родиться, если, конечно, человек на белый свет идет обычным путем, а не через «кесарево сечение» (наценка – 90 долларов).

О человеке и о болезнях лакированные брошюры говорили так же, как говорят в мастерской о ремонте, например, телевизора: кинескоп – столько-то, замена ламп – столько-то, пайка, настройка…

Мистер Ар… хорошо понимал жесткую холодность прейскуранта и поспешил объяснить, что есть в Америке способы уменьшить «силу удара, под который человек попадает в то время, когда ему следовало бы протянуть руку помощи». Мистер Ар… говорил о страховках, о бесплатных госпиталях, о благотворительности … Мы слушали его вежливо, записывали, задавали вопросы… А потом обе стороны замолчали. Закурили. Коснулись немедицинских тем. И вдруг человек, охранявший интересы денежной медицины, пожаловался на печень и сказал нечто противоположное тому, что говорил десять минут назад.

– А вообще не дай бог в Америке заболеть… Врачей у нас очень боятся. Знаете, о чем просят чаще всего, когда болезнь прихватит прямо на улице?.. «Не везите в госпиталь».

Почему разговор пошел по запретному в этой комнате руслу? Потому ли, что журналисты убрали блокноты, или у мистера Ар… печень сильно шалила в тот день, или еще что-нибудь тому способствовало? Особенных откровений в словах уставшего лысоватого человека, правда, и не было. Но степень риска, на которую шел маленький служащий в приливе неожиданной откровенности, мы понимали и потому не считали вправе его поощрять. Мы просто слушали.

– Я сказал вам: есть лечение бесплатное. Но туда не отправят, если узнают, что есть чем платить. Да и сам человек страшится бесплатной лечебницы. Бесплатная – это не просто очень плохая лечебница. Попал в бесплатную – это значит кончился человек! Америка любит здоровых и обеспеченных. Потерял здоровье, кончается все: работа, кредит, друзья… Доктор Спок, который, по-моему, зря подался в политику, знаете, почему известен в каждой семье?.. Он дал матерям простую понятную книгу о том, как лечить ребятишек, не обращаясь к врачам…

Знаете, сколько в год загребает тот, который вас сюда отослал?.. Тридцать тысяч! Все они связаны вот как! – мистер Ар… соединил пальцы двух рук. – Я-то знаю.

Опять закурили. Пауза охладила мистера Ара… Он постучал по столу железкой скоросшивателя. Поднялся. Кусочком прозрачной ленты подклеил к стенке слегка отставший плакат, на котором к маме и папе по зеленой лужайке бежала крепкая девочка. Мы поняли: пора прощаться.

От выстрела до выстрела…

В багаже из Москвы у нас была вещь, в путешествии очень нужная. Но ее, скрепя сердце, в Вашингтоне пришлось отложить. Фоторужье…

Это телеобъектив с фотокамерой, оборудованной для удобства прикладом, и с пусковым механизмом. Этой штукой снимают все, к чему трудно приблизиться: зверей, птиц и людей, если не хочешь беспокоить близким присутствием. Владелец ружья не раз убеждался в удобствах этой, правда, немного громоздкой системы. Но в Вашингтоне, как только ее увидели, в один голос сказали: «С ума сошел! Тебя кокнут, не успеешь даже поднять эту штуку. В порядке самозащиты кокнут…» Прислушаться было к чему. Владелец фоторужья вдруг особенно ясно увидел: инструмент очень сильно напоминал хороший боевой автомат. По инерции он немного артачился: «Я с этой штукой десять лет езжу…»

Но спор разрешил сильный неожиданный аргумент. В момент укладки дорожного снаряжения в комнату вбежал младший Стрельников:

– Папа, опять стреляли!

Мы кинулись к телевизору. Пожилой комментатор, не скрывая волнения, говорил: «Только что на предвыборном митинге в городе Лорел стреляли в губернатора Алабамы Уоллеса…»

Журналисты в Америке очень оперативны.

Тотчас же мы увидели митинг в торговом центре, говорящего губернатора, сумятицу. И вот уже кандидат в президенты распростерт на земле. Крупным планом искаженное болью лицо. И еще лицо крупно, тоже искаженное болью – полицейские избивают белокурого парня. Мгновение выстрела было коротким. Обычный ход киноленты делал его почти незаметным. Но техника может все! Нужные кадры остановили, увеличили до предела. И вот мы видим руку с поднятым пистолетом. Видим Уоллеса, глотнувшего воздух открытым ртом. Телекомпания, счастливая обладательница сенсационной пленки, показала сцену убийства еще и еще. Утром к драматическим кадрам добавились новые: удрученное горем лицо отца – «мой сын был хорошим, спокойным парнем…». В телестудиях спешно были просмотрены кинопленки предвыборных выступлений всех претендентов на президентский пост. Опять сенсация: белокурый парень в очках оказался на каждой пленке. Поначалу думали: парень метил в откровенно расистскую личность. Теперь было ясно: искал удобного случая убить любого из претендентов.

Зачем? На этот вопрос уже в тюрьме 20-летний Артур Бремер ответил спокойно: «Теперь хоть что-то в жизни я сделал…»

В который раз Америка содрогнулась. Телевидение и газеты в эти дни вели счет «знаменитым» убийствам. Вспомнили братьев Кеннеди, Мартина Лютера Кинга… Теперь Уоллес.

А завтра? Заглянули назад поглубже: оказалось, стрелять президентов в Америке – дело обычное, традиционное. Покушались на Рузвельта, с галерки конгресса стреляли в Трумена. Президент Уильям Мак-Кинли в 1901 году был застрелен в упор. Стрелял человек, которому президент протягивал руку, здороваясь. Говорили газеты о Линкольне… За сто лет с 1865 года каждого третьего президента Соединенных Штатов покушались убить. И каждый пятый убит. Газеты гадали, как лучше сберечь политических лидеров. Вывод такой. Время рукопожатий и открытых общений с людьми окончилось. Если на митинг пускать даже одних полицейских и одетую в штатское платье охрану – гарантии безопасности все равно нет. Остается одно лишь средство общения – телевидение.

Но в эти дни говорили не только о крупных личностях. Напомнили об убийствах ежедневных

Торговый прилавок в городе Санта-Фе.

Эту сцену по телевидению видела вся Америка. Руби стреляет в Освальда…

и ежечасных. Ограбления, месть, расистская ненависть, подозрительность, конкуренция, убийства из желания просто убить, убийства, чтобы прославиться, убийства из-за привычки к убийствам. Мотивов много. Примеров тоже.

Сопляк по имени Роберт Смит в аризонском городке Меса из пистолета, подаренного родителями ко дню рождения, убил в парикмахерской пятерых сразу: трех девушек, мать и ребенка. Мотивы? Хотел прославиться. Он добровольно (пишут: «с улыбкой») отдал пистолет полицейским – «Все газеты теперь об этом напишут».

В Чикаго бывший моряк Ричард Спек убил восемь медицинских сестер. В столице Техаса Остине морской пехотинец Чарльз Уитмен с башни университета щелкал людей на площади, как воробьев, – 14 раненых, 40 убитых…

У дома писателя, автора детективных романов Джесса Форда (поселок Хамболдт в штате Теннесси) остановился автомобиль. Писатель вышел и выстрелил. И убил невинного человека.

Мотив? «У меня было подозрение, что хотят застрелить сына…»

Показывая время от времени лежащего в постели Уоллеса (тот мучительно улыбался: «Я продолжаю борьбу»), телевидение и газеты так и сяк обсуждали проблему. Назывались не только убийства, но и множество преступлений, совершенных под прикрытием пистолета. «В парке под Вашингтоном жену изнасиловали на глазах привязанного к дереву мужа». «Действует «Клуб 12-ти». В него принимаются те, кого грабили не менее двенадцати раз». Нашли рекорд: в Балтиморе живет человек, лавчонку которого грабили сорок раз. И тут же, почти со смешком, под заголовком «Не повезло» свежая новость.

«Утром у Эдварда Фримена на пути в магазин отняли четыре доллара. В полдень с угрозой пристрелить отняли торговую выручку. Вечером от полицейского участка, куда Фримен пришел заявить, угнали его машину марки «Тойота».

В эти дни опять поднялась волна протестов против свободной продажи оружия. Сообщались цифры: «У населения США в данный момент 110 миллионов единиц огнестрельного оружия, из них 45 миллионов – револьверы».

Ехать в гущу вооруженных людей с фотокамерой, походившей на автомат, было, конечно, рискованно. Но за дорогу сами мы слышали лишь один выстрел. Тревожный и нехороший. Он грохнул ночью на горной дороге штата Вайоминг в узком лесном проеме. Мы резко затормозили. Но вдруг услышали вполне миролюбивый голос.

– Не бойтесь. Это я стрелял. Винтовка спрятана…

В свете фар у дороги стоял бородатый пожилой человек. Понимая деликатность момента, старик держал руки кверху – по-фронтовому.

Оказалось, стрельнул старик – себя подбодрить. Дорога была глухая. Машина сдала. Старик не знал, что с ней делать. И стрельнул, пугаясь окружавшей его темноты. Мы помочь не могли. И уехали с обещанием на ближайшей колонке о нем сказать…

Марш протеста в защиту прав негров. Огромное мужество требуется от человека на этом пути. Из любого укрытия в спину идущему может быть выпущена пуля расиста.

И один раз мы видели руку, державшую пистолет. В штате Техас нашу машину резко прижал к обочине полицейский.

– Документы…

Мы оба послушно полезли в карманы.

– Только один!!! – Рука полицейского рванула у пояса пистолет.

Молодой, не слишком опытный малый кого-то ловил и резонно подумал, что двое вместо бумаг могут достать пистолеты. Пробежав глазами наши листки, полицейский сунул свой пистолет в кобуру – двое «красных» в Техасе были ему не страшны. Он почувствовал себя даже в некотором роде неловко.

– Неужели из самой Москвы?.. Не берите хичхайкеров…

Хичхайкеры – это те, кто голосует возле дороги. Адрес, куда подвезти, обычно написан на обломке картона: «Я в Аризону», «Мне до Нью-Йорка». Соблазн иметь собеседника в автомобиле очень велик. Для журналиста это, возможно, лучшая ситуация откровенно поговорить – человек едет с тобой полдня, к вечеру вы расстанетесь, и потому разговор идет без оглядки. Но прошло время, когда в Америке можно было без риска сажать человека в автомобиль. Случайный пассажир может убить водителя, чтобы уже за рулем доехать в Аризону или Нью-Йорк. Сколько собеседников из-за этого потеряли! «Не берите!» Этот совет мы слышали всюду. В штате Миссисипи предупреждение было оформлено в виде дорожного знака: «Район тюрьмы. Не берите хичхайкеров».

…В газетах портрет Уоллеса мы видели всю дорогу. Лежа в постели, бедняга силился улыбаться. Улыбалась жена губернатора. Но это были улыбки для публики. В колонках под снимками газеты со ссылками на врачей обсуждали: будет ходить Уоллес или же пули пригвоздили его к постели до конца дней? О стрелявшем и вообще о стрельбе поминалось уже мимоходом. Благородные страсти «изъять оружие из продажи!» угасли.

В городе Санта-Фе мы зашли в магазин, витрину которого украшали две пушки, крупнокалиберные пулеметы и уложенные красивыми горками гранаты-лимонки. Магазин был большой. В нем вполне поместилась бы парочка танков. У прилавка, где были разложены пистолеты, стояли две женщины и человек шесть мужчин. Молодой продавец с волосами и бородкой Иисуса Христа держал на ладони отливавший синевой пистолет.

– Из этого он стрелял… Отличный бой.

Имя Уоллеса названо не было. Но все понимали, о чем разговор. И такого рода реклама никого не смущала. Пистолеты продавались, чтобы стрелять, отчего ж не сказать, что эта штука не подведет, и сослаться на то, что известно всем.

У нас на глазах два пистолеты купили. Мы объявили сразу, что покупать ничего не будем, но хотели бы посмотреть, если можно…

– Журналисты?.. Пожалуйста…

С десяток пистолетов разных систем продавец положил на прилавок. Тут был знакомый по кинофильмам массивный кольт, была вполне боевая «игрушка» для маленькой женской руки. И была штука, из которой не то что человеческий череп, танк продырявишь. Цены различные: весьма доступная – 110 долларов, умеренная – 200–300 долларов. «Тяжеловес», украшенный перламутром, стоил полтысячи долларов. У стойки рядком стояли винтовки с оптическим прицелом и простой мушкой. Мы подержали в руках одну.

– Можно убить оленя, а можно и человека?

Продавец улыбнулся.

– Само оружие не стреляет, джентльмены. Убить можно и кирпичом.

– Однако в Уоллеса не кирпич кинули…

Продавец вежливо улыбнулся. Нам было показано все, что имел магазин, вплоть до стрелялки газом, замаскированной под авторучку.

– Лучшее средство обороняться. Направляйте в лицо – и пару часов нападающий будет лежать.

– А нападать с этой штукой разве нельзя?

Продавец вежливо улыбнулся…

Символический снимок. Силуэты двух знаменитых братьев, Джона и Роберта Кеннеди. Оба погибли от пуль.

В Вашингтоне мы завели разговор об оружии и торговле оружием с человеком, который проблему хорошо знал.

– Сделать что-нибудь трудно. Во-первых, фабриканты оружия – у них огромное производство. Во-вторых, много американцев запрет не одобрят. Люди считают, грабитель, убийца все равно оружие раздобудет. А чем защищаться? Возьмите наш Запад. Там, сами видели, ферма от фермы полдня езды. Какая полиция защитит человека? Только сам. Ну и структура жизни. Много вражды. Бедный враждует с богатым, черные – с белыми… Оружие – часть нашей жизни. Вот, не пугайтесь, пожалуйста…

Наш собеседник полез в карман и положил на стол небольшой старенький пистолет марки «беретта».

– Ношу все время. Зарегистрирован. За восемь лет, правда, ни разу не выстрелил. И жена носит…

Временами, кажется, мы привыкли. Уж куда как не сильная встряска – Кеннеди, Кинг… А что изменилось? У нас сенсации забываются скоро.

Пистолет был спрятан в карман. А разговор закончился полушуткой:

– От выстрела до выстрела. Се ля ви, как говорят французы…

Типичная сцена из фильма о ковбоях.

_{В. Песков, Б. Стрельников. Фото авторов и из американской печати.}

_{6 мая 1973}

От колыбели до седин…

(Земля за океаном)

Мы назвали себя. И он назвал.

– Дэвис Пейпер…

Знакомство это случилось в штате Вирджиния вблизи местечка Аркола, на зеленом травяном поле, около самолета. Тут стояло десятка два полосатых машин для обработки полей. Из одного выпрыгнул мальчишка. Самолет стоял почти у самой дороги, и мы подошли. Дэвис Пейпер пил кока-колу, опершись спиной о крыло, и отвечал на вопросы.

– В самом деле, можешь летать?

– Могу. Но у меня нет еще прав…

Подошел отец Дэвиса, механик Уильям Пейпер, и подтвердил: мальчик летает, правда, пока под контролем отца…

Дэвису Пейперу тринадцать лет. Мы, признаться, залюбовались веснушчатым, огненно-рыжим и очень застенчивым летчиком.

Спросили: знает ли он, что Нил Армстронг тоже мальчишкой летал?

– Нил поднял самолет в тот день, когда ему стало шестнадцать. Я тоже так сделаю…

Дэвис Пейпер.

По дороге мы не раз вспоминали Дэвиса Пейпера. В шестнадцать лет он один, без наставников, может поднять самолет. Американцы считают: в шестнадцать лет человеку можно это доверить… Число всех пилотов США (любителей и профессионалов) примерно полмиллиона. Пятнадцать процентов этого числа люди очень молодые – от 16 до 24 лет. Из числа всех, кто учится летать, подростки составляют тринадцать процентов. Но дело не только в том, что в век больших скоростей человека к ним приучают с раннего возраста. Дэвис Пейпер – пример того, как рано американцы «бросают ребенка в воду»: плавай! учись плавать!

Образно говоря, начинается это с пеленок – большинство американских матерей грудью детей не кормят. Младенец рано становится на пищевое довольствие фабричного производства: витамины, порошки, соки. И, по мере того, как малыш становится на ноги, его приучают к жестокости бытия. В семью и школу мы не заглядывали. Но телевизор (а он в Америке «главная нянька») все время внушает: обгони, ударь первым, возьми свое, не упускай шанса, улыбайся, все позволено сильным. Окружающая ребенка жизнь подтверждает: действовать надо именно так.

В этой совершенно чуждой для нас «тренерской школе» надо, однако, заметить один очень важный параграф: «Умей трудиться, люби трудиться!» С детского возраста американцу внушают: любой труд почетен, любой труд поощряется. Проезжая по сельским районам Америки, мы видели ребятишек десяти – двенадцати лет за рулем трактора. Отец-фермер доверяет сыну весь арсенал техники. Мы видели маленьких продавцов газет. Подростки прогуливали собак, мыли автомобили, подметали улицы, нянчили чужого ребенка, мыли посуду в кафе. Это работа. В семье любого достатка будут радоваться, если сын или дочь находят время между школой и отдыхом для заработка.

В Америке есть бедняки, например сезонные сельскохозяйственные рабочие, у которых дети помогают родителям добывать кусок хлеба.

В семье состоятельной получку сына родители ему и оставят. Будут радоваться, если сын вложил свой маленький капитал в «достойное дело». Тот же прославленный космонавт Нил Армстронг, по словам матери, «с десятилетнего возраста подрабатывал. Сначала для оплаты уроков музыки, потом, чтобы купить духовые инструменты, для покупки авиационных журналов и моделей…». Родители будущего космонавта, скорее всего, имели возможность купить для сына музыкальные инструменты и авиационные журналы. Но они считали: покупки, оплаченные своим трудом, будут иметь для сына особую ценность… Нет слов, эта система нередко крадет у детей детство. Но не грустно ли видеть и нечто противоположное: дитя останется дитятей и в двадцать лет. И даже женившись, продолжает сидеть на хребте у родителей. Эгоизм этого сорта – плод чрезмерного чадолюбия.

Американец даже очень большого достатка обязательно заставит дочь или сына рано из

Состязание малышей. Никто из них не умеет ходить и только ползком может первым добраться до игрушки. Мы не знаем: это опыт психологов или соревнование, побуждающее способность «не упустить свое»?

Труд с детства – тоже непременное условие воспитания. Студентка моет и заправляет машины.

ведать, как добывается хлеб. В маленьком городке Пенсильвании нашу машину заправляла и чистила миловидная девушка. Разговорились.

Оказалось: дочь большого чиновника банка и владельца пяти мотелей. В день четыре часа работает для частичной оплаты обучения в университете. Папа у девочки скряга? Нет. Три тысячи долларов в год от хорошей краюхи доходов для папы-мелочь. Но он дает дочери только половину необходимой суммы. Остальное добудь сама.

В американских вузах детей рабочих и фермеров очень немного. Как правило, учатся дети богатых людей и людей среднего класса – ученых, торговцев, чиновников, адвокатов. И почти всегда родители обязывают студента нести заботу по оплате учения. А плата высокая. Например, в Джорджтаунском университете (Вашингтон) в год за учебу надо платить 2500 долларов.

Отдельная плата за общежитие, учебники, за пользование приборами, лабораториями. В поте лица добывает студент возможность учиться…

Заходит речь об отдыхе летом, о поездке куда-нибудь.

– Ну что же, это неплохо, – скажет отец, – а деньги? Ты думал об этом?

– С месяц я хочу поработать на мойке машин, там, кажется, нужен сейчас человек.

– Зачем на мойке, давай в контору ко мне. Я заплачу не хуже.

– О’кей…

Диалог этот условный. Но он для Америки характерен. Каникулы летом многие школьники и студенты совмещают с работой в пансионатах, на пляжах, в кафе, национальных парках. Одному из нас года четыре назад в придорожном кафе подавала еду дочь губернатора штата Северная Дакота. Никто не удивится, увидев в такой же роли дочь сенатора, конгрессмена.

Так «учат плавать». Иначе нельзя. В море с названием Америка волна очень крутая. К тому же плывущий рядом (в оба гляди!) может макнуть тебя так, что не вынырнешь…

Ответы на несколько частных вопросов лежащих в русле этого разговора. Дитя ревет, капризничает. Как поступает мать? Старается не заметить капризов: не шлепнет мальчишку, конфетку, чтобы умолк, тоже ни в коем случает не дает…

Много ли ребятишек в семье? Чаще всего мы встречали семьи с двумя – четырьмя детьми.

Америка всегда была многодетной. И это считалось благом. Но сейчас кривая рождаемости, как утверждают, вверх не идет.

Отношение детей ко взрослым? Особого почтения мы не заметили. «Мистер, посторонитесь, вы мне мешаете любоваться пейзажем», – это может сказать вам подросток. Ни папа, ни мама, стоящие сзади, нотаций сыну за это читать не будут.

В школу американцы ходят двенадцать лет. Начинают рано – в шесть лет, с подготовительного класса.

«Института бабушек» в Америке нет. Невозможно увидеть в парке или на улице бабушку с детской коляской. С малышами, если мама и папа решили поехать в кино или в гости, сидит какая-нибудь студентка – она зарабатывает.

Дед и бабка, проводив из дома оперившихся детей, часто спешат и сами полетать напоследок, если, конечно, есть на то средства, – становятся заядлыми туристами, колесят по Америке или даже по свету. («Жизнь коротка, надо ее увидеть хотя бы теперь», – сказала напудренная седовласая леди, одолжившая нам бинокль на тропе в Калифорнии.) «Стариковский туризм» длится лет пять. А потом остановка, если даже и сохранились деньги. И тогда наступает американская одинокая холодная старость – ни детей рядом, ни внуков… Только в Нью-Йорке, как оказалось, 750 тысяч совсем одиноких людей. Одинокую старость скрашивает «телефонный друг» – коммерческая служба некой Марион Паркер. За доллар два раза в день, утром и вечером, человеку звонят, чтобы он мог обменяться несколькими словами с другим человеком. Пишут, что бизнес Марион Паркер растет-«телефонный друг» появился во многих больших городах…

Таков этот жесткий, деловой круг человеческих отношений от колыбели до старости.

Жизнь на колесах

Длинный вагон. Но не на рельсах, а на шоссе. Тянет его грузовик. Явно жилой вагон – прижав носы к стеклам, глядят на пробегающий мир ребятишки…

На всех дорогах встречаешь эти дома без труб, на колесах. Конструкция разная. Серебристые, обтекаемой формы, слегка напоминающие аэростаты. И длинные приземистые бруски, способные выдержать дальние перегоны.

Временами видишь эти дома, стоящие табором. Их толчея похожа на вагонную толчею узловых станций. Впрочем, это лишь издали, когда же идешь по поселку, видишь подобие улиц. Дома стоят на площадках, к которым подведены вода, электричество, стоки для нечистот.

Опрятно. И очень скучно. Жидкие деревца означают, что поселку несколько лет. У каждой двери – коврик травы размером с квадратный метр, деревянный крашеный частокол длиною в метр и высотой в метр. Что-то щемяще-тоскливое есть в этом метре травы и в метре символической загородки. Это память о жизни, имевшей корни и постоянство…

Поселение на колесах – обычная деталь пейзажа в Америке. Мы несколько раз бывали в таких поселках. А в Аризоне были приглашены на часок в трейлер (так называется дом на колесах).

С раннего возраста ребятишек приучают к технике.

В трейлере жили неженатые братья: Кэвин Нортон и Дэвид Нортон. Они ушли от отца сразу же после школы.

– Почему?

– Ну так делают все. И отец считает: так лучше. Надо учиться жить.

Старший Нортон учится в колледже и работает. Младший только работает – «я не верю в колледжи». Один сидел на диване, откинутом, как в вагоне, от стенки. Другой лежал на откидной же кровати и читал дешевую книжку.

В вагоне – кухонька. Там из плохо прикрытого крана лилась на груду немытой посуды вода. У входа – ящик с банками пива. Булькает музыка, приглушенная по случаю разговора.

– Много ездите?

– Да нет, не очень пока… Сейчас работаем у отца. Он взялся за одно дело тут, у Каньона.

– В остальных трейлерах тоже рабочие?

– Да, большая часть.

– С отцом в ладу?

– Всяко бывает. Дело его не любим. Но платит он хорошо. А если что, плюнем – и на новое место. Америка велика…

Американцы всегда были легкими на подъем. С востока на запад Америка пройдена на колесах воловьих упряжек. Но, двигаясь вдаль, люди в конце концов оседали, пускали корни. Сейчас страной владеет лихорадка передвижений, причин которой находят много. Легкость перемещений. Распад житейских укладов. Разорение ферм. Нежелание садиться на прочный корень – «потеряешь работу, дом превращается в камень на шее». Бегство из городов. Переход предприятий в новые просторные районы. Молодые кочуют в погоне за местом, где можно себя проявить или хотя бы иметь работу. Но кочуют и старики, которым, казалось бы, больше всего нужен покой, постоянный очаг.

Одинокие старики, прозванные «снежными птицами», постоянно кочуют с юга на север и снова на юг – «согревают старость на солнце».

«Америка теряет корни и несется по ветру…»

Это слова популярного в США публициста Вэнса Пакарда. Он долго и пристально изучал феномен мобильности. Вывод тревожный: «Сорок миллионов американцев не имеют корней».

Общество, теряя привязанность к месту, теряет родство, теряет удовольствие знать соседей, теряет способность сострадания и участия в судьбе близкого человека. «Происходит невиданный развал. Мы становимся страной чужих друг другу людей».

…Вот перед нашей машиной еще один трейлер. Левый угол бродячего дома слегка помят и подлатан. Видно, уже не одну стоянку сменил этот коричневато-серый брус на колесах. Обгоняем. В окошко грустно смотрит собака. Куда? Зачем?

Предприниматель

Двадцать второй день пути. Машина идет безотказно. Вечер. Но решаем одолеть кусок Аризонской пустыни. Воздух как в печке. По сторонам дороги мелькают прозрачные, жидкие кустики и деревца – помесь пальмы и кактуса. Чувствуем, дальше и этих признаков жизни не будет.

Нитка дороги на карте – без единой точки, означающей присутствие человека. Предупреждение на выезде из горячего пыльного городка: «Заправляйтесь здесь. Бензина долго не будет». Конечно, надо заправиться.

– Налейте доверху.

– Есть, сэр.

Красный шкаф счетчика выдает сразу цифры галлонов бензина и сумму, какую надо платить.

– 4 доллара 45 центов, сэр!

Стекло протерто. Масло проверено. Можно отчалить. Но вдруг белокурый, коротко стриженный парень-заправщик сделал возле нашего «Торино» задумчивый полукруг. Слегка наклонившись, еще раз прошел. Посвистел! Погладил рукой переднее колесо, потом заднее. Опять прошелся. Так смотрят обычно на человека, чтобы спросить: как вы себя чувствуете? Почти таким же и был вопрос.

– Машина идет исправно?

– Да, вроде все в норме…

– У вас нарушен баланс колес. Вот посмотрите – земля прилипает односторонне…

По правде сказать, мы ничего не заметили.

Но бациллы тревоги уже пошли размножаться…

А парень сказал:

– Я очень советую: на ближайшем пункте проверьте балансировку… – И, обтирая руки висевшей на поясе тряпкой, пошел к конторке.

Хорошо сказать «на ближайшем пункте»…

А до него по карте сто миль! И пустыня. И ночь.

И есть ли кому там сделать балансировку?

– Сэр, а может, здесь? – с надеждой в голосе обращаемся к парню.