Текст книги "Полное собрание сочинений. Том 2. С Юрием Гагариным"

Автор книги: Василий Песков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

На Усманке, бобровой речке

Каждую осень с тихой лесной станции под Воронежем уходят вагоны, груженные деревянными клетками. Нет сейчас в Российской республике лесной области, где бы не жили бобры, родившиеся на болотистой речке Усманке под Воронежем.

Было время, когда бобров почти полностью истребили. В первые же годы Советской власти уцелевшие от истребления звери на Усманке были взяты под строгую охрану. Пойму реки и окрестные леса объявили заповедником. Близ станции Графская была создана опытная ферма по изучению биологии, повадок и образа жизни бобров.

Под покровительством человека бобры быстро размножились. И уже много лет подряд специальные ловцы отправляются к бобровым домикам ловить зверей и готовить их к дальним путешествиям.

Воронежские бобры дали потомство на многих речках Белоруссии, Карелии, Сибири, в Чехословакии, Польше, Германии. В Российской республике сейчас насчитывают около пятнадцати тысяч бобров.

В 1961 году планируются первые за много лет отлов и отстрел ценных зверей. Пока же бобров ловят только для расселения. Недавно семьдесят бобров с Усманки были отправлены в Тюменскую область и двадцать – в Вологодскую.

На этом снимке вы видите не взрослых бобров. Это потомство, оставшееся в заповеднике.

Бобры живут семействами. Отлавливают все семейство. Стариков отправляют путешествовать, а малышей, чтобы не погибли, оставляют на ферме на воспитание.

Бобрята тяжело переносят неволю. За ними ухаживают, как за детьми. Тут нужны и рожок с молоком, и свежая подстилка, и ежедневное купание, и, если хотите, ласковый характер воспитателя.

Воспитывает бобрят работница фермы Маша Перова. Этот снимок сделан на берегу Усманки в вечерние часы купания. Для воспитателей занятие это хлопотное, но бобры – дети воды. Нет ничего приятнее для малышей поплескаться в «железном озере».

_{Фото автора. 23 октября 1960 г.}

Заповедными тропами

Осенняя песня

Если в октябре придется вам ехать из Москвы в Воронеж и если поезд случайно остановится где-нибудь за Усманью, вы услышите волшебную песню осеннего леса.

Но скорый поезд идет без лесных остановок. Пассажиры протирают глаза после ночи, любуются желтыми листьями, прилипшими к стеклам. Почти никто не знает, что происходит в осеннем лесу, всего в десяти шагах от бегущих вагонов.

* * *

Пропели вторые петухи. Пьем холодное молоко. Осматриваемся, не забыто ли что-нибудь. Бинокль, фотоаппараты, кнут, плащ…

Егерь тушит свет, снимает с горелки ламповое стекло. Обжигаясь, заворачивает его в газету. На мой вопросительный взгляд улыбается: «Увидишь».

Лошадь уже запряжена. Садимся на упругое, колючее сено. Туман. Гаснет последний огонек в окне. Лесная избушка сливается с темнотой.

Каким чудом угадывает лошадь дорогу? Черные стволы сосен обступают справа, слева, сзади, воскрешают минуты, пережитые в детстве, когда слушались сказки.

Изредка понукая лошадь, молчим, не в силах побороть дремоту. Давняя сказка проходит перед глазами, с тишиной, с тяжелым стуком капель по листьям, с хватающим за сердце криком ночной птицы.

Телега идет неслышно. Осень до краев засыпала колею сыроватыми мягкими листьями.

Едем, как по перине. Только кое-где в глухих кварталах колеса начинают неистово прыгать – кабаны изрыли дорогу. Звери, носившие в старину название – вепри, находятся где-то рядом, возможно, слышат стук наших колес.

«Ву-ву-ву-у-у!..»

– Сова, – говорит егерь и хлопает кнутом лошадь. Мы ждем не этого звука…

Наконец егерь отыскивает в темноте мою руку:

– Слышите?

– «У-о-го-о!..»

От этого звука у древнего охотника вздрагивали, наверное, мускулы, и он прикладывал стрелу к тетиве. Шли века. Лук заменили пороховые ружья, потом появились винтовки с оптическим прицелом… Олени уже не бродят несчетными стадами. Долгое время человек был беспощадным. Потом оглянулся человек, задумался и опустил ружье…

– Сколько оленей в заповеднике? – спрашиваю егеря.

– Восемьсот голов…

Зверей приходится теперь считать и беречь. Беречь хотя бы для того, чтобы слышать вот этот звук, заставляющий много веков бешено колотиться сердце охотника.

– «У-о-го-о!..»

Это большой, сильный олень ищет в осеннем лесу противника, зовет сразиться. Есть ли ему соперник?

– «У-о-го-о!..»

Есть! Еще один, еще… Мы оказались в центре лесной переклички. К засохшей груше привязываем лошадь и, стараясь не потерять друг друга в посветлевшем тумане, почти ощупью идем на зов.

Поляна в сыроватом, истоптанном копытами лесу. Запах мускуса и опавших листьев.

Ни одна ветка не должна хрустнуть под ногой. Обезумевший от возбуждения олень может и не услышать, но осторожная самка уйдет, а за ней уйдет и…

– Смотри, смотри!.. – щиплет за руку егерь.

В сорока шагах роет копытом землю олень.

Вот он закинул кверху ветвистую ношу на голове, напряг покрытую седыми космами шею:

– «У-о-го-о!..»

Противник отзывается, но медлит. В ярости олень уже который раз бросается на куст бересклета.

Фонтаном летит из-под рогов земля. На бересклете нет уже мелких веток, но олень все разбегается и бьет воображаемого недруга… Из осинника появляются два безмолвных молодых самца. «Старик» в ярости бросается, но молодые трусливо показывают «зеркало». Олень возвращается к бересклету.

В пору осенних свадеб олень не ест. Только воду пополам с грязью да случайные грибы находили в желудках убитых самцов. С первыми заморозками идет олень на поляну своей первой любви и тут, вытаптывая землю, зовет соперников.

Затрещали сучья. Враги наконец встретились… Нет, об этих минутах нельзя писать без восторга. В книгах и на полотнах многие видели эту картину: склонены, с раздутыми ноздрями головы, нацеленные вперед рога. Сухой треск.

Еще. Два великана расходятся, грозятся, пугают друг друга. Опять сухие удары рогов… Три самки тут же невозмутимо пощипывают траву. С сожалением гляжу на бесполезный фотоаппарат – темно…

Схватку не выдержал пришелец. При новой изготовке он вдруг раздумал нападать, поднял голову, прислушался. Наблюдавшая битву сойка уронила из клюва желудь и подняла отчаянный крик. Самки тотчас же шмыгнули в лес. За ними, ломая ветки, пошел и покровитель. Его противник постоял на поляне еще минуту, показал нам бородатую седую шею и царственную голову и, не переставая трубить, скрылся в осиннике.

Пока мы разыскивали лошадь, егерь рассказывал, сколько раз находил окровавленные, пронзенные рогами туши не успевших увернуться противников.

Олень с любопытством глядел на странных «соперников».

– А бывает, сплетутся рогами и погибают оба от жажды и голода… Ну как, понравилась схватка?

Я кивнул головой, но показал на фотоаппарат.

– До девяти будут реветь, а потом пойдут к реке. Попробуем подстеречь на просеке.

Егерь поставил меня за куст, а сам стал за сосну. Я достал объектив, а он развернул газету и поднес к губам ламповое стекло:

– «У-о-го-о!..»

Киваю головой: «Великолепно!» С трех сторон сразу приняли вызов. Но мы умолкли, ждем, когда туман чуть-чуть рассеется. Я поминутно достаю экспонометр, измеряю свет. Наконец стрелка подошла к нужной цифре. Егерь берет стекло и надувает щеки…

Минут двадцать шел к нам «противник». Наконец на просеке показалась ветвистая голова.

Егерь еще раз надул щеки. Олень подошел ближе, остановился, с любопытством разглядывая странных соперников. При первом щелчке фотоаппарата он вздрогнул, а когда я стал переводить пленку, понял^опасность, повернулся, но не побежал, а с достоинством шагнул в чащу. Таким же образом вели себя и еще два драчуна, вызванных нами на просеку. Потом прямо на нас вышли две испуганные чем-то самки. Но мы им показались еще большей опасностью. Они на секунду остановились и вдруг галопом бросились назад.

Все же я успел навести аппарат…

В девять часов все стихло. Тенькали и прыгали только синицы, стряхивая с веток капли осевшего тумана. Голосом, похожим на олений, прокричал вдалеке паровоз.

– Едут люди, – не то с завистью, не то с сожалением сказал егерь.

Мы сели в телегу и тихо тронулись по мягкой колее к дому.

– Завтра мороз будет, – по каким-то признакам определил егерь. – Мороз для оленей – первое дело. Любят мороз. Эх, поглядели бы – ревет, а у него дух изо рта!..

Я подумал: как хорошо, что рядом с большими городами и дорогами сохранился и бережется островок нетронутой, вечно радующей человека природы!

_{Фото автора. Воронежский заповедник.}

 _{27 октября 1960 г.}

Два часа на дне моря

Старушка протянула рублевый билет, и в обществе трех ребятишек я шагнул в прохладное подземелье.

– Море ненастоящее, – серьезно сказала девушка у входа и улыбнулась.

Девушку звали Иза Васильева. С этой русалкой в белом халате мы и совершили путешествие, о котором я расскажу.

Путешествие длилось всего два часа. Мы не надевали скафандров и подводных масок, мы даже не замочили обуви. И все-таки увидели подводный мир. Впрочем, к чему интриговать читателя – экскурсовод Иза Васильева провела нас по морскому аквариуму.

– Аквариум основан очень давно… – Иза называет имена Миклухи-Маклая, Александра Ковалевского… Пока она рассказывает, вы разглядываете страшных, похожих на ежей рыб, чучело акулы, рыбу-петуха, осьминогов, каких-то червей в банках со спиртом. Это пестрое, не мертвое, заспиртованное царство, словно и выставлено для того, чтобы, спустившись вниз, вы могли прошептать: «Как хорошо все живое!..»

В лицо летят брызги. Это напуганная кем-то из ребятишек полоснула хвостом белуга… Три черные спины. Три родственницы в бассейне.

Только приглядевшись, начинаешь различать: эта вот тупорылая – белуга, это осетр, а эта, с крючковатым носом, – севрюга.

– Чистоплотная рыба. Нереститься ходит в пресную воду… – Иза рассказывает, что поубавилось этих рыб в Черном море. А я вспоминаю, как у плотины Куйбышевской ГЭС билась о бетонную стену белуга. Ее увидели, когда она, уже окровавленная, перевернулась вверх брюхом.

Великий инстинкт звал рыбу вверх по реке, но она не могла пройти…

– Белуга живет двести лет и вырастает до тонны весом. – Иза ведет нас мимо застекленных стенок. Полумрак, сыро и тихо.

Лунным светом сияет «море». Нежными лентами трепещут водоросли. На дне – половинная галька, покрытые слизью обломки скал. Все сделано так, чтобы морские жители чувствовали себя «как дома». И все-таки неволя есть неволя. Трудно для каждого завести специальное меню. Кормят всех одним блюдом – мелкой рыбешкой. Для тех, кто поменьше, рыбешку рубят. За общим «столом» вегетарианцы едят из одного котла с хищниками. Удивительную приспособляемость рыб можно наблюдать и в природе. На Каракумском канале я наблюдал, как вегетарианец-сазан с жадностью набрасывался на своих братьев, меньших по росту. Недостаток пищи сделал добряка-сазана хищником, и его, как щуку, ловили «на живца».

Конечно, нарушение естественных норм жизни не проходит бесследно. В аквариуме обитатели моря не болеют, но перестают размножаться и плохо растут. Это лишает работником станции ценных наблюдений, да и посетители могли бы увидеть любопытные сценки, например, заботу о потомстве.

Вот морской бычок. Его не сразу отличишь от камней – невзрачный и незаметный, а ведь это он слывет среди рыб самым примерным отцом. Самка лепит гнездо из песка и кладет туда икринки. С этой минуты бычок-отец становится на стражу. Он так бдителен, что некогда бедняге поесть. Выводятся из икры маленькие бычки, а самоотверженный отец умирает от истощения.

Или вот не менее интересная рыбка – смарида. Целый косяк шныряет взад и вперед за стеклом. У самки «одежда» скромная, а самец настоящий «стиляга»: пестрый, по боку лента. Но не это удивительно. Удивительно, что все рыбки родятся самками, а через три года превращаются в самцов. А у морского карася-ласкиря заведено наоборот: каждому карасю суждено превратиться в самку.

Удивительный, незнакомый и мало еще изученный мир за стеклом! Основные свои повадки подводные жители сохраняют и в неволе. Остановимся у ванны, где плавает камбала. Большинству эта странная, похожая на плоский блин донная рыба знакома в маринованном виде.

И, конечно, не все знают, как ловко маскируется камбала «на воле». На серых камнях она серая, перенесем на черное дно – моментально чернеет. В аквариуме проводили специальный опыт. Дно ванны окрасили под шахматную доску и пустили камбалу. На глазах бывший до этого серым «блин», как по линейке, разделился на клетки – черные и белые. Это явление в природе называют мимикрией. Оно встречается не только у морских животных – вспомните хамелеона…

Иза ведет нас дальше.

– Угорь. Очень редкий житель Черного моря. Зато в Балтийском море угрей целые стада. По мокрой траве из водоема в водоем проползают до трех километров… Морской петух – царская рыба, очень редкая, очень вкусная… Рыба-игла, рыба-конек, ставрида, султанка, скаты. Посмотрите на тело скатов – сплошной плавник…

Поднимаемся вверх по ступенькам. Солнце, облака – полное впечатление, что побывал на дне моря. Радуешься, как мальчишка, первый раз побывавший в зоосаде. К сожалению, это пока единственный «подводный зоосад» на всю страну. ЕДИНСТВЕННЫЙ!

Чтобы понять, как это мало для богатой морями и реками страны, достаточно сказать, что в Японии 24 морских аквариума, во Франции – 12, в Америке – 56. Для ученых-ихтиологов, для студентов биологических вузов, для школьников аквариум – это живая лаборатория. В аквариуме можно читать популярные лекции, снимать любопытные фильмы. Наконец, жизнь подводного мира – увлекательное зрелище" для каждого. Не зря ведь с таким увлечением потянулась молодежь к подводному плаванию и к подводной охоте.

В Москве я говорил с известным океанологом, профессором Львом Александровичем Зенкевичем. Он считает, что мы могли бы иметь не только три-четыре больших аквариума со всем богатством животного мира морей и океанов. Небольшие, по типу севастопольского, аквариумы можно без больших затрат построить на наших крупных реках: на Волге, Енисее, Ангаре…

«Голубой континент» открыл свои двери перед учеными и спортсменами. Надо позаботиться, чтобы каждый любознательный человек мог заглянуть в интересный и пока еще малоизведанный подводный мир.

_{Севастополь. 30 октября 1960 г.}

Лесные встречи

Поляна Радости

У поляны названия не было. Назвали: поляна Радости.

Едешь по лесу – сумрачно, тихо. Дорога еле виднеется. Должно быть, в прошлом году последний раз тут проезжала телега. Колея забита прелыми листьями, высокая трава тянется к свету из колеи. Едешь час, два. Глаза уже просят простора, но по-прежнему к дороге теснятся сосны.

И вдруг – свет. Как в старинной высокой церкви, свет падает сверху косыми дымными полосами. Кидаешь сосновые иглы на полосу. Удивительно – не повисают. А ведь, кажется, должны бы закачаться, повиснуть на упругих солнечных струнах.

Теперь десяток шагов – и поляна. Озеро солнца. Все светлые зайчики по кустам, по веткам дубов и берез, по заросшей дороге сбежались из темного леса на эту поляну. Слились. И вот плещется среди леса теплое, звенящее озеро света.

Тонкий и дразнящий запах стоит над поляной. Лесник пошел привязать лошадь. Опускаюсь на землю… Вот он, родник аромата – скромный одинокий цветок с махровой головкой.

Белая таволга. Запах… И название – таволга…

Кладу в блокнот белый цветок. К зиме он высохнет, чуть пожелтеет. Уронишь каплю воды – и сразу рождается запах. Как будто ветер приносит в комнату запах ушедшего лета. Таволга.

Жил человек, назвавший первый раз это слово, увидел цветок и назвал. Удивительные слова: снегирь, берендей, Волга, иволга, таволга…

На поляне мы караулим оленей. Они должны появиться, как только солнце опалит верхушки осин. Садимся в кусты боярышника. Минуты жадного ожидания. И вот неслышно из-за березок выплыла голова. Голове вовсе не нравятся новые запахи на поляне. Шея струной, уши как два локатора, рога как у бронзовой статуи.

Не очень многие знают, как бьется сердце, когда в ста шагах видишь трепетных, готовых сорваться, огромных зверей. Все стадо идет за разведчиком. Двадцать четыре… Тридцать… тридцать девять голов. Матери зовут оленят:

– Э-эк!

Все стадо жадно щиплет траву. Два самца – рядом. Рога у самцов еще не созрели. Рога мягкие, чуть повредишь – брызнет кровь. К морозам окостенеют рога. Эти двое не будут уже, как сейчас, мирно пастись. Осенью на поляне услышишь стук рогов и воинственный рев. Самки будут так же равнодушно пощипывать траву.

Самок уведет победитель. Иногда победителей не бывает. Сцепятся рогами, и все – лисицы, сороки и сойки пируют на месте турнира. Теперь же все стадо набирается силы…

Ржет лошадь. Олени дружно поднимают головы.

– Снимайте, – шепчет лесник. – Вон ту самку и пацана… Потом расскажу почему. Снимайте!..

Затихающий топот и странные крики, будто стадо гусей вдалеке потревожили…

– Удалось… Этот пацан попал, брат, в историю… Весной еду мимо болота, слышу:

– Э-эк! Э-эк!

Остановил лошадь. В самой топи – олененок-малютка, дней четырех, не больше. Ножки увязли, а под живот кочка попала. Ни туда, ни сюда.

Олениха его зубами за шею пробует потянуть. Ничего не выходит. Вижу – помогать надо. Олениха от страха деру дала. Поднял олененка. Дрожит. Мать зубами загривок ему намяла. Набрал дегтю у колеса, смазал загривок. Беги! Где там!

Э, думаю, будет внуку подарок. Привез домой.

Ну, понимаете сами:

– Олешка! Олешка!

И спать уложит, и обед пополам делит, и дом для Олешки строить начал. Гляжу – заиграет…

– Давай, – говорю, – Санек, отвезем в лес…

Всю дорогу Олешка лежал, как пласт, ни звука. А к болоту подъехали – голову приподнял:

– Э-эк! Э-эк!

Выпустили. Сами в кусты схоронились. Минут десять кричал, топтался на месте. Слышим, ветки ломаются. Выскочила олениха к болоту. На губах пена, тяжело дышит. Рада, видать, до смерти, а не подходит – человеком пахнет от сына. Решилась, наконец, лизнула. И он к вымени губами припал… У него до сих пор, заметили, пятна от дегтя?..

Ночные друзья

Кирилл Сергеевич зажигает фонарь, кладет в карманы два ломтя хлеба, берет миску со щами. Осторожно закрываем калитку и ныряем под низкие ветки орешника.

Ночью лес очень похож на Кащеево царство. Корявые ветки лезут из темноты, норовя сдернуть шапку. Фонарик вырывает у ночи маленький мир, кишащий белыми мотыльками. А справа и слева, и сзади – плотная стена ночи.

Фонарь качается, качаются тени и вся ночная стена качается, валится на тропинку.

Днем я знаю тут каждое дерево. Сейчас все незнакомо. Лесная лягушка прыгает под ногами. Не наступить бы. В ночном лесу не удивишься, если лягушка превратится в царевну. А за тем пнем уж, конечно, прячется сам Кащей…

Кирилл Сергеевич ставит на землю фонарь, ставит миску со щами. Делает знаки: мол, то была только присказка.

– Тю-тю-тю!.. – Звуки, которыми кличут собак.

Тишина. Слышно – мнутся листья под чьими-то лапами. Они! Два светлых пушистых веретена вынырнули из темноты. Пружинами скачут около миски, прыгают, лижут руки Сергеичу. Дерутся, кажется, из-за мяса, попавшего в миску. Их можно погладить. Мурлычат. Снова прыгают… Наелись. Теперь можно и бабочек погонять. Бабочки летят на фонарь. Хвать! Хвать!

Бабочка нырнула в темноту – обескуражены: куда же делась? Сверкает «молния» – не путаются, видно, принимают вспышки за настоящую молнию.

…В апреле под кучей хвороста нашли шесть серых пушистых щенят. Волчата? Знатоки поглядели:

– Нет. У волчат зрачки круглые, а тут, как щелки. Лисята.

Двух лисят отдали юннатам, двух забрал аспирант из Воронежа – опыты делать. Двух Кирилл Сергеевич положил за пазуху:

– Попробуем подружиться…

Если быть ласковым, если под рукою иметь рожок с молоком, рыбешку, кусочки мяса, сахар, хлеб – лисята будут лизать вам руки, будут по пятам бегать. Если придумать имена и называть постоянно, ну, скажем, Люська и Рыжик – лисята будут знать свои имена.

Лес рядом, лисят дразнят запахи, лесные шорохи. Надо повести в лес. Рыжик в первый же раз землеройку поймал. Вырыл ямку и закопал – про запас. Люська выследила похоронку, разрыла и перепрятала. С каждым днем лисята все охотнее бежали в лес. В какой-то день совсем не захотели вернуться. Но дружба осталась. Уже три месяца каждый вечер друзья встречаются в Кащеевом царстве. Днем Люска и Рыжик держатся порознь, охотятся в дальних заповедных кварталах, а вечером – встреча в условном месте. Ужин. Игра…

Сегодня держатся осторожно. Вот Люська делает крут, нюхает землю и вдруг, гавкнув, скрывается в темноте.

– Тю-тю-тю!.. Нет, сегодня уже не придут.

Ваш след почуяла Люська – чужой человек. Кроме меня, еще Игната Игнатыча знают…

Охотник Игнат Игнатович Ковалевский живет по соседству с Кириллом Сергеевичем. Он встретил нас у калитки:

– Ну как?..

На бревенчатой стенке пристроен олений рог. Вешаем на него фонарь, открываем окно. До полуночи лесной разговор. До полуночи у фонаря вьются мохнатые белые бабочки…

Иванок

Осенью голод гонит синиц из лесу поближе к жилью человека. Но и тут в морозную зиму многие гибнут. Не помню, в каком году выдался суровый снежный февраль. Избы позаносило по самые крыши. Потом сразу оттепель, потом мороз. Сугробы как будто стеклом полили. На сверкавших, как бусы, ветках березы сидела стайка синиц. И вдруг по ветру понесся зеленоватый пух. Минута – одной синицей стало меньше на ветках. Через час повторилась та же история.

Окоченевшие от голода и мороза синицы, как разбойники, бросались на ослабевших подруг.

Пока я прилаживал к веткам крышку почтового ящика, пока добывал крошек из семечек, синицы атаковали третью ослабевшую жертву. Но ослабевший оказался находчивым, он быстро нырнул в открытые сени. Иванок прожил в комнате до тепла, а потом как ни в чем не бывало вернулся в стаю.

Этот случай я вспомнил недавно. Пили чай.

В чашке осталось варенье. Открыл окно и поставил блюдечко на завалинку. Не успел развернуть газету, вот он – иванок! Каждое утро пили чай на кордоне. Каждое утро прилетал иванок…

Зимой любой мальчишка может открыть у окна птичью столовую. Кусок фанеры с бортиками, горсть крошек и семечек каждое утро – и птицы будут кружиться у ваших окон. Весною птицы заплатят вам песнями.

_{Воронежский заповедник. 11 ноября 1960 г.}