Текст книги "«Евросоюз» Гитлера"

Автор книги: Васильченко Андрей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Что же происходило в Третьем рейхе, пока Муссерт активно пропагандировал среди своих соотечественников идею «Европейского союза», в котором Голландия якобы должна была получить автономию? Рейхсфюрер СС рассматривал голландцев всего лишь как человеческий материал, с одной стороны пополняющий ряды частей ваффен-СС, а с другой стороны содействующий выполнению демографических задач. Одновременно с этим имперский комиссар Зейсс-Инкварт, управлявший оккупированной Голландией, получил от Гитлера «добро» на то, чтобы голландские территории постепенно «интегрировались» в состав рейха. Выглядело так, что Муссерт просто-напросто не хотел замечать очевидного. Более того, 10 декабря 1942 года он представил на рассмотрение Гитлеру свой очередной геополитический проект! На этот раз речь шла о «Европейской Федерации». В ответ Гитлер открыто заявил о том, что Голландия и Бельгия никогда не получат автономии, но станут частями унифицированного рейха, «который будет много сильнее, нежели какая-то федерация».

Впрочем, Муссерт слышал только то, что хотел слышать, а именно слова о «политике дружбы». От него отворачивались как сторонники автономии, так и радикалы из его же собственной партии. Но даже это не смущало Муссерта. 22 июня 1943 года он громогласно заявил: «Все – для германского сотрудничества, ничего – для пангерманизма!» Сторонники «Европейского союза» из числа голландских коллаборационистов, присутствовавшие в зале, буквально зашлись в радостных криках и овациях. Несмотря ни на что, Муссерт продолжал надеяться на автономию и «равные права». Ответ из Берлина не заставил себя ждать. 8 июля 1943 года Муссерта вызвали «на ковер» к рейхсфюреру СС Генриху Гиммлеру. В кабинете у шефа «черного ордена» голландцу весьма недвусмысленного дали понять, что «партикуляристские идеи будут выжигаться огнем». Казалось бы, в сюжете о голландских коллаборационистах и их надеждах на автономию в рамках «Европейского союза» можно было поставить точку… Но нет.

Никак не желавший расставаться с геополитическими иллюзиями Антон Муссерт осенью 1943 года направил Гитлеру очередной меморандум. Этот документ больше напоминал какое-то заклинание человека, старательно не желавшего воспринять реалии действительной жизни: «Полагаю, что идущая от победы к победе Германия употребит свою власть для того, чтобы объединить Европу, а не для того, чтобы порабощать народы, ущемляя их суверенные права». После подобных заявлений в Третьем рейхе решили перейти от слов к делу. Непонятливый коллаборационист был взят под домашний арест. Под конец войны ему было предложено пойти добровольцем в состав вермахта, чем он и воспользовался. 7 мая он был взят в плен в Гааге, а год спустя расстрелян.

Последнюю попытку отстоять свои наивные идеи Антон Муссерт предпринял 1 декабря 1944 года, когда всем было ясно, что Третий рейх проиграл войну. Именно тогда в характерной для него манере Муссерт направил Гитлеру очередной (на этот раз последний в его жизни) меморандум. Документ имел характерное название «Ядро Европы. Военно-экономический союз европейских наций». В частности, в нем говорилось: «Целью формирования ядра Европы является сотрудничество европейских наций в военной и хозяйственной сферах. Указанное сотрудничество может быть налажено только тогда, когда каждая из наций осознает, что объединение является жизненной необходимостью для каждого из европейских народов». И далее: «Союз не может быть навязан народам со стороны Берлина, но, напротив, сами народы должны выйти с этой инициативой к Берлину. Фюреру должно быть предложено сформировать ядро Европы, союз, в котором немецкий народ займет самое достойное место. Так как Нидерланды, вне всякого сомнения, принесут самую большую жертву на алтарь сооружаемого союза, ибо придется отказаться от заокеанских интересов, то было бы вполне логично, чтобы инициатива создания союза исходила именно от голландцев. Церемония создания союза может быть проведена в одном из дворцов Гааги».

Идеи коллаборационистов были услышаны, хотя и после того, как большую часть из них либо повесили, либо расстреляли. Не забыли и про дворцы Гааги. Расположенный в этом голландском городе международный трибунал настойчиво создает видимость правосудия. Хотя большинство из европейских политиков, столь ратующих за «список Магницкого», никак не хотят увидеть, что в Гааге в свое время при странных обстоятельствах погиб глава суверенного государства – Слободан Милошевич. Однако европейским политикам не впервой прибегать к практике двойных стандартов. Этому они научились еще у первых носителей идеи «Европейского союза» – европейских коллаборационистов, а проще говоря, пособников оккупационных властей. Именно они заклинали Третий рейх как «гарант взаимного уважения и взаимопонимания европейских народов»; именно они вынашивали идеи объединенной Европы. Стоит ли удивляться тому, что созданный по макетам национал-социалистов и фашистов «Европейский союз», несмотря на заявляемую либеральность, все чаще и чаще демонстрирует публике склонность к тоталитарным методам решения проблем. Как показывает жизнь, история не учит многих из тех, кто намеревается делать политику. Сторонники евроинтеграции не хотят видеть реалий жизни; они поднимают на флаг некий умозрительный евро-образ, который не имеет ничего общего с действительностью. Пример голландского (собственно, как и всего европейского) коллаборационизма демонстрирует нам редкостную смесь глупости и наивности, за которые потом приходится расплачиваться не только позволившим себе эти негативные качества людям, но и целым народам.

Французский коллаборационизм, ставший фактически именем нарицательным, отнюдь не ограничивался только представителями вишистского правительства. Это понятие распространялось также на известное количество политических партий и группировок, настаивавших на активном сотрудничестве с оккупационными властями. Несмотря на определенные различия в своих идеологических установках, все эти организации были едины в стремлении включить Францию в организм «Новой объединенной Европы». Это была идея-фикс. Ею были одержимы и французские националисты, и французские фашисты, и французские национал-синдикалисты. Их вовсе не смущало, что они призывали к сотрудничеству со страной, которую еще некоторое время назад считали самым страшным и самым заклятым врагом Франции. Собственно, в этом и состояла суть французского коллаборационизма. В особенности была показательна позиция французских фашистов, полагавших себя последними носителями наднациональной идеологии – настолько наднациональной, что они были готовы к союзу с некоторыми из коммунистов. Дистанцируясь от буржуазных националистов и восхищенных французской государственностью правых политиков, они полагали военное поражение своей страны не слишком большой ценой, если бы в итоге оно привело к торжеству универсального европейского фашизма. Опять же многие из французских фашистов, невзирая на многочисленные противоречия, выражали редкостное единство относительно того, что вишистское правительство слишком медленно «налаживало сотрудничество с Берлином». Идеи объединенной Европы проповедовались в «Национально-народном единстве», «Партии французского народа», «Партии францистов», «Социально-революционном движении за национальную революцию». Эти организации пытались играть роль не только во внутренней жизни Франции, но и во внешней политике.

Сразу же оговоримся, что большая часть идеологических представлений французских коллаборационистов оказалась иллюзией. Они заблуждались насчет того, что в Берлине жаждали увидеть французское правительство, представлявшее интересы большинства политических группировок. Немецкие дипломаты получали из Германии тайные приказы любыми силами препятствовать складыванию на французской территории объединенного политического фронта. Гитлер и Риббентроп предпочитали, чтобы Франция раздиралась внутренними политическими конфликтами, а все группировки коллаборационистов находились бы в неизменной борьбе друг с другом. Немецкий посол Отто Абец 19 ноября 1942 года поспешно телеграфировал в Берлин, спеша сообщить о том, что ему удалось уговорить отказаться от политического сотрудничества с другими французскими фашистами лидера «Партии французского народа» Жака Дорио (к слову сказать, некогда бывшего активным коммунистом). В телеграмме, в частности, сообщалось: «Если нам и пришлось согласиться на создание единого политического блока, тем не менее мы должны избегать признания, что политическая инициатива находится в руках у влиятельной группировки Дорио, так как его формальная победа могла бы привести к восстановлению Франции, ее объединению и преобразованию в национал-социалистическом духе».

Приведенная выше цитата с предельной ясностью демонстрирует, что германские политики допускали возникновение на оккупированных территориях идеологически родственных национал-социализму групп только в том случае, если подобное развитие событий не угрожало геополитическому диктату Берлина. Однако французские коллаборационисты наивно полагали, что в рамках «Новой объединенной Европы» их стране удалось бы сохранить свой суверенитет, что никак не входило в планы Третьего рейха. Но тем не менее до поры до времени французов предпочитали держать в неведении. Только этим можно объяснить тот факт, что Жак Дорио 25 мая 1941 года в своем выступлении заявлял о целостности Франции и рамках руководимой Гитлером Европы: «После 1919 года у Европы не могло быть 20 лет спокойствия, так как с Германией обошлись жестоко и несправедливо. В 1941 году Европу могла бы постичь та же самая судьба, если бы Францию оскорбили и поработили».

Когда Германия напала на СССР, то французские фашисты, собственно, как все остальные коллаборационисты, увидели в этой агрессии возможность создания объединенной Европы. Жак Дорио приветствовал идею использования на Восточном фронте добровольцев из числа французов, голландцев, валлийцев, фламандцев, скандинавов и многих других. Именно этих вояк из состава частей вермахта и ваффен-СС он полагал представителями «новой объединенной Европы, которые могли бы стереть старые континентальные границы». Однако ни Дорио с его «пролетарским фашизмом» и идеей «братской Европы, объединенной окопной аристократией», ни политиками из Виши не было позволено начать на практике объединение Европы. Пропагандистская патетика вовсе не должна была перейти в плоскость практических решений.

Секретарь «Партии французского народа» Виктор Бартелеми, в отличие от Дорио, со скепсисом относился к идее объединения Европы под патронажем Германии. Осенью 1944 года Бартелеми выпустил специальное обращение, в котором перечислил все причины того, почему европейцы окончательно отвернулись от германских национал-социалистов. В частности, был упомянут отказ от лозунга «ни побежденных, ни победителей», а также сознательное следование репрессивно-реакционным курсом вместо того, чтобы заняться претворением в жизнь «революционной политики». Однако в том же самом 1944 году значительная часть активистов «Партии французского народа» предпочла скрыться на территории Германии. Это были те, кто продолжал верить в миф об «объединенной Европе», а потому наивно полагал, что еще можно победоносно вернуться во Францию. Более того, между французскими коллаборационистами и немецкими дипломатами шла своего рода шахматная игра, в которой разыгрывались посты и сферы влияния в послевоенной Франции. И это в то время как войска западных союзников уже были в Париже!

29 августа 1944 года Дорио вел переговоры с Риббентропом, в ходе которых министр иностранных дел Третьего рейха обещал, что «за исключением Эльзас-Лотарингии Франция после окончания войны сохранит свою территориальную целостность». Одновременно Луи Франсуа Селин, известный литератор, придерживавшийся анархо-фашистских взглядов, констатировал: «Вся Европа в заднице! Именно в заднице!» В то же самое время газеты французских коллаборационистов, на этот раз издававшиеся уже на территории рейха, продолжали заклинать «Новую Европу». Тревожным эхом стали доходить до Германии сведения, что во Франции казнили ориентированных на Германию интеллектуалов Жоржа Сори и Поля Ша – они как раз были ярыми поборниками «объединенной Европы».

Даже когда не осталось никаких сомнений в том, что Германия проиграла войну, французские коллаборационисты, скрывавшиеся на стремительно сокращавшейся территории рейха, предпочитали лелеять свои несбыточные мечты. Например, в январе 1945 года из беглых французов был сформирован так называемый «Французский освободительный комитет». В учредительном манифесте этой марионеточной организации можно было прочитать: «Мы намереваемся вновь завоевать независимость нашей страны. Мы сражаемся за европейское пространство, которое является жизнеспособным и которое обеспечит существование нашего народа. Мы выступаем за объединенную Европу, которая способна нанести поражение большевизму». Как видим, «объединенная Европа» стала лозунгом «последнего часа» – пропагандистской уловкой, призванной хоть как-то продлить агонию Третьего рейха. Но Дорио словно не желал видеть этого. В феврале 1945 года он даже умудрялся подводить первые итоги деятельности возглавляемого им комитета. В частности, он подчеркивал, что Берлин гарантировал территориальную целостность «союзной рейху Франции» (!!!). Затем он вновь высказывался за «объединение континента через почтение к историческим традициям западных народов». Статья с этими словами вышла в коллаборационистских газетах 22 февраля 1945 года. Ирония судьбы заключалась в том, что именно в этот день Дорио погиб во время авиационного налета.

Иллюзии относительно «объединенной Европы» испытывал не только Дорио, но и его давнишний конкурент, руководитель коллаборационистской партии «Национально-народное единство» Марсель Деа. Некогда он был радикальным социалистом, но затем перешел в лагерь приверженцев еврофашизма. Марсель Деа считал необходимым сформировать объединенную авторитарную Европу, в которой Германии отводилась особая миссия. В августе 1940 года Деа написал в одной из статей: «Германия должна перейти от войны к миру, от захватов – к сотрудничеству, от гегемонии – к договорным отношениям. Поскольку военная победа является самой неоспоримой из побед, то она сделала Германию повелительницей континента, что возлагает на нее особую миссию. Она должна повести Европу за собой. Сила победы дает не только права, но и налагает обязанности».

Подобно большинству французских коллаборационистов Марсель Деа выступал за объединение Европы, которое должно было произойти при условии «сохранения национальной особенности народов, без противопоставления одной нации другой». Будущую континентальную организации Марсель Деа называл «Европейским сообществом». В предполагаемом им сообществе Франция должна была обрести новый суверенитет. Как ни покажется странным, но среди коллаборационистов были весьма популярны панъевропейские идеи довоенного периода. Именно этим можно объяснить конструкции Деа, которые мало напоминали идеи Гитлера о «новом пространстве». В частности, глава коллаборационистского «Национально-народного единства» писал в одной из статей: «Наступит момент, когда отдельные нации сольются в одно сообщество, когда они плотно прилягут друг к другу как обтесанные камни. Конструкцию этой объединенной Новой Европы можно сравнить с прекраснейшим средневековым собором».

Секретарь все того же «Национально-народного единства» Жорж Альбертини также придерживался идей «Европейского сообщества», в котором якобы все народы должны были сохранить свои особенности. Столь наивное понимание «новой Европы» он изложил в конце 1943 года в одной из газетных статей. В ней он сообщал: «Принимая во внимание, что на конференции в Москве три державы заявили о своем империализме, Новая Европа будет просто призвана уважать интересы наций. Их противостояние спровоцировало в Европе XIX–XX веков несколько крупных конфликтов. Но тем не менее Европа – это слишком древняя территория, на которой сложилось слишком много национальных особенностей. Первое условие – Европа не мыслима без Германии, без Сербии или без Бельгии».

Намерение поддержать Третий рейх во имя строительства «справедливой Европы» – это была либо самая великая глупость, либо самая великая подлость, на которую только мог быть способен молодой политик. Однако многие из французских интеллектуалов заняли именно такую позицию. Они хотя и не принадлежали к какой-то конкретной коллаборационистской партии, но тем не менее рассматривали военное поражение своей страны как предпосылку для строительства «общей Европы», в которой «за борт оказались бы выкинуты все устаревшие структуры и понятия». Немецкая оккупация как бы втягивала Францию в «континентальный блок», в котором она получала особую миссию. Такую мысль высказал Эдуард Винтермайер в своей книге «Европа на марше», которая была издана во Франции в 1943 году. На ее страницах он писал: «Чтобы действительно участвовать в европейском развитии, Франция должна снизойти до уровня истинных и первичных качеств ее народа. Повторное и повсеместное пробуждение сил народа позволит создать Новую Францию в Новой Европе. Если мы будем действовать подобным образом и только так, то сможем связать свое будущее со всем тем, что является истинными ценностями нашего прошлого… Мы не сможем отказаться от этого ни во имя себя, ни во имя Европы. После выбора нового пути французскому народу предстоит объединиться с Новой Германией, что в итоге и породит Новую Европу».

Как видим, рецепт создания «Европейского союза» через объединение и примирение Германии и Франции был выдуман вовсе не гражданскими политиками послевоенного периода, а коллаборационистами периода оккупации. Собственно, и многие из ныне популярных лозунгов были порождены в той же среде в то же самое время. Например, это относится к фразе немецкого профессора Вильгельма Гримма, ставшей весьма популярной у французских коллаборационистов: «Германия – наше Отчество, Франция – ваше Отечество, Европа – наше общее Отечество». Подобные идеи не просто вдохновляли, а буквально зажигали сотрудничавшего с немецкими оккупационными властями Франсиса Делязи. Входивший до войны в синдикалистские и панъевропейские кружки, он рассматривал Вторую мировую войну как своего рода повторение революционной войны 1792 года, которая раз и навсегда изменила европейский континент (а в итоге европейская интеграция – что при Наполеоне, что при Гитлере – оказалась лишь основой для агрессии в отношении России – наверняка, это удел всех евроинтеграций, собственно, как и их бесславная кончина). Подобные идеи он изложил в книге «Европейская революция», которая увидела свет в Париже в 1942 году. Год спустя он была переведена на немецкий язык и переиздана в Берлине. Что же так заинтересовало немецких политиков в творчестве французского писателя? Он предлагал создать что-то вроде Соединенных Штатов Европы, опирающихся на экономическую базу, а именно общую валюту, унифицированные зарплаты и общий уровень жизни. Впрочем, в самой Германии эти идеи были нужны не для реализации, а для манипулирования оккупированными территориями. Зачем применять силу, если есть ослик, который сам охотно бежит за недоступной морковкой?

Глава 10.Еврофашизм для Евросоюза

Как ни покажется странным, но в научных кругах до сих пор нет устоявшегося и общеприменимого определения фашизма. Пожалуй, причина этого кроется в том, что многие историки, равно как и политологи, склонны видеть в фашизме сугубо шовинистическую (то есть предельно националистическую), но никак не транснациональную модель идеологии. Однако в свое время многие из теоретиков европейского фашизма, например, англичанин Освальд Мосли и француз Пьер Дрие ла Рошель полагали, что эпоха традиционного национального государства ушла в прошлое. Во время гражданской войны в Испании (с 1936 по 1938 год) – а у Дриё ла Рошеля и Муссолини уже в их восприятии Первой мировой войны – и связанной с ней интернационализацией вооруженных сил (на франкистской стороне в том числе) правые европейские интеллектуалы задумались над тем, чтобы трактовать фашизм как двигатель общеевропейской трансформации, в которой нации путем специфических для каждой страны «фашистских революций» смогли бы создать «третий бастион», способный противостоять США и Советскому Союзу, провозглашенным «материалистическими сверхдержавами»

Еще в январе 1921 года Муссолини заявил: «Либо политике и жизни в Европе удастся достичь единства, либо ось мировой истории окончательно сместится по ту сторону Атлантики, и с той поры Европа будет играть лишь второразрядную роль в истории человечества». Различные представители праворадикальной интеллигенции при этом понимали фашизм в первую очередь как всеохватывающее восстание против материализма и рационализма, как борьбу против буржуазного декаданса, беспомощности парламентской демократии, которая была не в состоянии решить социальные и национальные проблемы европейских государств.

Общим для теоретиков еврофашизма было то, что защита коренных народов Европы была для них абсолютным приоритетом и что Европа – в духе трактовок Карла Шмитта – представлялась им «большим пространством», в дела которого не должны были вмешиваться все прочие державы мира. При этом корпоративная экономическая система должна обеспечивать экономическое удовлетворение спроса и воспрепятствовать тому, чтобы «Старый свет» деградировал до американского рынка сбыта, тогда как форсируемое классовое примирение по всей Европе путем долевого участия рабочих в доходах предприятий должно было лишить почвы коммунистическую риторику классовой борьбы. Еврофашистские тенденции в межвоенное время существовали во многих праворадикальных движениях Европы, однако в этом-то как раз и состоит основная проблема: не существовало международной организации, которая, подобно Коминтерну, определяла бы единое направление деятельности и утверждала общую программу. Идеологические различия между отдельными странами поразительно велики, и в особенности расовый вопрос становится важным конфликтным моментом. Если испанские фалангисты Хосе Антонио Примо де Риверы считали расовый вопрос не существующим, так как испанская нация для них была историческим образованием, а не расовым или лингвистическим, то другие фашистские движения Европы, например скандинавские, с 1933 года все больше ориентировались на германский национал-социализм. По этим причинам еврофашизм на протяжении многие лет оставался лишь интеллектуальной разновидностью фашизма.

Тем не менее стремления придать еврофашизму организационную и программную оболочку имели место с различных сторон. Первый конгресс еврофашистов прошел 16–17 декабря 1934 года под девизом: «Универсальный фашизм». Мероприятие состоялось в швейцарском городке Монтрё на Женевском озере с участием представителей четырнадцати стран. Среди приглашенных гостей были, например: движение «Национальный фронт» во главе с отставным военным Артюром Фонжалла (1875–1944), представители австрийского «австрофашистского» Хаймвера («отечественной самообороны»), ирландские «синие рубашки», бельгийцы, греки, норвежцы, голландцы, румынские гвардисты, посланцы Муссолини и различные французские группы, в том числе «франсисты» Марселя Бюкара. Надо сразу же оговориться, что еще в ноябре 1932 года состоялся Европейский конгресс в Италии, но он не носил четкого фашистского характера, потому что большинство участников представляли националистические и либерально-консервативные круги своих стран. Например, тогда среди участников можно было встретить Пьера Гаксота, Стефана Цвейга и Ялмара Шахта.

Если говорить о мероприятии 1934 года, то представители испанской «Фаланги» вначале отказались от приглашения. Они полагали себя национал-синдикалистами, а потому дистанцировались от фашизма. Но затем они все-таки послали своих представителей в Швейцарию. Полная перемена взглядов среди фалангистов произошла только в годы гражданской войны. Первоначально фалангисты не были последовательными сторонниками мятежного генерала Франко. Большое значение придавалось акцентированию того, что фалангизм якобы был сугубо испанским явлением. Это было защитной позицией, продиктованной желанием считаться чем-то исконно своим, самостоятельным, органически выросшим из испанской истории, а вовсе не простой копией фашистской Италии, как звучало в обвинениях в адрес фалангистов со стороны республиканцев и левых.

На швейцарский съезд еврофашистов представители национал-социалистической Германии и вовсе не прибыли. Принимая во внимание весьма напряженные отношения между нацистской Германией и австрофашистской Австрией, которую поддерживала фашистская Италия, в Третьем рейхе в те дни слово «фашист» обладало явно негативным контекстом. В итоге всем делегатам становится понятно, что «черного интернационала» как некой альтернативы Коминтерну создано не будет. Основанные в Италии «Комитеты универсализации опыта Рима» явно не могли претендовать на эту роль. В итоге на пленарных заседаниях было выработано три «еврофашистских принципа»:

– «борьба европейской молодежи против коммунизма и капиталистического эгоизма»;

– «распространение корпоративизма»;

– «уважение к национальным особенностям народов».

После этого разочарованный Муссолини отказался от проекта по созданию «Соединенных Штатов Европы», хотя в 1935 году прошло еще два еврофашистских конгресса: в Париже и Амстердаме. Однако после 1938 года многие фашистские движения все больше и больше оказываются под растущим влиянием германского национал-социализма. Итальянский фашизм утрачивает свое былое влияние. Лишь в 1942 году в Италии возникнет план по созданию «Панъевропейской федерации фашистских наций». В 1943 году в одном из пунктов «Веронской программы» эта федерация будет обозначена как долгосрочная цель. В этой программе констатируется, что нужно создать европейское сообщество в форме конфедерации всех стран, которая преодолеет капитализм и войны за изменение границ и этим принесет в Европу благосостояние, свободу и безопасность.

Среди многочисленных националистических движений межвоенного периода британские фашисты во главе с Освальдом Мосли всегда стояли особняком. Мосли происходил из аристократической семьи англо-ирландского происхождения и получил хорошее образование в различных элитных учебных заведениях. В годы Первой мировой войны он стал офицером только что созданных Королевских ВВС, однако за год до окончания войны вынужден был из-за ранения оставить военную службу. Освальд Мосли добился известности в Великобритании, когда в 1918 году он как самый молодой депутат от Консервативной партии («тори») оказался в составе парламента. Однако Мосли был категорически не согласен с английской политикой, которая проводилась на территории Ирландии. В те дни так называемые «черно-пегие» – добровольческие отряды из недавно демобилизованных британских солдат – безжалостно расправлялись со сторонниками независимости Ирландии, что происходит без каких-либо возражений и критики со стороны правительства и парламента. Жесткая критика Мосли в адрес молчаливо допускающего это партийного руководства приводит к его разрыву с консерваторами.

Два следующих депутатских срока он проводит в составе парламента как представитель независимых политических сил. И только после этого он присоединяется к «неврожденной» Лейбористской партии. В 1924 году Мосли завоевывает Бирмингем, некогда являвшийся оплотом консерваторов. Однако, назначенный уже в 1929 на пост младшего министра – без конкретной области деятельности, он не может осуществить в этом правительстве давно лелеемую им экономико-политическую программу – «Бирмингемские предложения». Прежде всего Мосли волновала массовая безработица, а потому он был вынужден подать в отставку. В 1931 году он основывает «Новую партию», но проект оказался неудачным – его детище потерпело на выборах сокрушительное поражение. После этого он как «патриотично настроенный социалист» направляется в Италию Муссолини, откуда возвращается фанатичным приверженцем фашизма, стремясь теперь к подобной модели и для Великобритании.

В 1932 году Освальду Мосли удалось объединить наибольшие фашистские и профашистские группы в «Британский союз фашистов». На пике своей организационной активности, которая пришлась на 1938 год, в союзе состояло около 45 тысяч человек. В географическом плане оплотом «Британского союза фашистов», где располагалась штаб-квартира организации – «Черный дом» – был Челси. Также Мосли был очень влиятелен в лондонском Истэнде, районе, населенном преимущественно рабочими. Там в 1937 году на выборах «Британский союз фашистов» получил 19 % голосов. Тем не менее «черные рубашки» Мосли не попадают в Палату общин, так как британское мажоритарное ограничительное избирательное право (Вестминстерская система) сильно ограничивало прохождение в парламент малых партий. Так как во время Второй мировой войны Мосли попал под подозрение как потенциальный пораженец, то он, страстный противник войны, вместе с 800 своими товарищами был интернирован правительственными войсками. После войны Мосли основывает Юнионистское движение и открыто требует создания «государства Европа». Эту свою мысль Мосли выводит из двойной угрозы Европе со стороны и Запада и Востока, причем он понимал свои идеи не как решительно антисоветские и антиамериканские, а как «трезвое восприятие действительности». Согласно теории Мосли только при четком разделении блоков и создании объединенной Европы возможен стабильный мир в многополярном мире.

Чтобы предотвратить дальнейшую культурную американизацию Запада должна быть сотворен новый этнос – «Нация Европа». В этом едином европейском государстве Мосли видел отнюдь не эквивалент американской концепции «плавильного тигля», наоборот, только такое единое государство, на его взгляд, смогло сохранить и развить силу автономных, национальных европейских культур, благодаря чему Европа якобы будет спасена от «всеобщего нивелирования и смешения».

В своих публицистических произведениях – наряду с программной книгой «Я верю в Европу» («Мировая альтернатива»), «Мы живем завтра», «Европейский социализм» вплоть до его автобиографической работы «Моя жизнь» Мосли разрабатывал идею европейского государства в европейско-африканском экономическом пространстве («Еврафрика»), которое в будущей глобальной экономической борьбе и борьбе за ресурсы могло бы гарантировать европейцам возможность мнимое независимое существования и преодолело бы «безумные» братоубийственные войны.