Текст книги "Под чужим именем"

Автор книги: Валерий Горшков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– После дождей у нас всегда ужас! Сплошная глина! Уж лучше пешком, до станции или шоссе… – почуяв слабину в голосе чекиста, мгновенно и совсем не по теме затараторил Ботаник.

Капитан недовольно сдвинул кустистые брови, вопросительно таращась на тщедушного профессора. Но Сомов уже исправился:

– Умывальник летний там, на березе. – Леонид Иванович указал через окно на дальний конец двора. – Там и мыло, даже зеркала кусочек есть. Вода в колодце.

– Не пойму я тебя, Сомов, – ухмыльнулся капитан. – Тебе государство на Васильевском острове, считай, – в самом центре Ленинграда, комнату выделило, аж целых семнадцать метров. Всего три семьи соседей. Другой бы от счастья прыгал, а ты добровольно в этом говне плаваешь. Как свинья. М-м?

– Мне трудно в городе. Сердце частенько пошаливает. Это наследственное. Вот и приходится, – Сомов показал глазами на сарай, – всю жизнь заниматься лечебной физкультурой. Чтобы раньше времени не окочуриться. Даже вон спортивный уголок свой собственный в старом сарае соорудил. Только это лет семь назад было… Теперь… Я уж и забыл, чем гантели поднимают. Совсем расклеился…

– А я без гирек не могу! – довольно расправил широкие плечи Береснев. – Каждое утро две полуторапудовки в руки – и тридцать раз! – сообщил не без хвастовства чекист.

– Завидую вам, – грустно улыбнулся Леонид Иванович. Где-то в самом дальнем уголке темных зрачков Ботаника плясали невидимые чекисту лукавые огоньки. – Для меня теперь единственные спортивные снаряды – это банька на березовых дровах раз в неделю и книги…

Береснев, фыркнув, убрал пистолет в кобуру, скривил губы и мысленно выругался: «Ботаник, бля!.. Жаль, Корсака, гниды вражеской, в развалюхе не оказалось. Ну, да фиг с ним. Никуда не денется. Некуда ему бежать. Некуда спрятаться. Кто он в этом мире? Без родственников, без друзей, без денег, без документов и без будущего? Ноль. Вот мы его на ноль-то и разменяем!»

На то, чтобы хоть кое-как обмыть лица и привести в более-менее надлежащий вид форму, у скучковавшихся вокруг колодца бойцов НКВД ушло не меньше четверти часа. Все это время первым почистившийся и умывшийся капитан стоял у крыльца, покуривая расторопно предложенные профессором дорогие папиросы «Герцоговина Флор», и трепал ему нервы. Получая от процесса унижения свое особое удовольствие, Сомов терпел, ожидая, чем все закончится. До сих пор не было ясности – заберет его с собой капитан в Ленинград, арестует или оставит?

Не забрал. Ограничился грубыми угрозами и требованием под страхом сгнить в лагере немедленно нейтрализовать Корсака в случае его появления в Метелице – хотя бы дубиной по голове, – связать и поставить в известность местного милиционера, проживающего в соседней деревне, в трех километрах. А тот уже передаст куда следует…

В последний раз смерив согбенного бородатого Ботаника уничижающим тяжелым взглядом, капитан Береснев запрыгнул в кабину развернувшегося на сто восемьдесят градусов грузовика, солдаты влезли кузов, и группа захвата, несолоно хлебавши, тронулась в обратный путь. Стоящий возле крыльца Сомов проводил чекистов незаметной даже с расстояния в пять шагов презрительной ухмылкой. Не верил до сих пор, что обошлось. Что успел вовремя заметить буксующий на холме грузовик. Что солдаты не нашли Славу. А его самого не забрали.

Глава 8

Когда грузовик скрылся за гребнем горушки и вдали стих гул его двигателя, Леонид Иванович не поленился пешочком прогуляться по раскисшей обочине на вершину холма и лишь там, окончательно убедившись, что опасность миновала, трижды перекрестился и вернулся обратно. Однако во двор дома заходить не стал – обошел забор вокруг, попутно подняв из травы два первых попавшихся на глаза камешка, размером с грецкий орех каждый. Через им же самим выкашиваемую каждый год прогалину в невысоких еще молодых камышах вышел на небольшой песчаный пятачок речного берега, сбросил с ног ботинки, закатал штанины, вошел по колени в теплую, словно парное молоко, слегка попахивающую ряской коричневатую воду и, опустив в нее руки, несколько раз постучал камнем о камень. Да не просто так, хаотично – тук-тук-тук, – а с умыслом, заковыристо. Знал, что под водой стук камней друг о дружку слышен на расстоянии нескольких десятков метров. И что опытные пловцы, какими являлись так боготворимые Сомовым окинавские ниндзя, долгими часами пребывая в подводной засаде и дыша через сухую полую трубочку, именно таким образом общались между собой – стуком камня о камень. Используя для передачи сигналов известную лишь им одним собственную «азбуку Морзе».

Постучав трижды подряд, с интервалом в несколько десятков секунд, Леонид Иванович огляделся. Прислушался. Тишина. Только шелест ветра в прибрежной траве. Ни одна травинка не шелохнется отдельно от остальных. Вот же, пацан! Играть в прятки вздумал, на радостях, что все закончилось благополучно. Какой же он, Славка, еще мальчишка. Несмотря на все те жестокие испытания, которые выпали на его долю за последние сутки и которые отныне – и навсегда – круто изменили его спокойную и размеренную жизнь…

Простояв в неподвижности еще с минуту, Леонид Иванович выбил камушками под водой настоящую барабанную дробь, по параболе бросил их один за другим в воду, направо и налево, чтоб упали с максимальным плюханьем, развернулся и направился назад к дому… И тут же остановился, встретившись глазами с бесшумно подобравшимся почти вплотную Славой, как ни в чем не бывало сидящим на корточках на берегу, позади сэнсэя. В руке Корсака была зеленая пустотелая трубочка – нижняя часть молодого камышового побега. На груди поблескивал кулон.

– Все в порядке, Иваныч? – спокойно спросил Слава. Но уголки его губ все-таки предательски подрагивали. Гордость собой, а точнее, вдруг неожиданно пригодившимся, крайне специфичным навыком из арсенала японских воинов, на изучении которого некогда так рьяно настаивал Сомов, буквально распирала Корсака.

– Как в аптеке, – буркнул, качая головой, профессор. – Как самочувствие? Голова не кружится?

– Странно, но я довольно быстро успокоился. Пульс вошел в норму. Я даже чуть не уснул там. – Корсак выпрямился в полный рост и кивнул в сторону речушки. – А потом к шее пиявка присосалась… Гадина. Поганое ощущение. Иваныч?

– Я за него…

– Прорицатель сказал бы – и то не поверил. – Глаза Славы светились. – В тридцать седьмом году в России, в Ленинградской области. В той самой речке, где тренировался. С ума сойти. Как любил выражаться мой сокурсник Ершов: «Жизнь – прекрасна и удивительна, но гораздо более удивительна, чем прекрасна».

– Удивление здесь ни при чем. Помнишь, что я тебе говорил о подобных случаях, еще три года назад? Бесполезных навыков в повседневной человеческой жизни не существует в принципе. К чему бы они ни относились – к знаниям об устройстве автомобильного двигателя, старинным приметам погоды или вышиванию крестиком. Учиться нужно всегда, всему, непрерывно. Не насилуя себя, часто – не углубляясь в детали, но мотая на ус самое основное. Особенно это касается навыков выживания в экстремальных ситуациях. Вспомни, что ты сказал мне, когда я впервые предложил тебе попробовать себя в роли «Затаившегося крокодила»? А представь себе, что сейчас не конец мая, а октябрь? И вода – плюс пять градусов…

– Я был неправ, Иваныч. Сто раз неправ. – Слава, хромающий вслед за Сомовым к задней калитке, так расчувствовался, что обнял своего учителя. Остановил. Ткнулся лбом в лоб: – Спасибо тебе, сэнсэй. Спасибо тебе огромное, Иваныч. За то, что ты есть такой. За то, что мы однажды встретились и подружились. За то, что благодаря тебе я иначе взглянул на мир и… только что вот сейчас остался жив. Спасибо.

– Все в порядке, Слава. – Ботаник мягко, совсем по-отцовски, похлопал парня по облепившей спину мокрой рубашке. – Пойдем. Все сильно изменилось, брат. Выходит, не так все шито-крыто, как казалось. Нас с тобой уже кто-то видел вне аудитории, возможно – не раз. Причем успел сообщить об этом в НКВД… Так что ситуация кардинально меняется. После визита этих варваров отлежаться денек-другой, увы, не получится. Нужно срочно уезжать из Метелицы. Тебе надо переодеться в сухое и еще раз обработать ноги травяным бальзамом. Я пока соберу кое-что с собой. Остальное придется спрятать в тайник под спортзалом. Когда вернусь – бог весть…

– Там есть тайник?

– Я вырыл его лет пять назад. На всякий случай.

– Куда мы поедем?

– В Гатчину.

– Что там?

– Там… в общем, все сам увидишь.

– А как же университет?

– Разберемся.

– На чем будем добираться?

– На мотоцикле. Он в сарае, – ухмыльнулся Сомов, поймав удивленный взгляд Славы.

– Ты никогда не говорил, что у тебя есть мотоцикл, Иваныч.

– А ты не спрашивал, – спокойно ответил профессор.

– И что за марка?

– «БМВ». До Китая и обратно можно без проблем докатить. Если, конечно, задница от геморроя не отвалится и медведи с гнусом по дороге не сожрут. Еще вопросы есть, товарищ прокурор?

– «БМВ» – это сильно. Я такой только на картинке в журнале видел.

– А мне боцман знакомый прошлой осенью привез. Из Финляндии.

Корсак задумчиво взглянул на Леонида Ивановича, поджал губы и промычал под нос нечто нечленораздельное. Подумал с уважением: «Сколько же еще нового мне предстоит узнать об этом удивительном во всех отношениях человеке?»

Пока собирались в дорогу, как-то сам собой, совершенно естественно, возобновился прерванный вторжением «бересневцев» разговор. Точнее – монолог Ботаника о своем вояже с Дальнего Востока в Москву.

– Так что там дальше было, с паханом? Пересекся с Сан Санычем? – спросил Слава.

– Да. В назначенный час к гостинице приехал извозчик, который отвез меня на Хитровку. Знаешь, что такое московская Хитровка?

– Читал. Жуткое местечко. То же самое, что у нас, в Питере, в те времена квартал от Сенной площади до Фонтанки. Туда вечерами лучше было не соваться, – проявил осведомленность об истории городского криминала Корсак.

– Не только вечерами, но и средь бела дня, – поправил Леонид Иванович. – У нас эта клоака называлась Вяземское подворье. В общем, привезли меня в местный уркаганский кабак. Народу – тьма. Проводили в расположенные наверху комнаты. Там за шикарно накрытым столом ждали трое. Двое – откровенные урки, с наколками на руках, и пузатый огромный мужик лет пятидесяти. Как я вскоре узнал – днем преспокойно и бесстрашно разгуливающий по опасному для жизни району в форме милиционера. Это и был Сан Саныч, собственной персоной. Для своих – Кувалда. Один из немногих бывших царских городовых, кто при смене власти выразил желание остаться служить в рабоче-крестьянской милиции. Красные его приняли без проблем. И социального происхождения он был подходящего – из пролетариев, и еще потому, что никто из вновь набранных в блюстители порядка мужиков не желал даже близко подходить к бандитскому району. А этот запросто разгуливал по Хитровке в любое время суток… О том, что в железном кулаке служаки давно находилась вся реальная власть в районе, мало кто в ту пору догадывался. Формальным лидером хитровских считался Яшка Козырь.

– Серьезный дядя, – поджал губы Ярослав. – В смысле маскировки. Так можно до пенсии с преступностью бороться. Успешно.

– До пенсии Кувалда не дожил, – прищурился Сомов. – Короче. Посадили меня за стол. После отдыха в гостинице я был не голоден, но отказываться нельзя. Поковырял вилкой запеченного в черносливе осетра, пока Кувалда читал маляву от Ветра. Закончил, дал почитать своим дружкам– Яшке Козырю и Фитилю. Фитиль, дочитав, сразу скомкал бумагу и сжег в пепельнице. Спрашивает, щуря глаза сквозь дым, что, мол, я собираюсь делать в Москве. Я сказал как есть – мне нужен только паспорт. Настоящий. Сопроводительной малявы я не читал, но на словах дальневосточный вор обещал, что Сан Саныч обязательно поможет. Так что мои пожелания весьма скромны: пусть имя и отчество в паспорте останутся прежними – так удобнее, – но фамилию сбежавшего в Германию отца, фон Соммер, на всякий случай лучше сменить на мамину – Сомов. Обо всем остальном я позабочусь сам. Фитиль и Яшка сразу же вопросительно уставились на Кувалду. Тот с минуту молчал, затем пристально посмотрел мне в глаза и сказал: «Друг Ветра – мой друг. Но я ксивы не печатаю, мил человек. Их делают в паспортном отделе милиции. Замастырить настоящий, а не липовый паспорт, с занесением твоих данных во все картотеки и заведением личного дела гражданина, – дело весьма хлопотное. И в случае провала – расстрельное. Поэтому мой человечек оттуда очень осторожен и делает ксивы на сторону крайне редко, в исключительных случаях. За серьезные деньги. С рекомендацией я, так уж и быть, помогу. Раз за тебя Ветер просит. Но платить за ксиву ты будешь сам. Сумма такая-то. Половину сразу, половину при получении паспорта. Устраивает такой вариант?» Когда я услышал названную Кувалдой цену, у меня перед глазами все закачалось. И сразу вспомнился Мао.

Расклад повторялся почти с зеркальной точностью. Сейчас я ему скажу, что у меня нет таких денег, и пахан, поморщив рожу, предложит мне отработать. Каким образом – очевидно. Но я не хотел снова становиться пешкой в чужой игре. У меня оставался только один вариант – никого не лишая жизни, добыть кучу денег самостоятельно. В чужом городе. Причем как можно быстрее. Легко сказать… Я сказал Кувалде, что сейчас у меня денег нет, но я найду требуемую сумму в течение недели. По выражению его лица и лиц Яшки Козыря и Фитиля я понял, что не ошибся в предположениях – хитровские генералы ожидали от меня другого ответа. Но Кувалда не был бы Кувалдой, если бы не умел контролировать свои эмоции и не смекнул, что иного способа добыть деньги, кроме грабежа, у меня просто нет. Он небрежно пожал плечами и, прикуривая папироску, заметил: «Одному идти на крупное дело хлопотно и опасно. Дать тебе пару мальчиков с волынами?» Я ответил, что справлюсь сам. Кувалда снова пожал плечами и, словно между прочим, предупредил: через пять дней он со своей марухой уезжает на юг, отдыхать. Если я хочу получить паспорт, то должен раздобыть деньги до вторника. И не частями, а все сразу… Назад до гостиницы меня никто не провожал. Я шел через всю Хитровку один. Ночью. За мной следили – я чувствовал это спиной, но срисовать «хвост» так и не смог. Дважды меня останавливали внезапно выныривающие из подворотен местные шакалы, но, на мое счастье, у них не нашлось при себе огнестрельного оружия – только кулаки и ножи… Так что пришлось чуть-чуть размяться. Один раз мне слегка досталось, но вскользь, царапина… Покинув пределы района, я поймал пролетку и доехал до гостиницы. Там обработал порез, лег на кровать и принялся думать, как одним махом достать кучу денег в незнакомом городе… Помоги-ка, Слава… Отнесем его в подвал. Одному не дотащить… – Ботаник кивнул на стоящий посреди комнаты старый дубовый сундук, в который он сложил самые ценные книги.

Корсак отставил баночку с бальзамом, обулся, взялся за одну из кованых боковых ручек и, прихрамывая, понес тяжелый сундук к сараю.

Спуск в потайной подвал находился в самом углу, под настилом из тщательно пригнанных толстых половых досок, которые пришлось разбирать. Крышка тайника оказалась металлической и плотно прилегающей, с надежным запором. Леонид Иванович откинул ее и первым спустился по ступенькам вниз. Очень аккуратно они развернули сундук и медленно, стараясь не уронить, опустили в лаз. Назад слегка задержавшийся в тайнике и некоторое время шарящий там в полумраке Ботаник поднялся с брезентовым рюкзаком на плече. Без лишних слов поставил на пол, раскрыл и продемонстрировал Славе содержимое. Там оказались два пистолета «браунинг», четыре снаряженных запасных обоймы с патронами, два армейских многофункциональных ножа и – что больше всего поразило Корсака – пара самых настоящих противопехотных гранат. Слава не стал ничего спрашивать, промолчал. Сомов затянул веревку и протянул рюкзак Корсаку:

– Возьми. Я буду за рулем.

– Иваныч?

– Так надо, Слава. Береженого бог бережет. Нам уже терять нечего.

– Мне, – хмуро поправил Слава. – Ты ведь добропорядочный гражданин, вне подозрений. Тебя только что проверили.

– А как насчет в ухо? С ноги?

– Извини, Иваныч… – потупил взгляд Корсак. Понял: глупость сказал. Обидел сэнсэя. – Что-то я… прости, ради бога. – И тут же встрепенулся: – Так что дальше было? Интересно ведь!

Глава 9

– Словом, придумал я кое-что. На следующий день начал обходить все Торгсины. Там, в кассе, всегда находились огромные суммы денег. Я решился ограбить один из магазинов. Внутри обычно дежурила милиция, но и я был не пустой. У меня был револьвер. С двумя патронами… Узнав адреса, я воспользовался своей единственной вещью, представляющей хоть сколько-нибудь реальную ценность, – серебряными карманными часами фирмы «Павел Буре», и под видом нуждающегося бедолаги поочередно обошел несколько из них, подмечая каждую мелочь и попутно предлагая сидящему за окошком скупщику оценить мою безделушку. Продавать часы я, разумеется, не собирался. Просто делал вид, что названная цена меня не устраивает, и уходил. В результате я остановил свой выбор на магазине на Маросейке. Или на Покровке? Сейчас уже точно не помню… Улицы рядом. В самом центре Москвы… На следующий день я с раннего утра поймал извозчика, приехал к магазину за четверть часа до открытия, дал вознице денег, купив его на весь день, и приказал до семи вечера дежурить за углом и ждать меня. Сам сел на скамейку в скверике напротив и стал вглядываться в заходящих туда людей. Я помнил внутреннее расположение, и для страховки мне нужна была молодая, красивая женщина. Такая, в которую не станут стрелять находящиеся внутри двое вооруженных милиционеров.

– И дождался…

– Только к вечеру. Незадолго до закрытия, примерно за полчаса, я увидел, как к Торгсину приближается очаровательная девушка лет восемнадцати-двадцати. Не было сомнений – прелестное создание направляется именно туда. Я быстро перебежал улицу и успел встать в короткую очередь прямо перед девушкой… Вся процедура обмена драгоценностей и валюты на продукты там происходила следующим порядком – в отделенном от самого магазина помещении стояли желающие отовариться, там же дежурили двое милиционеров. Один возле металлической двери в крохотную оценочную комнатушку, где продавец и сидящий за конторкой оценщик остаются с глазу на глаз, а второй – непосредственно у входной двери. Казалось бы, никаких шансов вырваться с добычей нет, но я кое-что придумал… Когда подошла моя очередь, до закрытия оставалось всего десять минут, и кроме меня, милиционеров и девушки внутри скупки находился всего один человек – древняя старуха; я зашел в комнатушку, достал из одного кармана часы и положил их на конторку. Из второго вытащил револьвер и направил на сидящего напротив старого еврея. Приложил палец к губам – сиди тихо, как мышь. И давай сюда деньги. Еврей, к моему удивлению, скорее больше удивился, чем испугался. Несколько секунд внимательно разглядывал меня из-под надетого на нос пенсне, а потом спокойным голосом сказал: «Молодой человек, вы – безумец». И спокойно, без суеты, выложил из сейфа семь толстых пачек денег в крупных купюрах. Сказал, что больше у него нет. Остальное – в кассе, в магазине… Я видел, что сейф пуст. Но больше мне и не надо было – на паспорт этого хватало с лихвой. Я понимал, на чем основано его спокойствие.

Снаружи меня ждали два милиционера. И вздумай я испытать судьбу и попробовать прорваться к выходу, шансов остаться в живых у меня было бы не много. Но старый еврей не знал о девушке… Распихав деньги по карманам, я прихватил свои часы и отступил из комнатушки, закрыв за собой дверь. Я успел схватить девушку, развернуть ее спиной и прикрыться ею раньше, чем старик крикнул, что его ограбили, и с грохотом упал за конторку, а уставшие от многочасового стояния на ногах милиционеры успели выхватить из кобуры свое оружие. Я выстрелил в ближнего, ранив его в правую руку, и крикнул второму, успевшему положить пальцы на кобуру, но не успевшему достать пистолет, что, если он хотя бы шевельнет мизинцем, я разнесу ему голову, а затем убью девчонку. Или наоборот, я уже плохо помню… Помню, что старушенция выпучила глаза, побледнела, словно простыня, и с грохотом упала в обморок. Как полено. А я, прикрываясь девчонкой, смог вырваться на улицу. Там я сразу же отпустил ее и бросился бежать к пролетке. Когда до угла оставалось всего несколько шагов, сзади громыхнул первый выстрел. Затем еще один. Первая пуля просвистела совсем рядом с моей щекой, я даже почувствовал колебания воздуха и тепло. А вторая… Она попала в случайного прохожего. Это был мужчина лет тридцати. Он шел мне навстречу и рухнул как подкошенный. Из дырки на месте кадыка на тротуар фонтаном била кровь… Я перепрыгнул через него, свернул за угол, но там не оказалось никакой пролетки. Уехал, стервец бородатый! Не дождался до семи всего нескольких минут… Пришлось уходить дворами. В гостиницу я не пошел. Просто бежал куда глаза глядят. Остановился только тогда, когда бежать уже не было сил. Я был насквозь мокрый от холодного пота. Меня трясло, как в лихорадке. На душе было так скверно, что и не описать. Из-за меня погиб ни в чем не повинный человек… Прохожий… Я готов был сам себя порвать на части – так было противно и мерзко. На ум постоянно лезла старая китайская поговорка, что благими намерениями вымощена дорога в ад… Кровавое прошлое не хотело отпускать меня… Но надо было как-то жить дальше. Что-то делать…

До следующего утра я отсиживался у окна, на лестничной площадке одного из подъездов, где-то на Каланчевке. И смотрел на купола стоящей на противоположной стороне переулка церквушки. Когда рассвело, я уже не спрашивал себя, что мне делать. Я впервые в жизни почувствовал неукротимое, всепоглощающее желание исповедаться в своих многочисленных смертных грехах. Удивительно, но церковь не была закрыта. И как только я увидел, что батюшка открыл двери храма, я выскочил из подъезда, вошел внутрь и попросил его выслушать меня… Мы отошли в уголок, за штору, сели на лавочку, и я рассказал отцу Иоанну всю историю своей жизни. Включая вчерашнее ограбление скупки и гибель ни в чем не повинного человека. Бедолага даже не понял, что случилось, как был уже мертв… Я говорил долго, очень долго, а отец Иоанн меня слушал и не перебивал. Когда я закончил, он спросил меня, раскаиваюсь ли я в содеянном. Я сказал, что да. Иначе бы не пришел. Тогда он начал говорить, но не словами из Библии а по-простому, по-человечески… По мере того как он говорил, я чувствовал, что со мной происходит что-то странное. Когда же он начал читать молитву и положил мне руку на голову, меня в самом прямом смысле начало трясти и ломать. Так же, как было на старой барже, во Владивостоке, когда я отлеживался после побега от Мао и, скрипя зубами от боли во всем теле, отходил от наркотика… Затем я упал на колени и начал рыдать. Не плакать, а именно рыдать. В голос… Батюшка не мешал мне… Когда я успокоился, было такое ощущение, что с моей души свалился тяжелый камень… Перед тем, как мы расстались, отец Иоанн сказал: «Пусть вчерашний грех смертоубийства будет самым последним неправедным поступком в твоей жизни. Бог милосерден к оступившимся. Главное, что ты раскаялся. Я многое повидал в этой жизни и вижу, что твои страдания искренни. Я помолюсь за тебя, когда буду читать сорокоуст. Ступай с миром и с этой минуты до последнего вздоха помни, что ты дал обет перед Создателем. Да хранит тебя Господь…»

Леонид Иванович замолчал, на несколько секунд прикрыв глаза. Глядя на застывшее лицо профессора, взволнованный услышанным, Слава чувствовал, как в его груди тяжелым молотом ухает сердце. Ботаник поднял веки.

– Мне удалось довольно быстро снять комнату на Садово-Спасской, у одной милой старушки. Бывшей потомственной дворянки, после смены власти и конфискации родового поместья в Курской губернии живущей за счет жильцов и продажи кое-чего из фамильных ценностей. Я купил себе костюм, заглянул в фотоателье, заказал срочные снимки на паспорт и дал знать Кувалде, что нашел деньги. Тот предупредил, что уже послезавтра уезжает в Кисловодск и на встрече я буду разговаривать напрямую с посредником его доверенного человека из паспортного отдела. В назначенный час к Казанскому вокзалу подъехала невзрачная пролетка. Сидящий в ней мужчина предложил мне прокатиться… Я передал ему деньги, фотографии и листок с написанными собственноручно анкетными данными, которые следовало внести в паспорт. А также за дополнительную плату попросил оформить госсправку о факте смены фамилии с фон Соммер на Сомов. Ведь в моем дипломе стояла фамилия отца. Мы договорились встретиться здесь же, в это же время, через три дня…

– Получилось?

– Через три дня я получил паспорт гражданина РСФСР и отныне был волен жить так, как мне хочется. Тихо и спокойно. За прошедшие после окончания института годы я уже забыл, что это такое – обычная человеческая жизнь… Денег у меня хватало, но все же первым делом стоило подумать о работе. А с работой в то время было очень сложно, даже в Москве… Впрочем, у нас в стране с некоторых пор все времена смутные, – усмехнулся Сомов. – В течение двух недель я обошел десятки самых разных контор и в конце концов довольно неожиданно и просто устроился в бюро переводов, числящееся при Наркоминделе, переводчиком с немецкого и китайского языков. И если с толмачами «дойча» в Москве особых проблем никогда не было, то китайский оказался в дефиците. Для всех окружающих и коллег я придумал почти правдивую легенду о своей прошлой жизни, с той лишь разницей, что годы, проведенные в рабстве у шанхайской триады, превратились в весьма романтичные для москвичей будни таежного охотника. Благо об этом весьма распространенном на Дальнем Востоке промысле я кое-что знал, отнюдь не понаслышке. В школьные годы неделями лазил с отцом по приморским лесам. Так что не боялся попасть впросак, случайно нарвавшись на знатока… Этакий пикантный юношеский максимализм. Когда мальчики из благородных семей стремятся в далекие, опасные путешествия, желая всеми силами вырваться из железных, замундиренных и полных выдуманных условностей правил существования в обществе. Тяга к абсолютной свободе и первобытному единению с дикой природой… А потом, дескать, тоска по общению и потребность в культуре взяли верх, я вышел из тайги, продал ружье, смыл копоть костра, надел цивильный костюмчик и, прихватив самое ценное, что у меня было, – диплом, отправился на поиски счастья в Первопрестольную. Все охали, особенно дамочки, качали головами и – верили… Пойди проверь. В тайге один начальник – медведь. А он справок не выдает… Так что закрепился я в коллективе. Стал своим человеком. Обзавелся знакомыми, связями. Начал прилично зарабатывать. Занялся своим дальнейшим образованием, чему очень способствовала работа в такой влиятельной и престижной организации, как Наркоминдел. Пусть не дипломатом, а простым переводчиком документов… Ну и, понятное дело, понемножку продолжал тренироваться. В гордом одиночестве… Через некоторое время съехал от Киры Антоновны – той самой милой и душевной старушки с Садовой-Спасской, перебрался в отдельную двухкомнатную служебную квартиру. Расположенную в том самом доме, в том самом подъезде на Каланчевке, где я сидел всю ночь после ограбления скупки и смотрел на золотые луковицы куполов с православными крестами. Только квартира эта находилась на втором этаже. Но окна обеих комнат, как и окно лестничной площадки, выходили на тихий переулок. В церквушке по-прежнему служил протоиерей отец Иоанн. Я зашел к нему вскоре после новоселья. Рассказал, как изменилась моя жизнь со дня нашей встречи. С удовольствием рассказал. Можно даже сказать – с гордостью…

– Вот и не верь после этого в судьбу, – хмыкнул Слава. И тут же осекся. Спросил тихо: – А что Кувалда? С тех пор так и не появлялся?

– Почему же? Сан Саныч держал руку на пульсе и знал обо мне почти все. Где и кем служу, где живу. Иногда, крайне редко, мы встречались, беседовали, но каких бы то ни было просьб и тем более требований со стороны Кувалды не поступало. Не нашлось у нас с ним взаимных интересов на тот момент… Слава богу… Но однажды, примерно через два месяца после моей последней встречи с Кувалдой, возле дома меня окликнул неизвестный пожилой мужчина, почти старик, с изможденным лицом, в котором я не без труда узнал Ветра. Вор сильно постарел, осунулся. Мы поднялись в квартиру, и там он рассказал мне, что после удара по китайцам многие связанные с триадой, но уцелевшие после погрома узкоглазые стали в панике покидать город. Остальные легли на дно и затаились. Вскоре вся власть в городе сосредоточилась в руках Ветра, и доходы в общак удвоились. Но где деньги – там всегда предательство. Ближайший сподручный, уже знакомый мне вор по погонялу Сахалин и купленный с потрохами начальник местной милиции сговорились между собой, и Ветер оказался на киче. Сняли его прямо с девицы, в борделе. Дело сшили в момент. Судили публично, с помпой, в присутствии газетчиков – за бандитизм и как главного вдохновителя и организатора кровавой расправы над мирными китайцами… Дали высшую меру… Но незадолго до приведения приговора в исполнение Ветру чудом удалось бежать. Помог один из старших тюремных надзирателей. Когда-то, много лет назад, когда Ветер отбывал срок в Нерчинске, вор спас родного брата этого надзирателя от верной смерти… В течение долгих двух месяцев Ветер отсиживался в тайге, живя в заброшенном охотничьем домике и питаясь подножным кормом, прежде чем решился отправиться в дальний путь, в Москву. Здесь он рассчитывал встретить радушный прием у Кувалды, с которым их связывала какая-то страшная тайна, о которой вор предпочел не распространяться… По дороге голыми руками убил трех человек – нужны были одежда, деньги и еда… Кое-как добрался до столицы лишь к вчерашнему вечеру. Договорился о встрече с Кувалдой. Переночевал в воровской «малине», с девочками, водкой и черной икрой. Сменил прикид. Но тут произошло неожиданное…

Ветер сообщил мне, что сегодня утром дослужившийся до начальника околотка Кувалда не вышел на службу. Думали – запил. Такое иногда случалось. Но посланный к нему на квартиру мент нашел Кувалду мертвым, в луже крови. С перерезанным от уха до уха горлом и отсеченным, вставленным в рот членом… Пораженный Ветер срочно попросил встречи с другим авторитетным вором – Фитилем. Однако тот принял дальневосточного варяга холодно и сказал дословно следующее: «Кувалда мертв. Я тебя не знаю. И никто в Москве тебя не знает. Что ты хочешь?» Ветер понял, что ловить ему здесь больше нечего – убийство Кувалды перечеркнуло все его планы на будущее. Тогда Ветер сказал, что все, что ему надо от Фитиля, – это мой адрес. Получив его, он уйдет. Фитиля такой расклад, похоже, вполне устроил. Зачем заводить врагов среди воровской братии, если можно, оставшись при своих интересах, разойтись краями? Мало ли как в будущем карта ляжет… Он предложил Ветру подождать в кабаке, пока раздобудет информацию. Через час сам подсел к Ветру за столик и положил перед ним большой конверт. Сказал: «Здесь все, что тебя интересует. Плюс – лично от меня – некоторая сумма денег на первое время. Видок у тебя не шибко богатый, как я погляжу… Отдохни, сходи в Сандуновские бани. И, мой тебе совет, после встречи с дружком уезжай из Москвы. Это мой город. Тебе здесь искать нечего». Намек был ясен: станешь лезть в обстоятельства смерти Кувалды– последуешь вслед за ним на тот свет… Когда Фитиль со своими громилами отвалил, Ветер вышел из ресторана, сел в парке на лавочку и вскрыл конверт. Кроме тощей пачки денег и клочка бумаги с моим новым адресом в конверте была тетрадка. Досье. Там было записано все, что знал обо мне Кувалда. Включая факт ограбления скупки и покупку паспорта. Здесь же лежали три весьма четкие, профессионально сделанные во время ограбления фотографии. На одной из них я, прикрываясь парализованной от страха девушкой, выбегаю из Торгсина на улицу. На второй – стреляющий мне вслед милиционер. На третьей – лежащий на тротуаре случайный прохожий, в горло которого угодила предназначенная мне пуля. Этих снимков и комментариев к ним было более чем достаточно, чтобы поставить меня к стенке.