355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Киселев » «Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву! » Текст книги (страница 7)
«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:11

Текст книги "«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!"


Автор книги: Валерий Киселев


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Над чем голову ломаешь, Алексей Александрович? – пришел к нему вечером полковник Гришин. Он устало сел на лавку.

Яманов сидел над картой, испещренной значками:

– Да вот думаю. Или это передовой отряд, так очень сильный, или битая танковая дивизия плюс один-два пехотных полка… А фланги у нас совсем голые, – повысил он голос.

– А может быть, они поленятся нас широко охватывать, – предположил Гришин. – Ведь это крюк километров тридцать, да по бездорожью. Опять в лоб танками – вряд ли, вчера обожглись. Ну-ка, поставь себя на место противника…

– С Архангельского на Ереминку хорошая дорога, а оттуда хоть на Кадное, хоть на Медведки, нам во фланг и в тыл. А там и на Ефремов.

– Вот и я на их месте сделал бы все так же. Что у нас там, дивизион Яскевича? – спросил Гришин.

– Так точно, – задумчиво ответил Яманов и добавил: – И две роты.

Политрук Николай Мазурин был послан батальонным комиссаром Кутузовым к артиллеристам утром 16 ноября с заданием проверить наличие снарядов, узнать, как с питанием, и помочь, если надо. В дивизион Яскевича он пришел как раз в начале атаки немцев.

Танки противника черными коробками сползали по снежному холму к Красивой Мече. Мазурин видел впереди себя лишь три наших орудия, а немецких танков шло в поле его зрения пятнадцать.

Старший лейтенант Яскевич, рядом с которым стоял в окопе Мазурин, в бинокль смотрел спокойно, даже с интересом. Потом, переговорив по телефону со своими комбатами, отдал команду «Огонь!».

Между танками то и дело стали вырастать большие черные разрывы, и Мазурин до боли в глазах всматривался, как они надвигались, и все ждал – когда же танки начнут гореть. А танки вели огонь с коротких остановок, и несколько их снарядов разорвались вблизи командного пункта дивизиона.

Мазурин впервые почувствовал себя лишним. До сих пор ему не приходилось стоять в окопе без дела и просто наблюдать за ходом боя.

Уже несколько минут его подмывало желание бежать к ближайшему стрелявшему по танкам орудию.

– Какой вид, а, политрук? – позвал Яскевич Мазурина. – Настоящая панорама боя! Кинооператора бы сюда!

Действительно, если бы не было немного жутко, то картина рисовалась великолепная: на три беспрерывно стреляющих орудия – пятнадцать танков, идущих в линию, с ровными дистанциями друг от друга.

– А не боитесь, что прорвутся? – с холодком в душе спросил Мазурин Яскевича.

– Не должны. У нас преимуществ больше. Сейчас начнут гореть, – спокойно ответил Яскевич.

«Какие же преимущества, – не понял Мазурин, – если у немцев пятикратное превосходство в численности».

Но не более чем за десять минут на поле загорелись один за другим четыре танка. К небу поползли четыре столба густого черного дыма.

– Разрешите бинокль, – торопливо спросил Мазурин, пока Яскевич говорил с кем-то по телефону.

Мазурин переводил бинокль с одного танка на другой, в окуляры они казались огромными чудовищами. Хорошо были видны кресты на башнях и даже снежная пыль из-под гусениц. В какой-то момент танк выстрелил, Мазурин невольно втянул голову в плечи, ожидая рядом разрыва. Но снаряд, видимо, ушел с перелетом. А еще через несколько минут Мазурин увидел, как по танку словно ударили гигантской кувалдой, так резко он встал. Из моторной части повалил дым, а из башни один за другим вылезли два танкиста.

– Еще один! – весело крикнул Мазурин Яскевичу.

– Вроде бы и тот стоит… Да, задымил.

На поле горели восемь танков.

– Кто командует этой батареей? – спросил Мазурин.

– Лейтенант Медведь, – ответил Яскевич и усмехнулся: – Это фамилия у него грозная, сам с виду он нестрашный.

Когда танки противника вышли из боя, Мазурин спросил Яскевича:

– Товарищ старший лейтенант, разрешите я схожу на батарею к лейтенанту Медведю, для дивизионной газеты материал нужен.

– Сходите, только провожатого возьмите, – Яскевич крикнул связного, – и недолго, а то в случае чего мне за вас влетит.

На батарее Мазурин оказался в сумерках. Орудия, остывшие от огня, успели покрыться инеем. Лейтенант Медведь оказался приземистым, с широким русским лицом парнем, красным от постоянного пребывания на холоде. Глаза у него были добрые и внимательные. Мазурин представился и спросил:

– Ваша батарея подбила сегодня восемь танков. А кто особенно отличился, товарищ лейтенант? Поговорить бы надо, для газеты.

– Два танка подбил Мезенцев. Кстати, доброволец. А остальные шесть – сержант Кладов.

– Один – шесть танков? – удивился Мазурин, сразу загораясь в предвкушении сенсационного материала, возможно, и для «Красной Звезды».

– Давайте я провожу. Комиссар батареи младший политрук Сирота.

Перед Мазуриным стоял человек – полная противоположность комбату: высокий, черноглазый, с лихим казацким чубом. «Вот бы ему Мелехова в кино играть!» – сразу отметил про себя Мазурин.

До орудия сержанта Кладова было метров двести, и политрук Мазурин успел выяснить, что его провожатый политрук батареи Григорий Сирота из кубанских казаков, кадровый, в полку с финской кампании, войну встретил под Брестом, неравнодушен к литературе.

– А командира нашего полка вы видели? – спросил Мазурина Сирота.

– Нет еще, – с видимым огорчением ответил Николай.

– Тогда представьте себе Чапаева, только постарше, так это он. И не только внешне, но вообще по складу натуры. В полку его любят, он с нами с финской. Вот бы о ком писать!

Подошли к горевшему у орудия костру.

– Кладов, к тебе, из газеты, – сказал Сирота.

Один из сидевших на ящиках вокруг костра артиллеристов встал.

Герой боя оказался крепко сбитым, коренастым, ладным парнем. По тому, как сидело на нем обмундирование, нетрудно было догадаться, что он кадровый.

Мазурин поздоровался со всеми. Присел на пустой зарядный ящик.

– Расскажите о себе, товарищ Кладов, – тихонько попросил Мазурин. – Откуда вы родом, давно ли служите, о сегодняшнем бое… – Мазурин приготовил блокнот и карандаш.

– Звать меня Михаил. Родился неподалеку, курский. Окончил полковую школу, – Кладов говорил свободно, без стеснения, но по-военному кратко.

– А раньше у вас были подбитые танки?

– Нет, не сталкивался с ними. Хотя отступаем от самого Бреста. А тут вот довелось сразу за все отквитаться. Расчет у меня хороший, товарищ политрук. А один – что бы я сделал. Вот замковый мой, Михайленко Семен, без него я никуда.

– Ты не скромничай, – сказал Сирота. – От тебя главное зависит, наводчик все же, и командир орудия. Расскажи, как танки подбивал.

– Как подбивал, – улыбнулся Кладов, – прицелюсь – р-раз! И бью. Главное – спокойствие. Р-раз – он и горит.

– Все бы так воевали на батарее, как ты и Мезенцев Сергей, – сказал Сирота и с гордостью улыбнулся.

Мазурин задал еще несколько вопросов о деталях боя, Кладов отвечал охотно, но односложно, просто, как будто ничего особенного и нет, что он в одном бою подбил шесть танков. Мазурин почувствовал разочарование, что не получается интересного материала, опять придется многое дорисовывать самому. Да еще эти странные слова, что отступал от Бреста, артиллерист, а танки встретил впервые.

– А как под Москвой, товарищ политрук? – спросил Кладов, давая этим понять, что дотошные расспросы ему надоели.

– Тяжелые бои. Да это вы и без меня знаете, – неохотно ответил Мазурин. – На Волоколамском направлении, на Тульском. У нас тоже очень важный участок фронта.

– Это мы понимаем, – спокойно сказал Кладов.

Как-то сам собой разговор перешел на литературу, и Мазурин с удивлением отметил, что сержант оказался начитанным парнем.

– А может быть, вы сами заметку напишете в газету? – предложил ему Мазурин.

– Попробовать можно, – охотно согласился Кладов, – но не сегодня. Как потише будет и если жив останусь.

Политрук Мазурин уходил из батареи со сложным чувством: надеялся написать хороший очерк, а разговор с героем получился каким-то обычным. В голове его выстраивались фразы будущей статьи, но чего-то не хватало в ней. «Драматизма, необычности, патетики? – думал Мазурин. – Какой-то странный человек, все время дает понять, что ничего особенного он не сделал. А может быть, таким и надо его подать в статье?»

Весь облик сержанта Кладова и его расчета, комиссара батареи, да и всех артиллеристов, которых он увидел за этот день, внушал Мазурину уверенность в прочности бытия. Хотелось верить, что страшнее, чем в октябре, уже не будет, не может быть, что эти люди и есть те, кто остановят, наконец, врага.

На КП дивизиона, а оттуда в штаб дивизии Николай Мазурин добирался под бешеным артиллерийским обстрелом, но даже чувство опасности исчезло, такое было настроение боевой злости и уверенности, что выстоят они и в этот раз.

До самой темноты гитлеровцы мелкими группами пытались пробиться через боевые порядки частей дивизии полковника Гришина, чтобы уничтожить расчеты орудий, поэтому артиллеристы были в постоянном напряжении. То и дело приходилось открывать огонь, отбиваться от внезапно появлявшихся автоматчиков.

Ночь прошла тревожно, а на рассвете наблюдатели стали один за другим докладывать своим командирам о движении танков.

Против колонны в двадцать танков, направлявшейся в обход позиций дивизии с севера через Крестищи, была спешно выдвинута батарея лейтенанта Медведя. Расчеты едва успели установить орудия, как колонна развернулась веером и на полной скорости пошла на батарею. Плохо замаскированные орудия один за другим выходили из строя, разметанные выстрелами из танковых пушек.

Когда на батарею прибыл командир полка майор Новицкий с подмогой из трех орудий на автомашинах, бой уже закончился: семнадцать танков уходили на запад, три стояли обгоревшими грудами металла и слабо коптили небо.

У орудия сидел сержант Кладов с забинтованной головой и жадно, часто курил. Узнав командира полка и своего комбата, он встал.

– Ну, сынок, спасибо, – Новицкий обнял его, поцеловал в черные от дыма и с подтеками от пота щеки. – Ты смотри, удирают. От одного орудия удирают семнадцать танков! – майор чуть не заплакал от нахлынувших чувств.

– Не совсем так, товарищ майор, – поправил его Кладов. – Сначала у нас было четыре орудия.

– Но эти три танка твои, – сказал лейтенант Медведь.

– Эти мои, – глядя в снег, согласился Кладов.

– Как голова? – спросил командир полка. – Воевать можешь?

– Могу, – Кладов потрогал повязку. Он с трудом скрывал сильную боль. – Но у меня в расчете двое убитых. Надо добавить людей.

– Дадим с других орудий, теперь есть, – вздохнул лейтенант Медведь.

– Представим вас на Героя Советского Союза, – сказал майор Новицкий и подумал: «Дожить бы тебе, парень, до вручения Звезды».

Как часто он видел смерть, погибали такие же молодые, симпатичные ребята. И было жутко, невозможно представить, что и этот явно геройский парень будет разметан в ближайшем бою снарядом по чистому полю, как только что двое его товарищей…[6]6
  Сержант М. Кладов будет ранен в январе 42-го. Он будет представлен к званию Героя Советского Союза, но военный совет армии напишет: «Достоин ордена Ленина». О том, что он должен получить эту награду, М. Кладов узнает через 45 лет. Однако власти так и не решатся вручить орден Ленина М. Кладову, поскольку в 1943 году, во время Курской битвы, он бежал с передовой и длительное время скрывался у себя дома. Амнистирован в 1947 году.


[Закрыть]

К Новицкому подбежал связной, и майор, пожав Кладову и его расчету руки, пошел к стоявшим неподалеку коням.

В этот же день, после полудня, две батареи старшего лейтенанта Яскевича атаковали сорок немецких танков. Это был стальной таран, отразить который, казалось, было уже невозможно.

Все орудия дивизиона открыли беглый огонь по танкам с предельных дистанций, чтобы заставить их рассредоточиться, разжать кулак. В район боя начальник артиллерии дивизии полковник Кузьмин направлял срочно снятые с других участков орудия, бой, казавшийся неуправляемым, шел на десятках километров по фронту. Покрытые первым снегом поля чернели воронками, потемнели от сажи, были исполосованы гусеницами танков.

И все же таран не прошел, рассыпался. Пять танков стояли сожженными, остальные частью выходили из боя, частью редко стреляли с места.

Полковник Гришин, наблюдавший бой с НП у деревни Закопы, видел, как действовали и немецкие танки, и наши артиллеристы, как несколько рот немецкой пехоты атаковали позиции полка Гогичайшвили и были отброшены.

Хотелось верить, что эта, наверное, самая сильная атака противника все же провалилась.

«До вечера второй такой атаки организовать они не сумеют, – успокаивал себя Гришин. – Будем считать, что и сегодня устояли».

– Иван Тихонович, – спросил его полковник Кузьмин, – не замечаешь, что они как будто боятся идти на обострение. Нет такого нажима, как в июле.

– Боятся лишних потерь. Каждый танк сейчас на счету. А пехоту, как видишь, не жалеют.

Тактика ведения боя противником давно была ясна полковнику Гришину. Если немцы успеха добиваются сразу, то стараются его быстрее развивать. Если же сразу что-то не получается, то выходят из боя, ищут другие возможности прорваться на оперативный простор. Вот и сейчас надо было ждать, что после провалившегося таранного удара противник будет действовать мелкими группами и искать прорехи в обороне. Гришин был почти уверен, что не сегодня, так завтра гитлеровцам это удастся. Как ни растягивай дивизию, как ни маневрируй, надолго ее не хватит. Получая донесения из полков да и из разговоров с командирами он убеждался, что все, буквально все бойцы до единого дерутся насмерть, с невиданным до сих пор упорством, причем против врага, превосходящего по численности в несколько раз.

Дивизия скорее погибнет до последнего человека, чем оставит свой рубеж, в этом полковник Гришин не сомневался. Несмотря на то что за время войны должна накопиться страшная, безмерная усталость, он ощущал все эти дни даже вдохновение, словно открылось второе дыхание. Чувствовалось, что именно здесь, именно сейчас фронт все же встанет. Его не покидало ощущение, что сейчас приближается середина войны, после чего должна уже замаячить Победа. И эту свою уверенность он видел и в товарищах по оружию, иной раз удивляясь, что они чувствуют и думают так же, как он.

Политрук Николай Мазурин, которого использовали как агитатора, от артиллеристов утром 17 ноября был направлен начальником политотдела Кутузовым в 771-й стрелковый полк, под Яблоново.

Штаб полка располагался в нескольких наспех отрытых блиндажах за селом, со всех сторон раздавалась беспорядочная пулеметная стрельба, и Мазурину несколько раз приходилось ложиться на снег – то и дело рвались мины. Спросив у двоих раненых бойцов, направлявшихся в тыл, где их командир полка, Мазурин подошел к показанному ими блиндажу.

Молодой грузин в новой шапке и с длинными острыми усами щеточкой говорил с кем-то по телефону. Мазурин понял, что это и есть командир 771-го полка майор Гогичайшвили.

– Я из политотдела дивизии, товарищ майор, – представился Мазурин, когда Гогичайшвили закончил разговор.

– Вместо Потыляко?

– Нет, товарищ Кутузов послал узнать, как дела, настроение людей, помочь чем, если надо, и материал для газеты заодно собрать.

– Вы газетчик? – удивился Гогичайшвили.

– Да, но газеты у нас пока нет. А что с Потыляко?

– Убит час назад. Погиб геройски, – вздохнул Гогичайшвили.

Политрук Василий Потыляко был инструктором политотдела дивизии. Мазурин еще вчера вечером делил с ним пополам кусок сахару, когда они пили кипяток.

– Да, у нас сейчас все герои, – после паузы продолжил майор Гогичайшвили. – Четвертые сутки держим полк противника. А у нас к началу боев в полку было едва две сотни человек, оборона «в нитку». Все стоят насмерть, очень упорно. Такие люди – всех надо награждать, – майор взмахнул рукой. – Вчера только пулеметная рота младшего лейтенанта Ковалева до трехсот фрицев уложила! Товарищ Наумов, – он позвал комиссара полка, – расскажи корреспонденту из будущей газеты дивизии о наиболее отличившихся. А мне, извините, надо боем руководить, опять начинается.

В тесном блиндаже, когда сели за самодельный, грубо сколоченный стол, Наумов снял шапку, пригладил волосы и сразу же начал говорить, что полк держится прочно, хотя всем очень тяжело.

– Люди почти не спят четвертые сутки, горячая пища раз в день, да и то не всем удается ее доставить – пулеметчики друг от друга далеко, а простреливается все насквозь, – рассказал Наумов. – А герои… Первый, конечно, сержант Лакута, пулеметчик, омский, а с нами от Трубчевска. Трое суток отбивал атаки один из своего окопа, – Наумов подчеркнул, что именно один. – Сколько он немцев уложил, сказать трудно, но точно, что не один десяток. Вчера вечером погиб[7]7
  Сержант М. Лакута, считавшийся погибшим, чудом остался жив. Его раненого подобрали и выходили местные жители. За этот бой награжден орденом Красной Звезды, но награду получил только в 1967 году.


[Закрыть]
. Перед боем заявление в партию подал… Потом, запишите, пулеметчики Голованов и Кузин, оба рязанские, каждый на своем участке в первый же день отбили по две атаки, уничтожили примерно по двадцать гитлеровцев. Сержант Петров, лучший пулеметчик в полку, на своем боевом счету имеет уже более семидесяти гитлеровцев, а сейчас, может быть, и больше. Если, конечно, живой.

– А как бы мне его увидеть?

– Туда сейчас нельзя. Слишком опасно, и вызвать нет возможности, – ответил Наумов.

– А политрука Очерванюка можно увидеть? Это мой товарищ, – попросил Мазурин.

– Если только на самый передний край, в окопы.

Наумов пристально посмотрел Мазурину в глаза, ожидая, что тот дрогнет.

– Пусть меня кто-нибудь проводит, товарищ старший политрук, – твердо и спокойно попросил Мазурин.

Рота, в которой был политруком Анатолий Очерванюк, когда туда пришел Мазурин, только что отбила немецкую атаку. Узнав друг друга, они долго обнимались, радостно похлопывая один другого по плечам.

– А я и не знал, что ты тоже теперь в этой дивизии, – сказал Очерванюк. – Мы же с Трубчевска с тобой не виделись.

– Мне про тебя Кутузов давно сказал, что ты здесь. А тут дай, думаю, забегу.

– Так ты кем сейчас, Николай?

– Да, в общем-то, на подхвате в политотделе.

– Знакомься, мой ротный, – Очерванюк показал глазами на высокого и худого командира в фуфайке, подошедшего к ним по траншее.

– Лейтенант Вольхин, Валентин, – пожали друг другу руки, посмотрели в глаза.

– Из политотдела к нам. Мой старый товарищ, еще из той дивизии. Кстати, в газете до войны работал, – сказал Очерванюк.

– Ну, как ты воюешь, Толя? Расскажи, – перебил Мазурин друга.

– Бьем их здесь четвертый день, а они лезут и лезут. Сегодня с утра вторую атаку отбили. Посмотри – сколько их впереди валяется, – показал Очерванюк на поле.

Впереди, перед оврагом, черными кулями лежали несколько десятков трупов.

– А пулеметчик Петров не в вашей ли случайно роте? – спросил Мазурин.

– У нас, на правом фланге. Они все больше на него что-то и лезут на одного, – ответил Очерванюк.

Позади бруствера разорвалось несколько мин, потом левее еще целая серия.

– Ну вот, не дадут поговорить. Сейчас опять полезут. Лучше бы тебе, Николай, уйти. Хотя сейчас уже и поздно, – сказал Очерванюк.

О бруствер застучали пули, левее в траншее опять разорвалась мина, а через какую-то минуту все вокруг грохотало, визжало и свистело, летели комья земли, воняло порохом и гарью.

От полуразрушенных домов стоявшей позади деревни взлетали обломки бревен и снопы искр, где-то недалеко жутко выла собака.

– Посмотри, опять идут, – Очерванюк легонько тронул Мазурина за рукав.

Метрах в пятистах от рощи показалась редкая цепочка немцев в шинелях. Мазурин вгляделся в быстро бегущие фигурки, посчитал их глазами. Выходило не менее сотни.

– Сколько у вас людей, Толя?

– Перед налетом с нами оставалось двадцать три, – ответил Очерванюк.

Мины продолжали рваться так же часто, но Вольхин, очнувшись от оцепенения смертельной усталости, побежал по ходу сообщения к ближайшей пулеметной точке, которая все еще молчала. С обеих флангов роты работали короткими очередями оба его станкача, кое-где стреляли и из винтовок, но расчет центрального пулемета молчал. Когда Вольхин подбежал к нему, то увидел, что оба номера сидят на корточках. Он хотел было закричать на них: «Почему не стреляете!», но увидел, что у обоих головы опущены на грудь, каски закрыли лица, а через ватники на груди и плечах проступили пятна крови.

Чертыхнувшись, Вольхин быстро осмотрел пулемет. Лента была заправлена новая, он выпустил ее несколькими очередями по группе немцев, бежавших в рост в левой части сектора обстрела, заставил их залечь, прислушался к звукам боя и, не услышав через две-три минуты своего левого пулемета, побежал по траншее на свой НП. На двухстах метрах позиции его роты остались всего семеро бойцов. Трое, убитых уже в этой атаке, лежали, чуть присыпанные землей от взрывов на дне траншеи.

Очерванюк стрелял из ручного пулемета куда-то влево, откуда то и дело выскакивали фигурки немцев.

– Обходят нас, командир. Неужели первый взвод весь?

Мазурин стрелял из винтовки, тщательно целясь и аккуратно передергивая затвор.

«Вот тоже, пришел не вовремя, – с неприязнью подумал о нем Вольхин. – Убьют – отвечай за него».

Зазуммерил телефон, и Вольхин быстро снял трубку.

– Да! Товарищ капитан! Идут через левый фланг! До двух взводов. Да нечем мне контратаковать, нас четверо на НП. Да и всего-то человек пятнадцать осталось… Если уже не поздно! – и положил трубку. – Шапошников звонил. Разрешил оставить позиции и вывести роту из боя. Я так понял, что и весь полк за реку уходит, – сказал Вольхин Очерванюку.

– А роту куда вывести-то? – спросил Очерванюк.

– За реку, куда же еще. На Медведки надо отходить.

Оставив своего второго взводного младшего лейтенанта Солдатенкова с шестью бойцами прикрывать отход остальных, Вольхин приказал Очерванюку отводить остатки роты к мосту через Красивую Мечу, который, на их счастье, удачно прикрывался от противника отлогой горой.

– Продержись, Коля, хотя бы полчаса, а там уходите, – сказал Вольхин Солдатенкову, видя, как немцы, человек пятьдесят, снова дружно поднялись для очередного броска. – Черников, сколько у тебя лент осталось?

– Двенадцать еще, командир.

– Пока все не израсходуешь, сиди тут. Понял?

Остатки роты Вольхина удачно перемахнули через реку и метров через триста заняли отрытые еще неделю назад местными жителями окопы на высотке. Отсюда хорошо было видно и оставленную совсем уже сгоревшую деревню Верхний Изрог, и уходящее на север к Туле шоссе, ради защиты которого они и дрались здесь столько времени, и черневшее избами Яблоново на юго-востоке, где тоже шел бой.

Часа через два к Вольхину присоединился и Солдатенков с пятью бойцами. Вольхин был уверен, что вряд ли кто-нибудь из них выйдет оттуда живым, и был удивлен, что их осталось чуть больше, чем могло бы остаться.

– А Черников? – спросил Вольхин, заранее зная ответ, потому что если его нет с ними, то раненого они бы не бросили.

– Погиб Петро, на последней ленте, – ответил Солдатенков. – Если бы не он, то не стоял бы я сейчас перед тобой…

Вольхин вспомнил лицо этого паренька. Простое, русское рязанское лицо, без особых примет, безусое, краснощекое. И теперь тронутое смертельной белизной…

– Слушай, политрук, – подошел Вольхин к сидящему в окопе Мазурину, – давай-ка в Медведки. Там, наверное, штаб дивизии. Доложи им обстановку. Может быть, подмогу нам пришлют. На полк-то какая нам надежда… – посмотрел он на Очерванюка.

– Держи, Толя, – Мазурин подал руку, – когда теперь увидимся, не знаю, – и подумал: «Если вообще увидимся…»

Мазурин ушел в Медведки, а Вольхин с Очерванюком сели думать, как похитрее растянуть пятнадцать человек по окопам, чтобы и оборона чувствовалась, и можно было бы удержаться. Надо было найти соседей, хотя бы увидеть их, доложить о себе в штаб полка и одновременно быть готовыми встретить немцев, надо было и думать, чем накормить людей, которые ничего не ели со вчерашнего вечера, когда завтрак и обед были в ужин.

Николай Мазурин нашел в Медведках только два наших орудия и пулеметную роту. Командир ее, младший лейтенант, сказал, что штаб дивизии уехал на машине в Закопы, и Мазурин решил идти туда пешком.

В третьем часу дня, отмахав по снежному полю километров пять и никого не встретив, он вышел на восточную окраину деревни. У стоявшей прямо в поле, на открытом месте, машины он увидел несколько человек и среди них знакомые фигуры полковников Гришина и Яманова. Оба они внимательно смотрели в бинокли на западный берег Красивой Мечи.

– Я тебе говорю – прорвались! – услышал Мазурин слова Гришина. – Ну, Фроленков. Все-таки пропустил!

Скоро отчетливо стало видно, как с холма по направлению к ним спускаются пять танков.

– Яманов, – крикнул Гришин, – быстро все в машину и в Ефремов. – «Удивительно, что еще не стреляют, разнесут всех в щепки».

Все бросились к машине, а полковник Гришин с адъютантом побежали в окопчик. Танки медленно приближались, и стреляло по ним всего одно орудие, приданное штабу от артполка. Скоро Гришин увидел, что от расчета орудия остался всего один человек.

Орудие стреляло редко, но снаряды ложились хорошо. Один танк встал и загорелся, а остальные притормозили, постреляли с места и минут через пять повернули на запад, видимо, не рискуя идти вперед без пехоты.

– Ваня, сбегай к орудию, помощь окажи, если надо. И фамилию спроси, кто стрелял, – приказал полковник Гришин своему адъютанту Мельниченко. Он коротко вздохнул, достал папиросы, ругая себя, что не уехал со всеми, а остался, сам не зная зачем, как будто мог один остановить эти танки.

– Там один живой, политрук Луценко, из артполка, – доложил бегавший к орудию Мельниченко. – Ранен тяжело, но санинструктор подошел, перевязывает.

Посмотрев в бинокль, полковник Гришин увидел, что танки противника ушли за линию нашей обороны и оттуда уже постреливают им вслед из пулеметов – это Фроленков закрывал образовавшуюся брешь.

Политрук Николай Мазурин, вместе с работниками штаба дивизий севший в машину, когда они выехали из опасной зоны, решил вернуться: надо было побывать в полку майора Фроленкова.

Под вечер он был в блиндаже командира 624-го стрелкового полка. Майор Фроленков как раз диктовал адъютанту боевое донесение за день.

– Опять корреспондент? – спросил он, когда Мазурин ему представился. – У Михеева только что были двое, из фронтовой газеты. Наверное, еще не ушли.

– Товарищ майор, тогда хотя бы очень кратко: как шел сегодня бой и кто особенно отличился?

– Батальон Нагопетьяна хорошо дерется. Да он должен сейчас подойти, – сказал Фроленков. – Рота капитана Баранникова отразила сегодня три атаки, сотни гитлеровцев уничтожено. Лейтенант Савин, комбат-два, лично уничтожил десять гитлеровцев из пулемета. Сегодня удержались, – вздохнул Фроленков, – но что будет завтра… Людей очень мало. А немцы лезут просто яростно. Чувствуют, гады, свое превосходство. Знаете, политрук, сейчас нет времени подробно говорить… А вот и Нагопетьян… – В блиндаж вошел молодой черноглазый лейтенант в белом полушубке с ППШ в руке. – Я тебе сколько раз говорил, чтобы ты не ходил сам в разведку! – набросился на него Фроленков. – Батальоном командуешь, а такое мальчишество! Смотри, действительно накажу! – уже без злобы погрозил майор.

– А как вы меня накажете? – улыбнулся Нагопетьян.

– Есть же у нас разведка и без тебя! Лейтенант Ребрик справляется. Вот товарищ из газеты, тобой интересуется.

– Почему мною? – удивился Нагопетьян. – Вот у меня политруки рот Ваня Пилипенко и Андрей Александров – геройские ребята, о них писать надо. Приходите ко мне завтра в батальон, познакомимся, товарищ политрук, – предложил Нагопетьян Мазурину.

– Да, а то у нас сейчас неотложные дела, – добавил майор Фроленков.

Мазурин спросил, как найти фронтовых корреспондентов, ему показали, и минут через пять он уже сидел за столом. Корреспонденты, это были Осипов и Качкуров, молодые пробивные ребята, остановились у начальника АХО капитана Марушкова. Старый служака, газетчиков он встретил с удовольствием.

– У него, говорит, все есть, – сказал Качкуров Мазурину, когда Марушков на минуту вышел из избы. – Ждем ужина, курицу обещал, потом входит его повар и говорит: «Чугун был худой, бульон вытек, а куренок сгорел». Но картошки нашел. Да вот во фляжке немного еще булькает.

Поужинав парой холодных картофелин без хлеба, Мазурин, находившийся за день, с удовольствием растянулся на полу, завернувшись в шинель.

Проснулся он от выстрелов. Стреляли совсем близко, и бой разгорался быстро. Мазурин вышел из избы, хотел было идти в батальон Нагопетьяна, но кто-то из работников штаба сказал ему на бегу, что батальон отходит и они все сейчас будут отсюда уходить.

Друзья-корреспонденты уговорили его идти на Медведки, но и отсюда было видно, что там идет бой. Капитан Марушков с трудом убедил их никуда от них не отрываться.

– Эх, пропали мои новые валенки, и зачем я оставил их в этих Медведках, – сокрушался Качкуров.

Марушков, у которого машину с новым обмундированием прошила очередь с самолета, бегал вокруг нее, не зная, что теперь делать.

– Эй, хозяйка! Забирайте все, что сможете, все равно пропадет! – подбежал он к женщине.

– А что с машиной? – подошел к Марушкову кто-то из бойцов с эмблемами артиллериста на петлицах шинели.

– Да в мотор пуля попала, не заводится!

Двое бойцов, открыв капот, начали копаться в моторе, третий быстро крутил ручку, пытаясь завести двигатель.

Мотор почихал и скоро заработал.

– Напрямую провода соединили, и все нормально. Можно ехать. Давайте с нами, товарищ политрук, – позвал лейтенант-артиллерист Мазурина.

– А вы куда поедете?

– В штаб артполка.

Лейтенант поймал взгляд Мазурина, наблюдавшего, как в машину забросили два теодолита.

– «Землемеры» мы, товарищ политрук. Взвод топоразведки, – сказал лейтенант.

– А я подумал, уж не геологи ли, – улыбнулся Мазурин, – давно на фронте?

– С Бреста. Лейтенант Криворучко моя фамилия.

В штаб 17-го артполка в Буреломы Мазурин и Криворучко приехали под вечер, голодные и мокрые.

– Как мне политотдел дивизии найти? – спросил Мазурин начальника штаба полка майора Ришняка.

– Он должен быть в Ефремове. Но ехать туда сейчас не советую: немцы фронт прорвали и могут быть уже там. Медведки заняли, Яблоново, и вообще сплошного фронта сейчас нет. Оставайтесь пока у нас.

Мазурин снова встретил лейтенанта Криворучко у одного из домов в группе командиров-артиллеристов.

– Пей, лейтенант. – Один из артиллеристов держал в руках кружку.

– Не пью.

– А кому ты нужен больной? Пей!

Василий Криворучко глотнул и запил водой из котелка.

– Ну вот, сразу тепло стало… Голова закружилась.

– Что, раньше не пробовал? – удивился Мазурин.

– Нет, не до этого было. В юности жизнь была голодная, а в армии, сами знаете, какой закон. У нас история тут произошла неприятная, – вдруг начал рассказывать Криворучко Мазурину. – Заспорили политрук с комбатом: перетаскивать или нет орудия на ту сторону реки. За пистолеты схватились, боец хотел отвести руку, дернул – выстрел, и в живот, насмерть. Пистолет не был на предохранителе. Политрука приговорили к расстрелу. Бойцы пришли в трибунал: «Ну вот, комбата потеряли, а теперь еще и комиссара?» Трибунал посовещался и отправил комиссара бойцом в пехоту. Вот какая нелепая история…

– Да, чего только на войне не бывает, – грустно сказал Мазурин и подумал: «Но как же мне теперь найти политотдел?..»


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю