355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Валерий Киселев » «Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву! » Текст книги (страница 13)
«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:11

Текст книги "«Мы не дрогнем в бою». Отстоять Москву!"


Автор книги: Валерий Киселев


Жанр:

   

Военная проза


сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Как у вас с эвакуацией раненых? – спросил Мазурин.

– Тяжело. Транспорта не хватает. Машины буксуют в снегу, только лошади и спасают, – ответил Воробьев. – Хорошо помогли нам местные жители: сплели каркасы из соломы на сани. Кладем туда лежачих и сажаем двух впереди. Но все равно очень медленно вывозим. Первичных раненых не успеваем обрабатывать, а уже необходимо вторичные обработки делать: гангрены развиваются, другие осложнения.

– Мне бы с кем-нибудь поговорить из врачей или медсестер, – попросил его Мазурин.

– Врачей… Сейчас все очень заняты. Захарова и Базанов в перевязочной. Посмотрю, может быть, кто-нибудь отдыхает.

Воробьев сходил в комнатку рядом с операционной.

– Вот, рекомендую поговорить с Аней Ермоленко. Она у нас хотя и самая молодая, но уже с наградой. Отличная медсестра. Из киевского окружения вышла. До смены у нее полчаса, можете поговорить.

Аня Ермоленко оказалась столь юной, почти ребенком, с большими синими глазами на румяном миловидном лице, что Мазурин, удивившись ее возрасту, невольно спросил:

– Сколько же вам лет, Аня?

– Семнадцатый пошел с первого сентября. Ой, а почему именно со мной вы хотите поговорить? Я же недавно всех так подвела…

Мазурин переглянулся с Воробьевым: «Подвела?»

– Заснула во время операции, – улыбнулся Воробьев. – Работала без смены третьи сутки, вечером я подхожу к ней: «Дочка, вытянешь еще ночь или нужна замена?» Вытяну, говорит, а на рассвете и свалилась.

– Помню, что санитары кладут тяжелораненого на стол и говорят: «Доктор, это последний с красной полосой, то есть срочный», – дополнила Аня, – а мне показалось, что он падает со стола. Я протянула руки, чтобы его поддержать, и сама упала и тут же уснула. Меня не смогли разбудить и нашатырным спиртом. Отнесли в послеоперационную палату, положили вместе с ранеными, и проспала я там восемнадцать часов. В тот день, потом мне говорили, была солнечная и без метели погода, командование прислало в медсанбат весь свободный транспорт и почти всех раненых перевезли в госпиталь, и к нам был уже меньший поток раненых, потому что дивизия воевала неделю без передышки…

У Мазурина от бесхитростного рассказа этой девочки перехватило горло. «Посмотрели бы на нее те, с той стороны, может быть, поняли, что с такими девушками нас не победить».

– А как же вы, такая маленькая, вообще в армии оказались? – Мазурин понял, что девочка умеет хорошо рассказывать, а то, что она побывала в окружении под Киевом, было и вдвойне интересно.

– Училась я в Мозырьском медучилище. В июне сдали экзамены экстерном, и направили нас, несколько девчат, в областную больницу. Сразу же она стала военным госпиталем. А оттуда я и выпросилась на фронт. Пятого июля была в санчасти стрелкового полка, как раз началось отступление. Везде бомбежки, на переправах через Днепр и Десну что творилось – вспоминать страшно. Мосты были понтонные, немцы их то и дело топят, саперы в воде были до посинения. Раненые стонут, куда их везти – не знаем. Кое-как раненых через Днепр переправили, это уже в начале сентября. Мне тогда медаль и вручили, «За боевые заслуги», за вынос тринадцати раненых с поля боя. А потом я одна три дня ездила по дорогам Черниговской области с шестью подводами тяжелораненых. Лошади устали, кормить их нечем. Один раненый у меня умер, ездового убило, многих ранило вторично. Ночью вижу, как едет легковая машина. Я подбежала, зажгла спичку специально, знала, что выйдут и будут ругать. Так и случилось. Вышел из машины командир и стал меня ругать, что я демаскирую местность. Я рассказала, что вожу четвертые сутки раненых и мне нечем их кормить. Этот командир тут же обошел колонну на дороге, мобилизовал машины и людей, и всех раненых у меня забрали. А через несколько дней я опять увидела этого командира, смертельно раненного, и был это, оказывается, командующий фронтом генерал-полковник Кирпонос. После первой встречи с ним меня контузило при бомбежке, голова шумела, плохо слышала. Шла с совсем незнакомыми людьми, все время под обстрелом. А с командующим встретилась в каком-то овраге. Он был ранен в ногу. Я бинтовала раненых, тут появились самолеты, начался артобстрел со всех сторон. Овраг окружили немецкие танки и автоматчики. Многие наши с оружием выскочили на поле, думали прорваться, но немцы всех передавили танками. Генерал Кирпонос был еще раз ранен и умер. Похоронили мы его в этом овраге, кто уцелел, и вечером ушли. Вернее, уползли в лес. Там какой-то полковник разбил всех нас на группы, и стали все по одной уходить на восток. Вышли в Курск где-то в конце ноября, а наши его оставляют. Какой-то шофер посадил в свою машину, уснула я с куском колбасы в руках, а проснулась от того, что кажется: нас давят танками. Шофер меня успокоил, сказал, что это танковая бригада наша грузится на платформы. А потом я прошла проверку и оказалась в Ефремове. До медсанбата, куда меня назначили, шла пешком три дня, ни разу не удалось выспаться в тепле…

Мазурин слушал рассказ Ани Ермоленко, стараясь не забыть ни слова, а когда она закончила, подумал, сколько же ей, еще ребенку, уже довелось пережить такого, чего не выдерживали и здоровые мужики… Что такое окружение, он знал по своему опыту, наслышан был и о киевском окружении, из которого мало кто вышел.

А через несколько дней 137-я стрелковая дивизия прощалась со своим командиром. Иван Тихонович Гришин получил звание генерал-майора и новое назначение: начальником штаба соседней армии.

Шестнадцатого марта за ужином он прощался со своими боевыми друзьями.

Васильев с Мазуриным на квартиру к Гришину пришли вечером. За столом сидели несколько человек, ближайших его помощников, – Канцедал, Яманов, Кустов, Кутузов, Кузьмин, Румянцев, Бабур.

– О, газета, – сказал Гришин. – Проходите за стол, – он встал и поздоровался с обоими.

У Мазурина защемило сердце: «Неужели его больше не будет с нами?»

Говорили о прошедших боях, о товарищах, павших и раненых. Мазурин в эти минуты особенно отчетливо понял, сколько же они прошли и пережили и сколько еще предстоит пройти до Победы. Хотелось верить, что самое тяжелое все-таки позади и именно отсюда пойдут они на запад. Но многим ли из них доведется дойти до Победы…

Иван Тихонович Гришин оставлял дивизию в тяжелое для нее время. Наверное, вообще в самое тяжелое, после неудачных кровопролитных боев. Он не мог знать, что с этих же рубежей поведет на запад не одну, а одиннадцать дивизий, что доведется идти ему на запад той же дорогой, что и отступал, придется освобождать родные места, деревню, в которой жили его отец и мать. Он опоздает, их расстреляют гитлеровцы как родителей советского генерала. Спалят немцы и всю его родную деревню, так что и ветлы не останется.

Но на тех полях под Милославичами доведется отомстить генералу Гришину за горечь поражений 41-го. Тогда, 16 марта 42-го, он не мог знать, что его армия пройдет Днепр и десятки рек и речек, но, прощаясь со своими товарищами, верил, что войну он закончит обязательно в Германии, а не с позором в арзамасских лесах.

Новая должность, новые люди – все это было интересно, но и в дивизии он оставлял часть души. Больше полутора лет командовать дивизией в труднейших боевых условиях – это дало громадный командный опыт, закалило волю и характер.

Наступила минута прощания, минута, которую все ждали, – какой она будет…

Иван Тихонович крепко обнял Канцедала, своего бессменного комиссара, первого советника, с которым и работалось всегда легко, и всегда можно было поговорить по душам.

– Не забывай нас, Иван Тихонович, – сказал полковник Яманов дрогнувшим голосом.

Гришин уважал его за то, что всегда умеет настоять на своем, если чувствует свою правоту. А от скольких ошибок он его предостерег…

Невольно на глазах у всех блеснули слезы.

– Мельниченко, – позвал Канцедал адъютанта нарочно веселым голосом, чтобы разрядить обстановку, – подайте простынь, газетчики прощаться будут.

Все засмеялись, стараясь незаметно руками промокнуть глаза.

Увидев лейтенанта Тюкаева, который пришел в штаб с донесением, Гришин подал ему руку и сказал:

– Ты извини меня за тот случай на Судости…

Когда санки с генералом Гришиным скрылись во мгле, все сразу почувствовали, что им теперь будет не хватать этого человека…

– Да, умница человек Иван Тихонович, – первым сказал батальонный комиссар Воротынцев. – Повезло нам, что с таким человеком довелось вместе воевать.

– Да уж, сколько было критических ситуаций, но он никогда не терялся и не падал духом, – добавил полковник Яманов.

– Я думаю, он теперь далеко пойдет, – сказал Канцедал. – Военные знания у него прочные, характер исключительно волевой, а интуиция и хватка – дай бог каждому – и после паузы добавил: – Что ж, давайте расходиться, товарищи, завтра новый командир дивизии приезжает[11]11
  Оба они вскоре получат новые назначения. А. Яманов станет генералом и будет работать начальником штаба армии, П. Канцедал – комиссаром и начальником политотдела другой дивизии.


[Закрыть]
.

По пути на новое место службы Гришин заехал в госпиталь попрощаться с Шапошниковым. Александр Васильевич знал, что Гришину присвоено звание генерала и что он уходит из дивизии, но был удивлен, увидев его входящим к ним в палату.

– Вот заехал попрощаться, Александр Васильевич, – сказал Гришин, поздоровавшись. Он сел к нему на койку. – Спасибо тебе за все, что ты сделал для дивизии. Выздоравливай, береги себя. После госпиталя у тебя другое назначение будет, слышал я разговор, что нужен человек с боевым опытом, начальник армейских курсов младших лейтенантов. Я рекомендовал тебя. Да, и самое главное: готовь шпалу, майора тебе присвоили, и дырочку для ордена Красного Знамени можешь провинтить.

– Спасибо, товарищ генерал, Иван Тихонович, – сказал Шапошников, стараясь запомнить лицо Гришина в эти минуты. Он невольно посмотрел и ему на грудь: рядом с орденом Красной Звезды, полученным еще в 1940 году, появилась новенькая медаль «За отвагу».

«Что ж, командиру дивизии и за столько трудов… Скупо…» – подумал Шапошников[12]12
  Всего И. Гришин за время командования 137-й дивизией был награжден тремя орденами Красного Знамени. Но эти награды он получил позднее.


[Закрыть]
.

– После войны напишешь мемуары, как мы воевали, – улыбнувшись, сказал Гришин. – Честнее тебя никто не расскажет.

– Да, я иногда думаю: как мы все это выдержали… Мемуары… Для этого нужен божий дар, да и правду писать – никто не поверит, а неправду не стоит и писать, – тихо сказал Шапошников.

Когда Гришин уехал, лейтенант Вольхин, койка которого стояла теперь рядом, спросил Шапошникова:

– Он в нашей армии теперь будет начальником штаба?

– Нет, в соседней. Хотя, думаю, и эта должность для него будет недолгой. Он давно готовый командующий армией. Собственно, еще в сороковом его на дивизию ставили для стажировки, не более, и если бы не окружения одно за другим, он бы еще в начале войны стал бы командующим армией.

– А вы давно его знаете? – спросил Вольхин.

– Много лет. Пройдено и пережито с ним было немало, – ответил, задумавшись, Шапошников. – Человек он сильный, большого военного таланта, сложный. Хотя он меня и расстрелять грозился, и два раза на верную смерть посылал, плохого о нем ничего не могу сказать.

Гришин, когда вошел в палату, узнал, конечно, и Вольхина, поздоровался со всеми, лежавшими в палате, но Вольхин по его цепкому взгляду понял, что Гришин его узнал, хотя близко им за все время войны и приходилось встречаться два-три раза. Конечно, и положение у них было разное, и звания, да и откуда бы Гришину знать, что этот худющий лейтенант через семь лет встретится ему в Германии с погонами генерал-майора…

Вольхин с Шапошниковым лежали рядом несколько дней, и почти все время у них уходило на разговоры, причем не на обычную болтовню выздоравливающих раненых – они разбирали подробно ход боев полка всего периода с начала войны. Шапошников неплохо ориентировался в действиях дивизии и их армии в целом, поэтому такие беседы были вдвойне интересней.

Шапошникову нравился этот молодой лейтенант. Пытливый, с острым умом, жадный до военных знаний. Вольхин и сам чувствовал, что все его знания военного дела после долгих разговоров с Шапошниковым постепенно приобретают какую-то стройную систему. Шапошникову, когда он рассказывал, самому нравилось вспоминать тактические подробности боев, он чувствовал, что его рассказы ложатся на благодатную почву. И Вольхин в этих беседах быстро полюбил штабное дело, четкую красоту схем, их логичность.

До госпиталя он, в недавнем прошлом учитель математики, слабо разбирался в военной терминологии, Шапошников тактично его поправлял, если тот говорил неправильным с точки зрения военного языком: «Уши режет. Запомните, военный язык такой же четкий, как математический».

Вольхин теперь интересовался и деталями штабной службы. Особенно его интересовала работа оператора. По прошедшим боям тренировался составлять боевые донесения и приказы в масштабе полка, а то и дивизии, вникал в схемы боевых порядков, которые составлял для него Шапошников. Все это оказалось настолько интересным, что и на войну Вольхин стал смотреть теперь несколько иными глазами: это не только стрельба, но и кропотливый труд в штабах, где требуется высокая культура. Раньше он, считавший себя окопником, относился к штабникам с некоторым презрением, но после бесед с Шапошниковым понял, что успех боя зависит прежде всего от хорошей работы штаба.

– Возьмем первые бои дивизии, под Чаусами, – начал говорить Шапошников, – Может быть, мне и нельзя судить о работе штаба корпуса, но все-таки: почему корпус, такая сильная оперативная единица, так и не сыграл по-настоящему там своей роли? Конечно, большая беда, что немцы сорвали сосредоточение, в бой шли прямо с эшелонов, но многое зависело и от того, как штаб корпуса сумеет распорядиться наличными силами. А он год как сформирован, но ни разу не проводил штабных учений. Люди даже плохо знали друг друга. Штаб есть, но не сколочен, механизм работы как следует не отлажен. Другое дело – штаб нашей дивизии. Условия – тяжелейшие, на острие удара сильнейшей группировки противника все лето и осень. А дивизия жива, управление не терялось, исключая, конечно, брянское окружение.

«А штаб нашего полка, – невольно подумал Вольхин. – Как это Шапошников так умеет подбирать и готовить людей, что все знают свое дело и столько времени держатся вместе. В двух других полках люди в штабах за это время терялись по несколько раз».

– Плохо, конечно, что до войны мы не отрабатывали такие вопросы, как выход из окружения и отход, – продолжал Шапошников, – да и после финской войны у многих появилась боязнь охватов и окружений.

– Разве на финской нас окружали? – удивился Вольхин.

– Я имею в виду бои мелких подразделений, такие случаи были. Люди боялись остаться без связи, боялись плена, и не столько потому, что зверств боялись – последующего суда своих. Многих летчиков, попавших в плен, после войны судили за измену Родине. И сейчас многие боялись окружения, поэтому нередко отступали тогда, когда еще можно было сражаться.

– А помните Милославичи? Я все хочу вас спросить, почему мы тогда атаковали только в лоб? Неужели нельзя было обойти лесом, с правого фланга?

– Там сидел батальон немцев с пулеметами и танками, ждали нас специально.

– Вообще, Александр Васильевич, мне эти бои представляются неоправданно тяжелыми.

– В смысле потерь? Да, потери тогда были невосполнимые. Лучшие кадры, наиболее обученных и храбрых мы потеряли именно под Милославичами.

– Как вспомню эти атаки… Поле – как стол, укрывались лопаткой. – Вольхин со злостью кусал губы. – Таких парней там потеряли ни за что…

– Вы поймите, что это же не инициатива Гришина – взять Милославичи любой ценой. И на него сверху давили. А командир корпуса, видимо, боялся не выполнить приказ, он же недавно из заключения пришел. Потом, знаю, наш удар по времени совпал с действиями двух наших армейских групп, наступавших на Смоленск. Все-таки мы большие силы противника тогда к себе приковали. Наш корпус притянул на себя до четырех дивизий противника, а одна наша – две немецкие. И вспомните, как немцы тогда дрались…

– Да, с редким остервенением, иной раз как в деревенской драке, хотели нам что-то доказать…

– Мне Гришин потом говорил, что эта седьмая пехотная дивизия у немцев особая: в ней еще в ту войну Гитлер служил, а командовал ей одно время генерал Гальдер, начальник Генштаба.

– А что вы думаете о последствиях тех боев за Милославичи в большом масштабе? Мне кажется, что корень киевской катастрофы растет оттуда, – спросил Вольхин.

– Это не совсем так. Да, если бы наша дивизия не была настолько измотана и обескровлена в тех боях, то Гудериану или бы вообще не удалось тогда пробиться на Унечу – Стародуб, или он прошел бы этот путь с гораздо большими потерями и за большее время.

– А так получается, что мы тащили Гудериана за собой на хвосте.

– Ну, это неправильно. Да и не только вина нашей дивизии, если можно назвать это виной, что пустили Гудериана так далеко. Мы-то как раз и воевали лучше многих. Когда полк использовался правильно, то задачу он всегда выполнял.

– А последние бои на Березуйке, как вы их оцениваете?

– С оперативной точки зрения мне трудно судить, кругозор у меня не фронтовой, но думаю, что бои эти неудачны по следующим причинам: слабое техническое обеспечение, недооценка сил противника и плохо обученное пополнение. «Ура!» не заменит снарядов, а выучка – энтузиазма.

– Зачем же наступать без гарантии, что победим? Авось после двадцатой атаки немец испугается и побежит?

– Спросите, Вольхин, что полегче… Есть какие-то высшие соображения у нашего командования. Наверное, есть смысл в том, чтобы изматывать их нашими постоянными атаками, держать их в напряжении, заставлять вводить в бой новые резервы.

– Без танков, авиации и тяжелой артиллерии немцев отсюда нам не столкнуть, – тяжело вздохнул Вольхин, – и никакое оперативное искусство этого не заменит.

– Хочется верить, что все это у нас скоро будет в достаточном количестве, – ответил Шапошников.

А в 137-й дивизии в это время шла, точнее сказать – теплилась, своя жизнь…

Подполковник Алексей Владимирский, назначенный командиром 137-й, на эту должность пришел с должности начальника оперативного отдела штаба 3-й армии[13]13
  А. В. Владимирский закончил войну начальником штаба 69-й армии, генерал-лейтенант в отставке.


[Закрыть]
. Обстановку в целом он знал, как думал, хорошо, но когда ознакомился с ней детально на участке дивизии, то понял, что дальнейшее ведение боевых действий почти невозможно.

На плацдарме за Березуйкой скопилось много раненых, всех их по категорическому приказу нового комдива эвакуировали за одну ночь. Но полки были крайне обескровлены. Изучив донесения командиров полков, подполковник Владимирский крепко задумался.

В 771-м полку, которым вместо Шапошникова командовал Наумов, оставалось около сотни активных штыков, в 409-м майора Князева – пятьдесят семь, у майора Кондратенко в 624-м полку – чуть более тридцати.

Владимирский понимал, что с такими силами наступать бессмысленно, можно загубить остатки дивизии. Посоветовавшись с работниками штаба дивизии, он решил просить командование армии разрешить отвезти дивизию с плацдарма на Березуйке.

Двадцатого марта подполковник Владимирский получил приказ командующего армией вывезти дивизию в армейский резерв на пополнение. Отход должен был осуществляться ночью. На 771-й полк возлагалась обязанность вывоза трупов погибших с плацдарма и прикрытие отхода других частей.

Батальон связи капитана Лукьянюка, в котором оставалось не более двух десятков бойцов, должен был поддерживать связь во время отхода. Как нарочно, в ночь отхода она рвалась постоянно, и дело дошло до того, что под рукой у него не осталось ни одного человека. Он доложил об этом подполковнику Владимирскому и услышал:

– Идите с Румянцевым по линии, я останусь за телефониста.

Оба капитана взяли по аппарату и ушли в темноту. Примерно за час они устранили десять обрывов, то и дело обходя тела убитых линейных. Они все же приползли в полк к Наумову.

– Товарищ Первый, Лукьянюк на проводе.

– Понял, давайте Наумова, – ответил подполковник Владимирский.

«Неужели этот кошмар когда-нибудь кончится…» – думал Федор Лукьянюк. Он впервые позавидовал своим погибшим раньше товарищам. За последние дни в боях на Березуйке тяжело заболели и получили контузии политруки Старостин и Хрусталев, умер от ран лейтенант Манов, тяжело ранены сержанты Папанов, Гаврилов, Корчагин – лучшие специалисты батальона, с которыми он воевал с первых дней. У него остались всего несколько человек – лейтенанты Баранов и Червов, сержанты Коробков, Баторин, Дурнев, Тихонов, Макаров. Все они работали на износ, из последних сил.

Капитан Лукьянюк, с трудом борясь со сном, еще слышал, как командир дивизии дает указания Наумову, куда и как выводить полк, и думал, что в таком крайне критическом положении ни он, ни его батальон с начала войны еще не бывали…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю