Текст книги "Иван III - государь всея Руси (Книги первая, вторая, третья)"

Автор книги: Валерий Язвицкий

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 49 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Когда Садык кончил доклад, Иван впился глазами в суровые лица воевод.

Они были неподвижны и непроницаемы. Но вот старший из них откинул рукой прядь густых волос со лба и медленно стал гладить густую, но уже седеющую бороду.

– Что нам боярин Садык сказывал, – начал Борис Захарьевич, – то все так и есть. В полках Шемякиных шатание среди воев. А теперь к нам уже новые вести идут – бают, разбегается рать-то Шемякина.

– А давно ль вести сии пришли? – спросил князь Борис.

– Кажный час, государь, к нам вести приходят. Гонцы-то наши бают, что Шемякины ратники все о взятии Москвы ведают. Бают, что с Шемякой остались токмо его галичане да князь можайский с своими воями.

– Ну на можайского-то плохая надежа, – усмехнувшись, молвил князь Василий, – переметчик он великий.

– А как теперь нам идти? – неожиданно для княжича Ивана спросил Борис Александрович, – то ли ране к Москве и потом к Галичу, то ли ранее к Галичу, а потом к Москве?

Иван даже вздрогнул. Возможность возвращения в Москву потрясла его.

Вытянув шею, он подался вперед всем телом, чтобы не проронить ни единого слова.

– Пойти на Углич, – не сразу ответил Борис Захарьевич, – потом на Ярославль и Кострому, а далее в обход Галича к Чухломе, где княгиня Софья Витовтовна в заточенье сидит. Оттоль же к Галичу, и, окружив град Галицкой, Шемяку поимать.

– Добре, добре придумано, – подтвердил Семен Захарьич, – от самой Твери до самой Костромы все по Волге, а и далее дороги хороши: вверх по Костроме до самой Чухломы.

– Истинно добре, – согласился князь Василий, – борзо нам все содеять надобно, чтобы не давать Шемяке вздохнуть. Яз мыслю тоже – лучше на Галич идти; Семен Захарыч дело говорит – по Волге-то ближе и скорей будет. А Шемяку гнать надо что есть духу… Немного помедлив, он добавил: – Токмо страх у меня за Москву-то…

– Не бойся, брате мой, – живо вступился Борис Александрович, – подмогу пошлем мы Измайлову да Плещееву. Да и не посмеет ныне Шемяка на Москву идти. Москва за тобя стоит…

– Знаю, что Москва за меня, – воскликнул ободренный князь Василий. – Вон покойный дядя мой, князь Юрий Димитрич, в Коломну меня прогнал, а Москва вся за мной в Коломну пошла. Не раз меня Москва спасала, вот и ныне паки спасет!

Княжич Иван весело усмехнулся на слова отца. Заметив это, князь Борис спросил его:

– А ты, Иване, чему смеешься?

– И бабка моя так про Москву говорила, – ответил Иван, – когда тата в полоне у татар был…

Все рассмеялись. Княжич обиделся и оглядел всех собеседников острым взглядом из-под нахмуренных бровей. Его большие темные глаза как-то непонятно действовали на всех – почему-то они смущали даже взрослых.

Глядели они не по-детски сурово и проницательно.

Борис Александрович внимательно посмотрел на княжича и молвил:

– А пошто же так Москва за тату твоего стоит?

– Илейка мне баил, – медленно и убежденно ответил Иван, – что за московским князем жить покойно и сытно. Владыка же Иона мне сказывал, что простой народ Москву любит, а без него нет силы и у князя…

Такому ответу княжича не смеялись ни бояре, ни воеводы, они недоуменно переглядывались, дивясь словам отрока. Боярин же Садык сказал, усмехаясь весело:

– Ох, вижу яз, будешь ты, Иване, сидя на княжом столе, один думу думать. Не надобны будут тобе советники, с одними вестниками да слугами управишься!..

Оставив воевод и полки в Редене, князья неожиданно вернулись в Тверь по настоянию Василия Васильевича. Перепугались сначала все в доме князя тверского, думая, что случилось несчастье какое, но потом обрадовались, узнав, что Шемяка бежал от Волока Ламского.

Весьма доволен был князь Василий, что в Тверь вернуться уговорил князя Бориса. Не хотел московский великий князь, чтобы после бегства Шемяки в походе шел рядом с ним князь тверской. Помощь-то князя Бориса еще нужна, но Василий Васильевич боится, что дорого платить за нее придется.

Не терпится ему поговорить с княгиней своей, а нельзя: оба княжих семейства все время вместе. Тут же вскорости, к самому ужину, и новая радость пришла: пригнал сам воевода Измайлов с тверским отрядом своим и весть о взятии Москвы привез.

Ужин накрыли по-семейному, никаких чинов не соблюдая, просто и без лишних слуг. Дети тоже ужинали на этот раз с родителями, и даже Андрейка был в трапезной у Дуняхи на руках, чтобы отец мог, если не увидеть его, то хоть головенку ему гладенькую рукой поласкать. Любит крепко все семейство свое Василий Васильевич.

Князь же Борис Александрович, будучи в трапезной с княгиней своей и дочкой, пригласил еще инока Фому, боярина Садыка и приказал позвать Льва Измайлова.

Воевода вошел, когда уже шти по мисам разлили всем, и, помолившись и поздоровавшись поклонами со всеми, сел Измайлов, где указал князь Борис.

Приезжие, как сами князья, так и Садык с Измайловым, были голодны.

Молча съели они шти из кислой капусты с грибами и пирог с соминой, запивая еду то крепким медом, то холодным пивом, ибо в хоромах очень уж жарко натоплено, а от горячей пищи того жарче становилось.

Если бы Василий Васильевич мог видеть, то заметил бы, что тверской князь, хотя и весел и радостен, а все же чем-то озабочен. Понимает отлично князь Борис, что со взятием Москвы и бегством Шемяки борьба еще не кончена, но уже произошел перелом: настало время, когда каждый из князей, кроме общей пользы, должен иметь и свою. Надобно связать князя московского не только браком детей, но и дальнейшей ему помощью в ратном деле. Думает он и о возвращении из-под Москвы Ржевы, прадедины своей, невдалеке от которой находятся Опоки, любимое его место летнего обиталища с красивыми хоромами и садами…

Оглядев стол, Борис Александрович заметил, что гости его почти уже насытились, и можно вести речи застольные. Обернулся он к Измайлову и ласково молвил:

– Потешь, Лев Иваныч, брата моего и семейство его, расскажи им, как вы с Плещеевым Москву взяли.

– Сказывай, Лев Иваныч, не томи душу, – взволнованно поддержал Василий Васильевич. И все кругом зашумели, что-то говоря и волнуясь, но сразу смолкли и затихли, когда начал говорить Измайлов.

Подробно рассказал он, как ехали оба отряда, как стереглись врага и как видели на Сестре-реке, возле устья Лутошни, Шемякиных ратников с полоном и всяким добром грабленым.

– Ах, ироды проклятые, прости, господи! – воскликнула Марья Ярославна.

– Стало быть, – мрачно заметил князь Василий, – село Соглево ограбили…

– Соглево, Соглево, – подтвердил Измайлов, – о том уж баил и воевода твой, государь.

По мере того как Лев Иванович рассказывал дальше, его слушали все напряженнее, и восклицанья и замечанья чаще срывались у всех, даже у слуг, позабывших строгость двора князя Бориса. Потом снова все затаились, когда воевода рассказывал, как у Никольских ворот они стояли, поджидая возок княгини Ульяны из Заречья, как ударили к заутрене…

– Господи! – не выдержал тут Илейка и молвил горестно: – Скольки время мы, горемычные, звона московского не слухали! Скольки!..

Старик вдруг смолк, встретив строгий взгляд Марьи Ярославны, и виновато потупился.

Снова все стихло в трапезной, а княжич Иван смотрит в рот воеводы и будто видит через слова его, как все происходило в Москве. Вот уж ворвались московские и тверские конники в Кремль, гремит оружие, крики и шум кругом. Вяжут стражу у ворот. Скачут воеводы с конниками по улицам, бой с заставой Шемякиной в хоромах княжих, бегство шемякинцев… Видит Иван, как народ мечется по предрассветным улицам, хватает бояр и слуг Шемякиных и можайских…

– Наместник-то Шемякин, Федор, из Пречистая от заутрени убежал, – усмехаясь, говорит Измайлов, – а другой-то, княже Иванов, на коня вскочив, из града погнал. Тут его, государыня Марья Ярославна, истопничишко твой Яков, Растопчей зовут, схватил и к нам привел…

– Яшенька мой, Яшенька! – плача от радости, прошептала Дуняха. – Помог господь…

Когда кончил рассказ свой воевода, вздохнул радостно Василий Васильевич и, перекрестившись истово, сказал звонким своим голосом:

– Благодарение господу и тобе, брате мой, Борис Лександрович, и вам, воеводы, за взятие Москвы!

Обнял он Бориса Александровича и воеводу, и княгини лобызались в радости, и все ликовали, а князь Борис Александрович приказал дворецкому пир в большой горнице в честь великого князя и семейства его завтра устроить, а кого звать, он после укажет.

Встали все из-за стола и разошлись. Остались только оба князя с княгинями да княжич Иван.

– Княгиня моя, – начал Борис Александрович, – мыслит о дочери нашей, хочет, чтобы до венца при нас она жила…

– А венчать, – вмешалась Настасья Андреевна, – когда Марьюшке десять будет, но и тогда еще в Москву не отдавать…

Она замолчала нерешительно, но потом, обратясь к Марье Ярославне, добавила:

– Тобе, Марья Ярославна, самой ведомо, что отроковицу без кровей негоже в жены отдавать…

– Истинно, – согласилась, потупляя глаза, Марья Ярославна, – младенец еще она. Мыслю яз токмо на четырнадцатом годочке взять к собе Марьюшку-то.

– Свет ты мой милой, – обрадовалась Настасья Андреевна, со слезами обнимая и целуя Марью Ярославну.

Растроганы были и отцы, а Василий Васильевич воскликнул:

– Брате и друже мой! Да пошлет господь бог счастье детям нашим! Ты старше меня, брате, годами, и разумом велик, и верен докончанью нашему более шести годов, и против Новагорода помогал мне, и ныне мне и семейству моему вельми многое содеял.

– Умереть с тобой обещаюсь, – горячо молвил Борис Александрович, – пока не возьмешь государства своего, пока мать свою из полона не изымешь от Шемяки!

Потекли слезы из очей Васильевых, и сказал он дрогнувшим голосом:

– Люблю тя, брате, и верю тобе во всем! Хочу, брате, боль твою о некой вотчине утишить. Жалую те Ржеву твою, что за Москвой ныне!..

Марья Ярославна от этих слов побледнела и бросила испуганный взгляд на мужа, но тот не мог этого видеть и, весь отдаваясь порыву своему, целовал обнимавшего его князя тверского…

Долго еще в трапезной были княжии семейства и в радости пили меды, и водки сладкие, и вина фряжские, заедая сластями разными. Говорили князья о дальнейшей борьбе с князем Димитрием Шемякой.

– Молю тя, брате, оставайся в Твери у собя, не иди с войском моим, – говорил Василий Васильевич, – князь Димитрий показал нам плечи свои и побежал. Утре дьяков своих зови, а яз своих, да напишем докончанье на Ржеву и прочее, и что ране между нами договорено было, паки подкрепим…

Княжич Иван плохо слушал эти разговоры, где упоминались и новгородцы, и литовский князь, и рыцари ливонские, и татары. Все князья подробно перебирали и решали, как и против кого войной ходить, в чем и когда друг другу помощь оказывать.

Великие же княгини говорили свое: о детях, о браке Ивана с Марьюшкой и о многом, что со свадьбою связано, странном и для него непонятном. Иван хмурился, напрягал слух, но разговоры отцов и матерей мешались и путались в голове его, а глаза начинали слипаться от дремоты.

Иван очнулся, когда все встали из-за стола, решив все вопросы, а отец, немного охмелев, говорил весело:

– Добре, добре, брате мой. Утре пир, а на рассвете отъедем мы с Иваном к полкам в Реден. Ты же тут княгиню мою с детьми отпусти на Москву со сторожевым отрядом. Измайлов-то сказывал, что вся Москва пред владыкой Ионой крест мне целовала.

– Наиверную стражу пошлю с ними, – ответил Борис Александрович. – С тобой же оставлю сильных своих и крепчайших воевод – Бороздиных обоих и воинов множество. Сам же яз по воле твоей буду из Твери стеречь тя в походе и Москву с семейством твоим, дабы помочь борзо послать, если надобно будет…

Простясь с князем и княгиней тверскими, пошел Василий Васильевич к себе в опочивальню, опираясь рукой на плечо сына, а Марья Ярославна вела его под руку. В опочивальне, затворив за собой двери покрепче, она сказала мужу с горечью:

– Пошто Ржеву-то пожаловал? Матерь твоя что тобе скажет? Обмерла яз, ушам своим не поверила, Васенька…

Василий Васильевич ласково обнял княгиню свою и, сев рядом с ней на пристенную скамью, молвил:

– Не тужи, Марьюшка! Чаю, стоит моя мать Ржевы-то. Да и много еще помочи надоть нам от князя Бориса. Сынов нет у него, а дочь его чрез Ивана нашей дочерью будет. Когда мы с Борисом помрем, не токмо Ржева, но, бог даст, Тверь за Иваном будет…

Он крепче прижал к себе жену, а та, взглянув на Ивана и вспыхнув вся, сказала со смущением:

– Поцелуй мя, Иване, да иди почивать, а нам с татой о многом поговорить надобно…

Иван обнял и поцеловал мать, такую нежную и теплую, поцеловал руку отца, а тот облобызал его в обе щеки.

Выходя, княжич оглянулся в дверях и увидел, как мать, обняв отца за шею, припала лицом к его груди.

Быстро прошел Иван сенцы и взошел в малый покойчик, где спал вместе с Юрием. Помолившись, лег он на свою скамью, но дремота, клонившая его все время ко сну, вдруг исчезла. Перед глазами то мелькали разноцветные круги и пятна, то виделись разные люди, калики перехожие, воеводы, то белели снега вокруг него, а по краям их бежали неровными зубцами темные полосы хвойных лесов, как он видел их в слюдяное окошечко кибитки…

Но и это все понемногу ушло куда-то, меняясь и путаясь. Среди неразберихи этой представляются ему новые видения: и Переяславль-Залесский, и сад со щеглами, и Дарьюшка…

– Господи, господи, – шепчет Иван, глядя на зеленоватую лампадку перед образами, – ничего яз не разумею! Пошто женят меня? Был яз один, пошто же мне дают девочку?..

Сердце его бьется, как билось у щеглов и чижиков, когда он вынимал их из сети. И снова все становится для него неясным и непонятным, путается все, расплывается, и сон, как теплым одеялом, вдруг окутывает его с ног до головы, и все исчезает.

Глава 7. Под Угличем

Много дней уж тянутся войска конные и пешие к Угличу, а за ними ползут обозы с припасами и военным снаряжением. Полки так многочисленны, а дороги так растоптаны людьми и конями, что обозные сани увязают в грязном снегу.

Дни становятся все длиннее и длиннее. Хотя еще морозит, но солнце сияет светлее и лучезарнее. Чаще улыбаются люди, перекидываясь шутками, греются, хлопая руками, и, соскакивая с возов, борются и толкаются.

Здоровенный Ермила-кузнец походя валит возчиков, катает их по снегу, орет от удовольствия и гогочет во все горло. Упарившись, сразу стих он, тяжело плюхнулся на ближайшие дровни и, сорвав с головы шапку, стал отирать пот с лица шершавыми руками домотканого азяма.

После смерти Бунко побыл Ермила некоторое время в Волоке Ламском, но, узнав о приближении князя Ивана можайского и о походе из Москвы Шемяки, побежал со своей набранной братией в Тверь, к великому князю Василию Васильевичу. Тут он, сам-пятнадцатый, принят был в обозную охрану.

– Что, укатали и медведя крутые горки? – крикнул ему Федотыч, бородатый мужик из обозных кологривов.

– Уморился, – смеясь, ответил кузнец. – А что не побаловаться, когда наши Москву взяли, а Шемяка с князем можайским и от Волока бежали и от Углича! Задом к нам обернулись, да и зад-то не кажут – боятся, как бы их до крови по заду-то не огрели!..

– Шемяка бежит, а углицки-то крепко в осаде сидят! Бают наши дозоры, в Угличе пушки у них есть.

– Ништо! – весело крикнул Ермилка, ероша рыжие кудри. – Возьмем град их! А ты вот скажи, где обозу нашему стоять велено?

– Пол самым Угличем, версты за полторы. Тамо, бают, деревнюшка есть с усадьбой боярской. Токмо боярин-то не живет в ней, а живет его тивун. Сам боярин, бают, токмо на охоту сюда приезжает.

Кузнец хитро подмигнул кологриву и весело добавил:

– Значит, пива и меду попробуем!

– А ты мыслишь – батогов там нет?

– Пошто батоги! – засмеялся Ермилка. Мы по-лисьи, с клюками разными содеем! Комар носу не подточит, как мы…

– Эй, вы! Куды прете? – закричали конники, выезжая из-за лесного поворота. – Нету тут проезда! Засеки здесь углицкие вои нарубили.

Сворачивай направо!

– Да нам в Вырубки! – закричали мужики обозные. – В Вырубки, мил-человек!

– Дозоры стоят в Вырубках! Вам сельцо Макарово приказано! Позадь идет Вырубков, малость влево. Сворачивай в просеку, прямиком в Макарово вопрешься!..

– А боярский двор есть тамо, как в Вырубках? – крикнул Ермилка.

– Ишь, у тобя губа-то не дура! – ответил конник. – Токмо в Макарове и есть, а в Вырубках, опричь пяти изб, ничего нетути…

Обоз свернул в просеку. Здесь путь не разъезжен, и сани, поскрипывая полозьями, легко скользят по крепкому снегу, бойко подхваченные лохматыми лошадками.

Утреннее солнышко стоит над самой серединой просеки, вспыхивает райками на крупных снежинках наста, блещет на снеговых шапках сосен и елей. Вот просека стала сворачивать влево, и вдруг где-то совсем близко взлаяли собаки.

– Эх, денек-то ясный какой! – воскликнул Ермилка. – Глаза слепит, ничего не видать против солнышка.

Но солнце на повороте постепенно отходило вправо, синеватые тени от верхушек деревьев, ломаясь на сугробах, тянулись поперек дороги. Вот обоз въехал совсем в тень, солнце спряталось за сплошной стеной леса, а впереди весело засияла широкая снежная поляна. Дорога, резко изогнувшись, пошла по небольшой речке, на правом берегу которой блеснул золоченый крест над маленькой деревянной церковкой.

– Макарово, надо быть! – весело оглянулся к Ермилке Федотыч. – Гляди, коло церкви-то! Усадьба, надо быть, боярска.

– Верно, – обрадовался Ермилка, разглядывая высокий бревенчатый частокол, из-за которого виднелись крыши амбаров, закутов, сараев.

– А там, – заметил кологрив, щуря от солнца глаза, – там вон и хоромы. Все крыши им по пояс, до горниц…

Боярские хоромы стоят почти посредине двора, поблескивая слюдой в окнах второго яруса. Видно и крытую лестницу с площадками, с точеными столбиками, с узорными решетчатыми перилами, что идет прямо к горницам, минуя подклети. Над деревянной кровлей на четыре ската чуть тянутся из дымницы сизые струйки.

Ермила-кузнец нахмурил брови и сказал мрачно кологриву:

– Боярин, видать, здеся: вишь, дым, – поди, обед ему стряпают!

– Пожалуй, и здеся, – согласился Федотыч, – а ежели и нет его, дворский есть. Все едино в усадьбу не пустят. Вон, гляди, у хором-то поблизости три больших избы стоят. Сколь, значит, у него тут челяди, слуг, а может, и воев! Не иначе, тут вотчина его. Вон и за церквой людно, целое село. Изб боле семи будет…

Когда княжой обоз шел мимо широко открытых ворот усадьбы, видно было, что на дворе много возов с разной поклажей. Ключник с подключниками принимал оброк с сирот: мешки с рожью и пшеном, масло топленое, шкуры, яйца, мед, резаных уток и гусей, рыбу мороженую, туши бараньи, говядину…

– У нас третий уж день недоимки батогами выбивают, ироды! – молвил Федотыч.

– То-то! – поддакнул Ермила. – Не зря тут слуги с батогами около дворского стоят.

Но и без Ермилы все в княжом обозе заметили батоги. Тут же с дворским был и дьяк с пером гусиным за ухом и с чернильницей на поясе. Держит дьяк в руках бумагу, читает, бубнит что-то – не слыхать за дальностью. А на красном крыльце, на нижней площадке стоит в шубе боярин, ниже на ступеньках пять человек с ножами и копьями.

Остановился обоз поближе к усадьбе, а возчики и стражи подошли к самым воротам, где топчется кучка мужиков да женок, заглядывая на боярский двор.

– Моего ведут, моего, – вдруг заголосила тонко одна из женок, – из сруба ведут, сердешного…

– Нишкни! – дернув за рукав, сурово остановил ее старик. – Слезой тому не помогнешь…

– Не могу я, свекор-батюшка! Моченьки моей нетути!

– Нишкни! – еще строже крикнул старик. – Приказывал я Николке: не меняй барана на тулуп, в старом проходишь.

– Да как же в старом-то! – загорячилась невестка. – Старый-то чинить уж нельзя – сопрел весь, а Ванюшке моему полушубчик нужен был, да…

– Ладно, – мрачно молвил старик, – а ныне вот за Ванюшку взгреют ему зад и макушку…

Он пожевал беззубым ртом и горестно замолчал. От амбара, возле которого стоит сруб, ближе и ближе подводят чернобородого мужика со связанными за спиной руками. Вот он стоит уж у крыльца, бледный весь, губы дрожат. Смотрит он в ворота, видит старика отца и жену, хочет что-то крикнуть им, но сдерживается, хмурит упрямо брови.

– Какие за Николкой недоимки? – кричит дворский, обращаясь к дьяку.

Дьяк смотрит в бумагу и громко читает:

– «Николка, сын Фектиста Щегленка, гусей двух да барана не дал…»

– Волк ты, Ипатыч, волк лютый! – кричит мужик в ярости и, упав на колени перед боярином, молит: – Помилуй, господине! Пожди до осени, до Егорья-зимнего! Я те барашками отдам…

Но боярин делает знак дворскому, и слуги набрасываются на Николку, обступая со всех сторон. Мелькают взмахи руки с батогами, сверлят воздух вопли избиваемого на правеже, надрывается плачем, причитает жена его.

– Ироды окаянные! – не стерпев, грозно прогудел Ермилка-кузнец. – Для сирот хуже вы татар поганых!..

Но старик Щегленок, что сноху останавливал, ткнул в бок кузнеца и молвил с досадой:

– Дурак ты! Прикуси язык-то, покуда цел! На том и мир стоит, дабы сильный да богатый сирот теснил. Оно от дедов повелось: один с сошкой, а семеро с ложкой…

Сердито оглянув изумленного кузнеца, быстро пошел Фектист Щегленок к воротам, побежал потом по двору, звонко выкликивая:

– Стой, стой! Слушай, Ипатыч, слушай! Слово боярину! Слово боярину!

Стой же, стой, окаянные!..

Битье прекратилось. Слуги боярские закопошились возле избитого, подняли его на ноги, поддерживая подмышки, чтобы не упал. Ермилка глядел на бледное, искаженное от боли лицо Николки. Тот, увидев отца, бегущего к боярину, нежданно и так ласково усмехнулся, что от этой слабой усмешки дрогнуло у кузнеца сердце и защипало в носу.

– Господине, – валясь в ноги боярину, восклицает Фектист, – господине, смилуйся! Возьми телку за все, а я те куропаток да тетерок еще за остатки малые петлями да сетками наловлю… Господине, отпусти сей часец Николку моего… Вот те хрест, все изделаем мы с Николкой-то!..

Боярин сурово оглядел Щегленка и его сына и сказал громко дворскому:

– Ослобони. Пусть идет Николка, да чтоб было бы все как сказано!

Пока слуги развязывали руки Николке, дьяк достал перо из-за уха и, приложив лист к спине одного из слуг, обмакнул перо в чернильницу и приписал за Николкой телушку, куропаток и тетерок, зачеркнув барана и пару гусей.

От ворот боярских повели Николку под руки отец и женка Николкина – Марфутка. Мужик еле шел, кряхтел и охал при каждом шаге.

– Ишь, черти проклятые, – тонко выкрикнул вдруг отец Николки, – как икры-то ему избили!..

– От прошлого разу, – слабо отозвался сын, – ноги-то еще не зажили, а они по больному, дьяволы, били…

Не прошли сироты и ста шагов от боярского двора, как там еще кого-то на правеж поставили. Зачастили глухие удары, а крику нет – стоны только жалобные.

– Еще бьют, живодеры! – злобно проворчал кузнец Ермила.

– Игнашку кривого, – заговорил прерывисто Николка. – После меня его черед… Его шестой раз бьют, меня ж токмо третий… Батюшка надо мной сжалился…

– А коровушки-то у нас не будет, – вдруг заголосила Марфутка, вспомнив о телке, – полгода растила-холила…

– А ты хочешь, как у Оленки? – прошипел старик. – Забьют вот они Игнашку! Слышь, и крику у его нет – стон токмо. Ослаб совсем мужик-то.

Станет, дура, вдовой, а вдова да девка-сирота – что горох при дороге.

Кажный прохожий щипнет.

Смолкла женка, а Николка опять ласково улыбнулся старику и перевел глаза на кузнеца, словно гордясь отцом.

– Умен ты, Фектист, не знаю, как тобя по батюшке, – начал кузнец.

– Карпыч, – подсказал сын.

– Верно, Фектист Карпыч, – продолжал Ермила. – А вот наши дровни.

Сади сюды сына-то. Подвезем. В вашем Макарове нам стоять с обозом велено…

– Сади, сади, дед, – заторопился кологрив. – Мы-то сами слезем. Слава богу, доехали…

– А вы со своими возами ко мне, – ласково сказал старик. – Сколь их у вас, два, что ль? Три, баишь? Ну, и три не беда. Токмо сена у меня нетути.

Солома одна. Вы ж двое не разорите нас: кисельку овсяного дадим, каши пшенной сварим с салом, только вот с хлебушком худо, с лебедой у нас хлебушко-то. Ну, да верно я боярину-то говорил, ловок я тетеревей, куропаток и прочих промышлять! Угостим дичиной…

Фектист Карпыч замолчал, поддерживая сына на возу и привычно шагая у самых санных полозьев. Однако молчать долго он не мог.

– Вот Николка-то мой женку свою жалел, – снова начал старик, – да и телушку-то жаль: на молоко надеялись. Сына я боле всего жалею. Посуди сам: один он работник, я ему токмо подсобник, силушки прежней нетути.

– А работай на всех, – слабо заговорил Николка, – всех прокорми! И князю дай, и боярину дай, и на попов и на монастыри отработай, да еще война тя зорит! Князи за столы друг с другом бьются, а нас грабят да полонят…

– Верно говоришь, – степенно отозвался кологрив, – все им отдай, – а не дашь – изо рта последний кусок вырвут.

– А не вырвут, – крикнул кузнец, – батогами выбьют!

– Марфинька, – обратился к жене Николка, – беги-ка наперед в избу-то.

Штец разогрей, снаряди, что ведаешь. Матушка, чаю, с детьми смаялась…

– Ложись, сынок, на дровни, – заторопился Фектист Карпыч, – лежа-то не упадешь. Я хлев для коней приберу, а кобылу нашу в закут отведу, драки бы коло нее у коней не было…

Фектист Карпыч махнул рукой, словно недоволен был своей говорливостью, и стариковской трусцой побежал вслед за Марфуткой.

– И пошто побегли они? – спохватился вдруг Ермила. – Намного ль они ране нас будут!

– А мы и половины дороги не проедем, – возразил Николка, – как они к самой избе и шагом поспеют. Напрямки пойдут, а мы в объезд. Макарово-то на той стороне, а берег-то, вишь, крутизна какая, – на лошадях тут не въедешь. Нам же вон куда ехать, к мельнице самой! Тамо по плотине проедем, и берег тамо совсем низкой…

Ермила-кузнец и Федотыч, кологрив, обедали у Фектиста Карпыча. За столом сидели и хозяева с детьми, только одна Марфутка у края стола присаживалась ненадолго. Служила гостям она, подавая то шти, то кисель, то хлеб, то квас.

– Не ахти какая у нас яствушка, – сокрушалась старуха Евлампиевна. – А и то слава те, господи, что есть, а едим-то уже без маслица. Сальца есть малость, и за то господа хвалим…

– Ништо, мать, – шутил Фектист Карпыч. – Глянь вот на стены-то: вишь, тараканов сколь у нас, – стенка вся шевелится. К богатству, бают!..

Старик рассмеялся, а Марфутка опять зашмыгала носом и, заикаясь, сквозь слезы прохныкала:

– К бога-а-атству… А телушку-то за-а-автра к боярину ве-ести…

Молча утерла слезы рукавом и свекровь, а Панька, девчонка острая, смекнув в чем дело, заревела во весь голос:

– Ба-а-бунька, де-е-едунька, не давайтя боярину на-а-ашу Черна-аву-у-шку… Не дава-а-айтя!..

Она соскочила с лавки и бросилась к печке, где в углу была привязана телка, обняла ее за шею и зашлась от рыданий.

– Ишь, лешие толстопузые! – не выдержал кузнец. – И так вон люди в избах курных, будто в мыльнях, живут, голодуют, а тут и телушку рвут, окаянные!..

– Будя! – рассердился Николка. – Не реви, Марфутка! Панька, садись за стол… Будя, говорю! Мочи мне нет!

Бабы притихли, да и мужики замолчали. Ели без всякого разговора.

Кузнец, доедая кисель с сытой, оглядывал исподлобья стены, прочерневшие до блеска от многолетних слоев сажи, и грустно следил, как синеватые волны горького дыма медленно уползали через щели неплотно закрытых волоковых окон. Тоска грызла ему душу, а сказать было нечего.

Кологрив положил ложку, шумно вздохнул, перекрестился и сказал хозяевам:

– Спаси бог за хлеб-соль.

Закрестились вслед за ним и другие. Ермила, истово крестясь на образа в красном углу, тоже поблагодарил хозяев. Марфутка вместе со свекровью убрала все со стола, поскоблила ножом его толстую дубовую крышку, где шти были пролиты. Старуха стерла со стола тряпкой и снова поставила на чистое жбан с квасом и деревянные ковши для мужиков. Бабы же отошли с ребятами ближе к печке – посуду мыть. Кур потом из сеней пустили в избу погреться, поклевать лузги просяной и овсяной, замешанной на помоях, что после обеда остались…

Мужики молча пили квас, только кологрив, степенный Федотыч, обтирая рукавом усы и бороду, несколько раз хотел было сказать что-то, но не говорил. Кологрив лучше кузнеца знал деревенскую жизнь, видел и понимал все заботы и нужды хозяйства. Наконец Федотыч собрался с мыслями и грустно молвил:

– Помню я такое же. Из детства во мне гвоздем засело. Жеребенка тогды за оброк у нас взяли. Ох, и плакал я, мальцом-то! Так вот у печки и мой Шенька стоял. Увели его, а в избе словно после покойника…

– Ох, истинно, истинно, – горестно откликнулись бабы, но плача уже не было.

– Она, скотина-то, – продолжала Евлампиевна, – как бы из семьи кто.

Жалко!..

Заговорили бабы и будто повеселели, вспоминать стали, как лет пять назад так же вот барашка да двух ярочек отдавали.

Николка ласково усмехнулся и, обращаясь к кологриву, сказал тихо:

– Слово-то доброе печаль утоляет.

– Оно так, – отозвался кологрив, – вижу вот я, горько бабам-то, ну и вспомнил, каково мне было. Разумею, значит, каково им…

– Э-эх! – с досадой тряхнул кузнец головой и буркнул сердито: – Нет нигде правды-матушки, кривда весь мир заела…

– А ты не серчай, – остановил его Фектист Карпыч. – Ты, парень, как медведь с чурбаном. Толкает он его, отодвигая от борти медовой, а чурбан качнется на веревке да его в лоб и ударит! Озлится косолапый, со всей силой швырнет, а чурбан и башку ему разобьет!

– А что ж нам деять-то? – хмурясь, проворчал кузнец.

– Нам, черным людям, все одно деять, что барану да зайцу. Ты вот видишь, с сирот шкуру сымают, а сироты за князей да бояр с татарами бьются. Когда же князи меж собой ратятся, то воями у них опять же сироты…

– А все ж, – вмешался Николка, перебивая отца, – изо всех князей сиротам московской – наилучший, за им сытей всякому!

Николка обернулся к кузнецу и быстро спросил:

– Ты тоже вот за великого князя Василья?

– Вестимо, за него, – отозвался Ермилка, – не за Шемяку же.

– Верно, – одобрил Фектист Карпыч. – Князь-то московской нам сподручней. Сиротам с Москвой ладней жить. Николка-то мой правду баил. А пошто? Слушай вот. Сказку я те расскажу. Захотел этта баран уйти от худа.

Идет он путем-дорогой, а дорога-то натрое под конец расходится. Тут заиц сидит, ушми водит, глазами косит. Встал баран перед ним, уставился на него, словно на новые ворота, и стоит.

– Ты что, баран, стал? – заиц его спрашивает.

– Куда иттить, заиц, не ведаю. Каким путем-дорогой лучше!

А заиц и говорит:

– Прямо пойдешь – под нож попадешь. Будут тя в котлах варить, на угольях печь. Вправо пойдешь, и травы щипнуть не успеешь, как волк тя зарежет. Влево пойдешь – к мужику попадешь. Будет он у тя всю жизнь шерсть стричь да оброки платить, а коль шерсти не хватит, так и тушей твоей оброк отдаст, да и шкуру придаст.

Постоял-постоял баран, и хошь глуп, а понял.