Текст книги "Вопреки всему (сборник)"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Закрывайте могилу! – приказал он.

"Интересный мужик, – невольно заметил про себя Куликов. – Вон как интересно он выразился. "Закрывайте могилу" сказал… Не "зарывайте", а "закрывайте". Так могут сказать и говорят только в деревне. Это деревенский говор, сельский продукт".

Собственно, так оно и было – родился особист в райцентре, там окончил школу, затем учился в педагогическом техникуме, в областном городе.

Завернуть ротного было не во что. Как и гроб сколотить было не из чего… Опустили Бекетова в могилу без всякого савана, таким, каким он висел на кресте – босым, окровавленным. Кровь засохла, почернела, гимнастерка и брюки на капитане стали заскорузлыми, твердыми, как жесть.

Когда зарыли могилу и немного осадили ее, прибили лопатками, бойцы хотели дать залп из автоматов, переведя их на одиночную стрельбу, но особист протестующе поднял руку:

– Не надо. Лишняя стрельба сейчас ни к чему.

Он был неправ, этот угловатый деревенский малый, командир батальона покосился на него, но ничего не сказал – похоже, опасался особиста; а ведь стрельба на войне – такой же обязательный звук, как в большой реке шум движущейся воды.

Куликов тоже промолчал, ссориться с особистом ему совсем не хотелось. Если уж майор не ссорится, то зачем же это делать ему?

Помянули ротного вечером, когда вновь возникла стрельба – немцы шарили по пространству и палили во все, что привлекало их внимание, патронов не жалели. Боеприпасов у фрицев было столько, что их хоть в землю для нужд будущих поколений зарывай – никто убыли не заметит.

Красноармейцы же патроны берегли, некоторые сообразительные умельцы даже откладывали один патрон для себя на тот случай, если окажутся в безвыходном положении. Сдаваться они не собирались.

Были и такие хитрецы, которые откладывали для себя два патрона, хотя два патрона, отделенные от общей массы, – это уже роскошь.

В освобожденном городке пулеметчики освоились быстро, заняли целый класс в местной школе, пулемет выставили в открытое окно, стволом в широкий двор, с размеченной волейбольной площадкой, – разметка не стерлась до сих пор, вызывала в душе смутную печаль, смешанную со злостью: если бы не налетчики-фрицы, вторгшиеся на нашу землю летом сорок первого года, жизнь бы здесь была другой.

– Ну что, брат, – сказал Куликов напарнику, – помянем ротного. – Из фляжки он налил водки Янушкевичу в алюминиевую кружку, потом себе. – Хороший был командир, за спины солдат не прятался. Вечная ему память…

Ткнул своей кружкой в кружку Янушкевича, чем-то глухой бренчащий звук удара одной посудины о другую ему не понравился, и Куликов ткнул кружкой снова, сильнее.

– Пусть земля будет ротному пухом, – сказал Янушкевич, залпом опустошил кружку. Водка опалила ему рот, Янушкевич поморщился, будто хватил кипятка, потряс головой.

Куликов это заметил и, не медля больше, опрокинул в рот содержимое своей кружки. Морщиться не стал – пересилил это, отер рукавом губы.

Поразмышлял немного, решая извечный вопрос, выпить еще или нет, решил, что не стоит, и нацепил кружку на пояс, чтобы не потерять ее. Кружку надо было беречь, как всякий боец сберегает свое личное оружие, ибо она в амуниции не менее важна, чем, допустим, походная лопатка или штык, пристегивающийся к винтовке. Извините за столь крамольные мысли, товарищи командиры. Но человек есть человек, он не из железа сработан, ему надо есть, пить, иногда плакать, вспоминая розовое детство или провожая в последний путь напарника по окопу, – слезы тоже дозволены солдату, без них просто не выдержать в раскаленной топке войны.

– Если бы еще столько выделили, то… м-м, – мечтательно произнес Янушкевич, заглядывая в пустую кружку, – то нам бы это совсем не помешало…

Покосился на флягу Куликова, в которой кое-что булькало – и булькало очень аппетитно. Первый номер сделал вид, что намека не понял.

А вторую наркомовскую пайку никто в батальоне не выделит, и если у старшины роты Зинченко она имеется, то явно кому-то принадлежит или принадлежала, старшина отжал ее за счет тех, кто не вышел из боя, и слил пайку в собственный котелок, а сверху плотно прикрыл крышкой. Чтобы никто не только не увидел ее – даже не учуял, запаха не засек… Хохол Зинченко умел делать это мастерски.

– Все ясно, – Янушкевич красноречиво развел руки в стороны, – абсолютно все! – И будто точку поставил. Больше ни на что хорошее в этот громкий, пропахший гарью вечер рассчитывать не стоит: темно и тревожно в наступающей ночи, вот ведь как.

Войска понемногу продвигались на запад, теснили немцев, те сопротивлялись до посинения, но не было в них того запала и той злой бодрости, что имелась в сорок первом году. Да и в сорок втором тоже. Это были совсем другие немцы, из иного материала сработанные, не такие злобные и напористые.

Свой запал они разбавили чем-то жидким еще под Смоленском, затем – под Оршей, под Минском, под белорусским городом с красивым названием Лида. И далее – везде.

За прошедшее время Куликов получил два ранения, нашил на гимнастерку еще две полоски – отметки за ранения, одну желтую – за тяжелое ранение, одну красную… Красная полоска на груди – это ранение терпимое, не тяжелое, с ним люди воевали. И, как правило, хорошо воевали. А желтая полоска – это статья особая, многих, кто был ранен тяжело, медики списывали в обоз, либо отправляли домой. Но Куликову повезло – он остался в строю.

Янушкевичу тоже повезло, его гимнастерку украсила только одна нашивка – красная: второй номер получил скользящее ранение в руку, из госпиталя вышел очень скоро, можно было вообще не ложиться, – с растолстевшей физиономией.

Дело было в том, что начальник госпиталя оказался очень хватким мужиком, хорошо кумекал по части обеспечения, завел свое подсобное хозяйство и всячески старался подкормить раненых бойцов. В госпитале и проявились специфические качества Янушкевича. Он умел ловко, без единого вопля и тем более без визга резать боровков и свинок, и когда выяснилось, что надо срочно завалить четырех пятипудовых боровков, дозревших до кондиции и готовых превратиться в "мясной продукт", он очень легко и быстро сделал это.

И не только это: промыл кишки и приготовил несколько толстых кругов кровяной колбасы, засолил два ящика сала с чесноком – по-домашнему, по-белорусски, почистил и осмолил ножки для холодца и так далее… В общем, оказался очень нужным человеком для госпиталя.

Куликову по этой части повезло меньше, в его госпитале несколько раз ранбольных вообще кормили супом из крапивы, поскольку тыловики не успевали подвезти продукты, но пулеметчика это не смущало, он ел что давали и нахваливал…

Вскоре их батальон, вновь ставший отдельным, оказался в Западной Белоруссии, штабные службы начали обзаводиться польскими картами – граница находилась уже совсем недалеко, еще немного, и бойцы услышат "пшепшекающую" речь и увидят родовитых шляхтичей – к этому надо было готовиться.

В общем, жизнь текла, продвигалась вместе с армией на запад, часто била бойцов – в основном по голове, но иногда промахивалась. Уже это было хорошо. Чем больше промахнется жизнь-индейка, тем будет лучше.

Природа сопротивлялась войне как могла: старалась прикрыть зеленью и фиолетово-розовыми цветами кипрея мертвые гари на земле, замаскировать воронки от гранат: идущие в атаку бойцы, лишенные поддержки полковой артиллерии, прокладывали себе дорогу артиллерией карманной и оставляли свои метки, их природа тоже старалась убрать – и очень многое ей удавалось сделать.

Во время одного из бросков к границе из леса наперерез батальону неожиданно вышли бородатые люди с красными лентами на фуражках, вооруженные в основном немецкими автоматами. Только у двоих из них были потертые, с исцарапанными прикладами советские ППШ. Партизаны.

Партизаны кинулись к солдатам обниматься. Походный строй батальона мигом разломался, бойцы разделились на несколько групп, – напрасно пыжились, кричали что-то командиры, у которых время движения было расписано по минутам, – их никто не слушал. Кто-то из бойцов неожиданно прошил воздух короткой трассирующей очередью – дал салют.

Командир батальона Трофименко рявкнул так, что смолкли не только крики солдат, встретивших партизан, – мигом стихла даже пушечная стрельба, раздающаяся где-то за горизонтом.

– Что вы делаете, мать вашу?! Патронов не хватает, а вы… вы – трассерами! В первом же бою патроны кончатся, чем отбиваться будете? Обслюнявленными табачными чинариками? Комками земли из-под сапог? Тьфу!

Комбат был прав.

Вдруг Куликов заметил знакомое лицо, точнее – знакомую бороду серого цвета, окладистую, росшую от самых глаз, прячущую в буйных дебрях уши, и дай волю этому беспорядочно растущему волосу, он проглотил бы и нос… Что-то кольнуло Куликова внутри, он помотал головой, стараясь освободиться от внезапно возникшего, очень жесткого, давящего обжима горло. Неужели среди партизан он видит дядю Бородая, мастеровитого районного коваля? Он это или не он?

– Дядя Бородай! – неожиданно для себя зычно прокричал Куликов, в ответ на зов тот обеспокоенно завертел головой. – Дядя! – пулеметчик вскинул над собой руку, помахал.

Приподнявшись на носках сапог, дядя Бородай похлопал глазами и очень быстро узнал парня, которому отковал в своей кузне толковый нож, заулыбался. В раздвиге густого волоса чистой белью блеснули крепкие зубы.

– Вай-вай! – вскричал он азартно и громко, как цыган, совершивший выгодную сделку на лошадином рынке, вскинул над собой обе руки, потряс ими. – Вай!

Пулеметчик подбежал к нему, обнялся – приятно было увидеть земляка.

– Дядя Бородай, как же ты попал в партизаны?

– Как всякий член партии – по распоряжению райкома. Так что моя история проста, как печеная в костре картошка.

– Ну и как было в костре, жарко?

– Всякое случалось. Бывало не просто жарко, а очень жарко, даже сапоги подгорали.

– От быстрого бега за фрицами, что ли, дядя Бородай? – Куликов подмигнул земляку и понимающе засмеялся.

– Точно. Как угадал, парень? – дядя Бородай тоже подмигнул – не выдержала душа, обрадовалась встрече со знакомым человеком. – Но должен заметить тебе – мадьяры бегают быстрее фрицев. Тут стояли какие-то вспомогательные части из мадьяров, так молотили мы этих джигитов так, что у них только штаны по швам лопались. А ты, парень, смотрю, уже и командиром успел стать, – кузнец щелкнул пальцем по погонам Куликова. – Молодец! Значит, хорошо воюешь.

– Как получается, дядя Бородай, так и воюю. Раз на раз не приходится, – Куликов ощутил – буквально боком, не видя, – что рядом обозначился второй номер, шмыгает губами, обрабатывая цигарку, не поворачивая головы, обнял его одной рукой: – Это мой напарник.

Дядя Бородай пожал Янушкевичу руку. Тот вспотел на марше, пулеметная станина сидела на нем, как хомут, по обе стороны лица красовались темные, испачканные землей колеса. Куликову очень хотелось порасспрашивать дядю Бородая, узнать, нет ли каких новостей из родного района, от предстоящего разговора у него даже что-то начало тревожно ныть в груди (а с другой стороны, что нового тот мог узнать, находясь в глухом лесу, среди партизан?), но раздался зычный выкрик майора Трофименко:

– Батальон, на месте не задерживаться! Бегом – вперед!

Подчиняясь команде комбата, дружно зашлепали разбитые фронтовыми дорогами кирзовые сапоги, солдаты в батальоне были в основном молодые, из последнего пополнения, еще не обтерлись, не обмялись, но обувь носили б/у – бывшую в употреблении, привезенную из тыла, – все команды выполняли охотно, не то что Куликов с Янушкевичем.

– Дядя Бородай, Бог даст, еще свидимся! – уже на бегу прокричал Куликов кузнецу, помахал ему одной рукой, свободной. Земляк также помахал в ответ.

Всего три минуты длилась их встреча, – время совсем чепуховое, даже в кусты по надобности сходить не успеешь, а на душе у Куликова, несмотря на недавнее нытье, сделалось светлее. Даже петь захотелось, вот ведь как.

Конечно, одно было неладно – на груди у Куликова ни одной награды не было, даже медальки завалящей, не то чтобы ордена, и это заставляло его ежиться, словно от холода… Чего же ему так не везет? Другим везет, а ему нет – вот нелады какие! Тьфу!

Возникла досада, встряхнула его, но продержалась недолго, растаяла, словно ледышка, угодившая под солнечные лучи, – все поглотил светлый душевный подъем, оставшийся после встречи с дядей Бородаем.

Вопрос о награде в скором времени также решился, причем совершенно неожиданно. В пору очень жестоких боев за один из городков, расположенных в Западной Белоруссии, холодным дождливым вечером Куликова зацепила немецкая пуля. Была она явно шальная, в пространстве возникла внезапно – ни выстрела не было слышно, ни жалящего гнусавого пения ее – принеслась словно бы из вселенской пустоты, из ниоткуда, обожгла пулеметчику плечо и отпрыгнула в сторону, в кусты. Шмыгнула туда подобно майскому жуку.

Куликов охнул от внезапного ожога, присел и неверяще покрутил головой: опять не повезло. Янушкевич подскочил к нему.

– Ты чего, командир?

– Куриный командир я, вот чего, оберегаться до сих пор не научился.

В кармане у запасливого белоруса всегда находился чистый, собственноручно постиранный и скатанный в небольшой плотный рулон бинт, в следующий миг бинт уже белел у него в руках, распущенный почти целиком, готовый к перевязке.

– Вот, гады, снова попали, – Куликов скрипнул зубами, выругался. – И знают ведь, в кого бить – в пулеметчика. Нет бы всадить в какого-нибудь бегемота в фельдфебельской форме или плюнуть в соседнее болото, повеселить там лягушек, – увы… Стреляют выборочно, издали, и не мажут, сволочи.

Напарник стащил с него гимнастерку и крест-накрест, крепко, так, что первый номер не мог даже шевелиться, перехватил ему бинтом плечо. Вторым бинтом закрепил первую повязку.

– Не ругайся, Василь, – предупредил он Куликова, – ругань боль не заглушит, а только усилит, что тебе совсем не нужно…

Куликов не выдержал, вновь скрипнул зубами: было больно. Порох немецкий – горючий, сильный, пули насквозь прожигают все – и дерево, и камень, и железо. Чего уж тут говорить о человеческой плоти. Бинты тоже здорово мешали. К ним надо было привыкнуть.

– Ну что, Василь, – жалобным тоном проговорил Янушкевич, – тебя надо бы в санбат отволочь.

– Отволочь, – Куликов хмыкнул, – отволочь… Я тебе чего, какое-нибудь бревно, да?

– Да нет, старшой, не бревно. Извиняй меня и не придирайся к словам. Ладно?

– Ладно, – согласился Куликов, внезапно делаясь покладистым – то ли боль на несколько мгновений отпустила, то ли оторопь, вызванная ранением, пошла на спад. Согнувшись вдвое, он, кряхтя, сполз на дно окопа. – До санбата я как-нибудь и без твоей помощи докултыхаю, а ты… ты оставайся около пулемета. Пулемет бросать нельзя.

Куликов благополучно добрался до медсанбата, там его перевязали – не так туго, с железным обжимом, как это сделал Янушкевич, а щадяще и уложили в постель.

– G такими ранами на койку не укладывают, – проворчал Куликов капризно, – так весь фронт в санбат уложить можно.

– Не беспокойтесь, сержант, долго мы вас не продержим, – пообещал ему доктор, высокий усталый капитан, неловкими движениями стянувший с себя халат, испачканный кровью и отдавший его санитарке; в полевой поношенной форме он сделался очень похож на их покойного ротного, Бекетова. – Главное, чтобы никаких заражений не возникло.

– Мне главное – от своих не отстать, товарищ капитан, – озабоченно проговорил Куликов.

– Во всех случаях вы вернетесь в свою часть, – пообещал доктор, – ежели что-то не будет получаться – подсобим.

– За это – спасибо! – Куликов вздохнул обреченно и закрыл глаза. Хорошо, что его оставляют здесь, в прифронтовой зоне, не отправляют в какой-нибудь Гусь-Оловянный или в Пашкино-на-Дону.

Перед закрытыми глазами возникла шевелящаяся багровая пелена, он окунулся в нее и словно бы потерял сознание. А может быть, и не потерял, кто это знает?

За несколько дней до отправки Куликова в родной батальон врач-капитан остановился у его кровати:

– Как чувствуете себя, сержант?

– Уже можно и назад, к пулемету. Чувствую себя много лучше.

– Ну, добро, добро, – врач осмотрел Куликова, ощупал раненое плечо, похвалил: – Молодец! Вот что значит мощный организм, зажило все, – в следующий миг капитан поправил самого себя: – Или почти все. А сейчас идите к командиру медсанбата майору Рыжову.

Куликов насторожился, свел брови в одну хмурую линию.

– Это еще зачем, товарищ капитан?

– Идите, идите, сержант, у майора все узнаете.

– Есть все узнать у майора, – Куликов недовольно приложил руку к "пустому" виску.

К "пустой" голове руку обычно не прикладывают – только к фуражке или к пилотке, можно к каске – так положено по уставу. Но Куликов ёрничал, врач это хорошо понимал и засмеялся. Громко и заразительно засмеялся, как школьник. Хороший человек был этот врач. Редкий. Смех на фронте – тоже штука редкая.

Куликов поправил на себе нижнюю рубаху с открытым треугольным воротом, заменявшую пижаму, разгладил складки и отправился к начальнику санбата. Как он предполагал, Рыжов хотел попрощаться с выздоровевшим солдатом, пожать ему руку и пожелать дальнейших боевых успехов.

Размещался Рыжов в небольшой клетушке, в которую едва влез самодельный стол, сколоченный из ошкуренных жердей, с верхом очень ровным и прочным – на верх пошел солидный кусок трофейной самолетной фанеры, аккуратно вырезанный полукругом, – второй человек в этом пахнущем йодом уголке уже не мог разместиться. Но майор не сетовал: все равно эта "жилплощадь" была временной, завтра медсанбат, располагающийся на второй фронтовой линии, уйдет на запад. Там займет какое-нибудь достойное помещение, бывшую барскую усадьбу или здание семилетней школы, например… Или что-то еще, не менее достойное.

Поэтому Рыжов совсем не обращал внимания на то, найдется в его кабинете место для пепельницы и, скажем, для корзинки, в которую он сбрасывал обрывки разных служебных бумажек, или не найдется, это его никак не волновало. А вот количество пузырьков с йодом и бинтов, имеющихся в его распоряжении, волновало очень, как и, скажем, здоровье двух поварих, обеспечивавших медсанбат вкусной и здоровой пищей, врачей и прочего народа из числа личного состава.

Куликов аккуратно стукнул кулаком в хлипкую дверцу рыжовского кабинета:

– Можно, товарищ майор?

– Не только можно, но и нужно, – неожиданно по-школярски весело отозвался Рыжов, призывно махнул рукой, словно бы загреб ею воздух: – Прошу сюда!

Озадаченно оглядев кабинет начальства, Куликов бочком, чтобы не задеть ничего, не развалить, вдвинулся в крохотное служебное пространство, вытянул руки по швам, – все-таки он стоял перед майором, старшим армейским офицером.

Майор встал, взял в руки картонную коробочку, лежавшую перед ним, как синичье гнездышко, раскрыл. С удовольствием глянул на серебряную медаль, блеснувшую оттуда светлым бликом, склонил голову в одну сторону, потом в другую.

– Хороша награда, – удовлетворенно проговорил он, – самая популярная медаль на фронте… И среди рядовых пользуется почетом, и среди генералов. Так что гордись, товарищ младший сержант, – майор повысил голос.

Это была медаль "За отвагу", которая в окопах ценилась так же высоко, как и орден Красной Звезды.

– Да, хорошая награда, – неожиданно растерянно произнес Куликов – не ожидал, что к нему привалит такая радость. Это ведь как орден с неба, из горних высей.

– Мне поручено вручить ее вам, – Рыжов заглянул в мягкое бумажное удостоверение, бумага была плотная, такая бумага служит долго, не протирается на изгибах, – дорогой Василий Павлович, поздравить вас от имени командования и пожелать вам здоровья и дальнейших ратных успехов.

Быстро сообразив, что надо сказать в ответ, Куликов шмякнул друг о дружку старыми драповыми тапками, которые были выданы ему взамен сапог, и проговорил громко и четко:

– Служу Советскому Союзу!

Рыжов нацепил ему медаль прямо на рубашку, разгладил собравшуюся в складки мягкую ткань и, пожав руку, произнес приказным командирским голосом:

– Так держать! – говорил он громко, будто командир полка на плацу, в открытом месте, перед строем, посреди любящих пространство ветров. – Дай Бог побольше таких наград, и вообще, чтобы начальство почаще замечало простых солдат и сержантов и выписывало удостоверения не только на медали "За отвагу".

– Служу Советскому Союзу! – вновь пришлепнул смятыми задниками тапок Куликов.

Ну что ж, остается только отметить, что это первая его награда. Правда, пару раз его уже представляли к высоким знакам отличия, один раз – к ордену Красной Звезды, второй – к медали "За боевые заслуги", но оба раза проехали мимо, дело представлением так и завершилось, телега с наградами прокатила по соседней улице…

А сейчас – повезло, кое-что перепало и ему. За это дело стоило бы и выпить, только вот в тапках у него ничего не припрятано. Хотя заначку неплохо было бы иметь – на всякий случай даже и в госпитале. Для таких поводов, как сегодня. Главное, подмазать самое начало, а дальше пойдет, как по маслу. Должно пойти…

Когда Куликов прибыл в родную роту, то у него невольно возникло ощущение, что здесь пулеметчика ожидали давно: едва он ступил на ее территорию, как раздалась команда, предвещающая всякое наступление:

– По машинам!

Куликов привычно вскинул на плечо пулеметный ствол и полез в кузов "студебекера".

– Видишь, старшой, как старательно мы тебя дожидались? Не уезжали без тебя, все ждали и ждали… – обрадованно кропотал около него Янушкевич, улыбка у второго номера от радости была не просто от уха до уха, а гораздо больше: на затылке начиналась и, сделав полный оборот, на затылке же и заканчивалась. – Командир батальона все на часы поглядывал да нервничал, на адъютанта покрикивал: "Где пулеметчик Куликов?" Бедняга адъютант извертелся, не мог точно сказать, когда ты, Палыч, появишься…

– Ну и что, дождались? – грубовато поинтересовался Куликов.

– Как видишь, старшой, – дождались.

– Тогда что… можешь отдать майору приказ: "Вперед!"

Янушкевич смутился – такого юмора он не понимал.

Хорошая машина – "студебекер", жалко, что не у нас производится, – тянет, как танк, а то и сильнее. Людей возит, и не только их, сзади еще и пушку берет на прицеп, легко трогается с места и начинает смело месить любую грязь… Даже если она полностью скрывает колеса и доходит до середины кабины.

Через пять минут колонна "студебекеров" стала вытягиваться в походную цепочку. Грохотали моторы машин, грязи не было – вместо нее клубилась пыль, пахло горелым машинным маслом, паленым кордом и бескрайними пространствами земли нашенской. Хорошо, когда за немцами не надо чапать на своих двоих, кряхтя и задыхаясь, выбиваясь из сил и ломая себе ноги, – "студебекер" берет эту работу на себя и выполняет ее охотно.

Война в сорок четвертом году совсем не была похожа на войну года сорок первого, хотя схватки выдавались жестокие, кровь, скапливаясь на земле, собиралась в лужи, в ручьи и текла, текла, смешивалась… Наша кровь смешивалась с немецкой, итальянской и венгерской – с Советским Союзом тогда много кто пытался бороться, Гитлер придавил ведь всех: тех, кто хотел воевать, и тех, кто не хотел, – разные народы заставлял совать голову под топор… Люди, не хотевшие воевать, стонали от насилия.

Через час батальон майора Трофименко сменил в окопах другой батальон, возглавляемый другим майором – изрядно потрепанный, в бинтах и кровяных отметинах, испачканный после жестокой рукопашной чужой блевотиной.

Хорошо было только одно – не надо напрягаться, корячиться из последних сил и рыть новые окопы, – подправили старые и заселились в них. Куликов привычно подготовил пулемет к стрельбе, проверил сектор, в котором ему предстояло вести огонь, – получалось очень неплохо, "максим" накрывал пространство от одной полосы мелких деревьев до полосы другой… Деревья эти были посажены перед самой войной местными лесниками, успели подрасти, но вытянуться не успели, в будущем должны были превратиться в гигантов, из них получился бы хороший корабельный лес, но молодняк этот накрыла жестокая война… Уцелеют они или нет, неведомо никому.

Тревожная мысль эта, внезапно возникшая в голове Куликова, – на фронте он научился подмечать всякие неожиданные вещи и явления, – заставила его вскинуться, потемнеть лицом.

Любому солдату из его батальона, не говоря уже о роте, если у бойца есть совесть, стоит беспокоиться о тех, кто будет жить здесь после войны и вообще в последующие годы – хватит ли этим людям земли, воды, чистого воздуха, хлеба? Уже ежу понятно, что фашисты скоро будут выпихнуты за пределы нашей Родины, долго держаться им не дано, их зароют в планету, и землю сровняют. Нагадили они столько, что след их придется сживать несколько столетий.

Задавал Куликов себе разные каверзные вопросы, пробовал найти на них ответ, но ответа не находил. Как не знал и того, останется он жив в этой жестокой мясорубке, в пламени и черном отравленном дыму или нет? Этого тоже никто из них не знал.

Но вопреки всяким скорбным и прочим мыслям обстановка в тот день выдалась тихая, и вечер был тихий, без пальбы и взрывов, а утром вообще выяснилось, что немцы не стали удерживать свои позиции, отошли. Отошли почти беззвучно, вот ведь как, чем пулеметчики были удивлены несказанно – видать, фрицы отрабатывали новый способ драпанья. Что ж, им и карты в руки.

По части драпа немцы оказались большими мастерами – чем дальше уходили они на запад – ближе к своему фатерлянду, естественно, – тем сильнее, гуще смазывали себе пятки маслом, салом, тавотом, вазелином, чем-то еще, что убыстряет бег: видать, очень уж соскучились по домам родительским… Молодцы, фрицы! Так держать!

Перемещения наших частей также происходили стремительно: пустые места оставлять нельзя, нужно обязательно надвигаться на противника, наползать на врага, штыком прощупывать его: вот задница, вот хребет, вот лопатки, вот репчатые пятки, а пустоты, если они появятся, тут же ликвидировать.

В общем, нашему герою довелось побывать во многих местах, пропахать, перемерить своими сапогами тысячи километров сожженной земли. Прошли Белоруссию, очутились в Литве, из Литвы свернули в сторону Польши, к границе.

Литва для Куликова осталась еще памятна и тем, что в Литве ему присвоили звание старшего сержанта: из младших сержантов он сразу перескочил в старшие, лихо, по-спортивному перепрыгнув через одну ступеньку. В общем, три лычки на погонах ему носить не довелось, только две, а потом уж – одну широкую… Но все это – мелочи. Вызывающие приятные воспоминания мелочи.

Гораздо больше было мелочей неприятных, если их, конечно, можно считать мелочами. Самыми тяжелыми были переправы через реки. Многие солдаты, взятые на войну из Средней Азии, держались в воде, как топоры, вообще не умели плавать – не принято где-нибудь в Киргизии или в Кара-Калпакии владеть этим мастерством, ну хоть убей – пусть плавают утки с гусями, бараны с овцами, любители полакомиться сочной горной травой, а гордые мюриды и сорбозы будут переправляться через арыки и реки на лошадях. Кто как, одни – верхом, другие – держась за хвост скакуна.

Вот и булькали сорбозы на какой-нибудь Суле или Березине за милую душу, тонули даже в мелких местах. Если не успеешь схватить храброго воина за воротник и выдернуть на воздух – спокойно захлебнется в своем бульканье и пойдет на дно. В штабе потом оформят случившееся бумажкой и отправят домой извещение, в котором сообщат, что "ваш сын погиб смертью храбрых"… Куликов, зная о таких превращениях, только кряхтел натуженно да скреб пальцами затылок.

Самая тяжелая переправа выдалась уже не на нашей территории – в Польше, на Висле.

Висла – река широкая, буйная, вся в кудрях волн, в пене и мусоре, по ней во время переправы плыло что угодно – от старых сапог, сброшенных с онемевших ног захлебывающимися фрицами, до письменных столов, за которыми гитлеровские чиновники подписывали смертные приговоры славянам. Вода в Висле, когда к ней подошли наши части, была пугающе темной, почти черной, в крутящихся воронках.

Пулеметным расчетам, в том числе и нашему герою, выделили лошадей, поскольку переправить на тот берег тяжелый пулемет "максим", используя лишь собственные закорки, было делом нереальным – можно было вместе с "максимом" уйти на дно и стать там лакомым блюдом для раков и сомов. Куликов с Янушкевичем обрадовались лошадиному повороту невероятно – с конем они не только Вислу одолеют, но и, если понадобится, и само Балтийское море. Лишь песенки веселые петь будут.

Но Балтийское море оказалось командованию батальона совсем не нужно, вместо этого расчету выпала длительная остановка на противоположном берегу Вислы. Надо было с ходу определиться с выгодной позицией и, заняв точку повыше, открыть шквальный огонь по врагу. Но пока же – свят-свят, помоги, Господи, – одолеть черную широкую воду Вислы. Дело это было архитрудное.

Рядом с Куликовым плыл расчет второго "максима", не раз прикрывавшего фланги роты и батальона в тяжелых ситуациях, расчетом этим командовал запорожский казак сержант Приходько, большой любитель не только пострелять из пулемета… Он любил петь песни, знал их много, ореховые глаза сержанта, когда он слышал какую-нибудь мелодию, мгновенно светлели, делались теплыми, в них даже загорались далекие золотистые свечки, крохотные, будто крупинки пыли. Как у верующего на Пасху.

Пулеметчик Приходько был увлекающимся человеком, плыл сейчас рядом с Куликовым, громко шлепал ладонями по воде, сопел, но из пальцев не выпускал повода черной глазастой лошаденки, испуганно раздувавшей ноздри.

С противоположного берега по плывущим били два пулемета, перекрещивали пространство дымными струями, видными невооруженным глазом, взбивали в воде буруны, кромсали живую плоть. Ну хоть бы раскаленные стволы эти умолкли, оборвали грохот, чтобы перезарядиться, вставить свежую ленту, но нет, работали они бесперебойно.

Вдруг лошадь, к спине которой был привязан пулемет Приходько, зафыркала жалобно, забилась, выдергивая из черной плоти Вислы передние ноги, и через мгновение скрылась в воде с головой. Только густая светлая грива несколько секунд держалась на плаву, а потом и она стремительно ушла вниз и исчезла.

Лошаденку эту работящую, солдатскую было жалко так, что у Куликова даже горло стиснуло. Над водой полз влажный сизый дым, пахнущий всем вместе – горелым деревом, палеными тряпками, человеческим мясом, попавшим в огонь, краской, вживую слизнутой огнем с железа, раскаленным металлом, хотя вода в Висле была холодной и могла погасить любой жар.

Плыть еще предстояло долго – переправлявшиеся солдаты едва достигли середины реки, крики и мат доносились с разных сторон, – в это время из-за немецких спин, со второй линии ударили орудия, снаряды ложились в воду кучно, били прямо по головам.