Текст книги "Лесные солдаты"

Автор книги: Валерий Поволяев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Бульон. Бульон тоже можешь съесть без всякой опаски.

– Не прохватит?

– Не должно.

– А то, если протеку, решительных действий в бою от меня, товарищ лейтенант, не ждите.

– Поставь банку на костёр, пусть согреется. Сардельки положено есть горячими.

– А бульон?

– Бульон тоже.

Маленький солдат ослушаться не посмел, подгрёб к краю костра уголья, поставил на них банку. Вскоре бульон зафыркал в жестянке, залопотал чего-то, звук был «уютным», над костром повис вкусный домашний дух.

– У нас в Архангельской губернии, когда оленину коптят, такой же дух над всей деревней стоит, нет угла, в который он не протиснулся бы. И нет человека, который слюнками не умылся бы…

Лейтенант на это ничего не сказал – копчёную оленину он никогда не пробовал. Бросил только:

– Ешь, Ломоносов, молча. От еды молча польза в два раза больше бывает. Понял?

Но маленький солдат словно бы не услышал командира – продолжал болтать. Стиснул зубами с ножа кусок сардельки и спросил как бы между прочим:

– А вы исторические науки, товарищ лейтенант, любите?

– Отчасти.

– Такую фигуру, как Наполеон, знаете?

– Что ты от меня хочешь, Ломоносов?

– Очень меня занимает эта личность, товарищ лейтенант. У нас в восемьсот двенадцатом году в деревне двое пленных французов поселились…

Лейтенант с интересом покосился на маленького бойца, прикинул про себя – уж не потомок ли он пленных французов? Вряд ли. У французов носов пуговкой нет. Хотя рост у Ломоносова такой же, как и у Наполеона, – метр с кепкой.

– Ну и что, большое потомство пленные французы оставили?

– Да по всей деревне, почитай, человек двадцать наберётся.

– Двадцать дворов или двадцать человек?

– Дворов будет поменьше.

– И что же ты хотел узнать про Наполеона?

Маленький солдат неожиданно смущённо приподнял одно плечо, вид у него сделался ребячьим, – как у школяра, который не нашёлся, что ответить учителю или закрыть словами какой-нибудь простой вопрос.

– Не знаю, – тихо проговорил он и опять приподнял одно плечо.

– Жизнь Наполеона описана в тысячах книг. В России такие книги тоже есть – например, академика Тарле… Изучена каждая минута жизни Наполеона. А вот что было после смерти, знает мало кто.

– А что было?

– Труп был, Ломоносов, труп, – Чердынцев поймал себя на том, что разговаривает с маленьким солдатом с трудом, да и какие могут быть разговоры, когда на душе темным-темно, черепная коробка разламывается от тревоги и неизвестности. Кто знает, что с ними будет завтра, послезавтра? Наверное, только Всевышний и может дать ответ на этот вопрос. – Труп, – повторил лейтенант устало и умолк.

Ломоносов снял зубами с ножа последнюю сардельку, допил бульон, побренчал пустой банкой и со вздохом отбросил её в сторону.

– Жаль, рано кончилась, – он поднял полову, потянул носом, ловя плывущие по воздуху потоки. – Километрах в трёх отсюда какие-то люди едят консервы. Может быть, наши?

– Но могут быть и немцы.

Маленький боец снова вздохнул.

– Чего не могу определить, того не могу. А жаль… Если были бы наши, мы бы с ними соединились. Нас было бы больше…

– М-да, – лейтенант вытянул перед собой руку, сжал её, разжал, сжал, разжал, словно бы проверял свои пальцы на цепкость. – Если бы нас было больше, мы бы провели какую-нибудь операцию. Не бегали б, как тараканы.

– И я об этом же говорю…

Лейтенант повторил манипуляции, сжал руку, разжал, сжал, разжал, лицо у него поугрюмело. Маленький солдат вновь повёл носом по воздуху.

– А вы, товарищ лейтенант, это…

– Что это?

– Обещали рассказать о загробной жизни Наполеона.

– В загробную жизнь я, Ломоносов, как комсомолец, не верю, но кое-какие удивительные вещи с Наполеоном происходили…

– Это очень интересно, – Ломоносов перестал сопеть и водить носом по воздуху, зачарованно округлил глаза. – Он умер ведь на этом самом… на острове?

– Да, на острове Святой Елены, там был и похоронен. Могилу его тщательно охраняли, словно бы боялись, что он поднимется – круглые сутки при ней стоял часовой с ружьём…

– С винтовкой, наверное, товарищ лейтенант?

– С ружьём. Винтовок тогда ещё не было.

– А зачем, спрашивается, это нужно было?

– Пыль в глаза пускали. Часовые были английские… Через девятнадцать лет французский король Луи-Филипп решил перевезти прах Наполеона в Париж. Могилу вскрыли, а Наполеон лежит в гробу, как живой – совершенно не тронут тлением. Одежда на нём вся сопрела, превратилась в лохмотья, а он лежит цел-целёхонек… Вот загадка природы!

– Это не загадка природы, товарищ лейтенант, это означает, что Наполеон – святой, а его тело – нетленное. У всех святых тела – нетленные.

– Может быть, может быть, – задумчиво произнёс лейтенант. – Я в этом, к сожалению, не разбираюсь.

– Русь на вере стоит… Если бы не было веры, не было бы и нас с вами, – убеждённо произнёс Ломоносов. – Чайку бы!

Лейтенант отрицательно качнул головой – он минут двадцать назад подробно исследовал немецкую карту и ни синих жилок – рек и ручьёв, ни голубых пятен – озёр и бочагов на зелёном пространстве карты не обнаружил. Так что остатки воды, которые плещутся у них во фляжках, пускать на чай не резон – вдруг завтра не удастся набрать воды? Вот тогда они будут петь песни всухую, запивать и заедать их пылью.

– Потерпи, Ломоносов. Вода у нас с тобою сейчас дороже еды, – Чердынцев разгрёб песок у костра, похлопал по земле ладонью – за день землица нагрелась, тёплая, а вот часа через два уже будет стынь стынью. А у них с маленьким солдатом ни плащ-палатки, ни накидки, ни просто куска брезента, чтобы подстелить под себя. – Давай отдыхать. Вставать придётся на рассвете.

Ломоносов закряхтел, будто усталый, согбенный жизнью старичок, также обхлопал пространство рядом с собою ладонями. Лейтенант подумал, что неплохо бы одному из них пободрствовать, и так, сменяя друг друга, всю ночь, до утра, но слишком мало их, было бы хотя бы человека четыре – тогда другое дело.

Он поворочался немного, укладываясь поудобнее, подложил под голову фуражку, поворочался ещё несколько минут и уснул. Автомат положил рядом, на расстоянии полуметра, чтобы можно было в любую секунду дотянуться до него.

Сон лейтенанта был светлым. В этом возрасте вообще все сны бывают светлыми – обязательно видится что-нибудь хорошее, – лейтенант во сне улыбался… Так оно и было – он видел самого себя в безмятежном счастливом детстве, видел маму Ираиду Петровну, видел, что наряжен в любимые клетчатые брюки английского производства, купленные в бывшем торгсиновском магазине, ставшем комиссионным, за какую-то смешную цену, видел, что безымянный палец на правой руке у него украшен алюминиевым колечком, которое он выиграл в «зоску» у Мишки Соломатина, давнего своего школьного недруга…

Господи, неужели всё это было когда-то на самом деле, а теперь мерещится ему во сне? Или всё-таки ничего не было? Чердынцев, не просыпаясь, застонал.

Маленький солдат на стон немедленно среагировал, приподнял голову – сказались охотничьи навыки, – огляделся. Лейтенант спал на боку, в детской позе, засунув ладони между коленями, раскрыв рот и в странном каком-то неестественном напряжении сведя вместе брови. Именно брови, превратившиеся в одну длинную шерстистую гусеницу, придавали его лицу выражение бодрствующего человека.

В лесу царила тишина. Ни птиц, ни сверчков, ни каких-нибудь ночных кузнечиков не было слышно, будто вымерли все они – нич-чего и ник-кого. Лейтенант снова застонал – встревоженно, едва слышно, словно увидел во сне врага и хотел предупредить об этом маленького солдата.

Ломоносов зевнул и потряс командира за плечо.

– Перевернитесь на другой бок, товарищ лейтенант!

Тот встрепенулся и, не открывая глаз, схватился за автомат.

– Что?

– Вы стонете во сне, товарищ лейтенант. Перевернитесь на другой бок.

Лейтенант, по-прежнему не открывая глаз, опустил автомат на песок.

– Сон страшный привиделся?

– Совсем наоборот… – едва слышно произнёс лейтенант и перевернулся на другой бок. Глаз он так и не открыл.

Где-то далеко, в лесной глуби раздался выстрел, пронёсся над землёй и угас, закатившись за край земли – это был единственный звук из всех, что могли вызвать тревогу. Впрочем, тишина тоже способна вызвать в человеке тревогу. Более того, тишина может быть гораздо опаснее самых громких звуков. Ломоносов знал это хорошо. Знал и лейтенант.

Находясь во сне, он думал о том, почему им не встретился ни один из наших отступающих солдат, ведь много должно откатываться от границы и тем не менее… Ну хотя бы один человечек попался, и то было бы легче. Но чего не было, того не было – отступали Чердынцев с маленьким солдатом вдвоём…

Мотоцикл пришлось бросить – бензином они так и не разжились, – ни одинокие наездники на одышливых БМВ и БСА, которых можно было бы сшибить с сиденья, им не попались по пути, ни брошенные машины с баками, полными бензина, – хотя в двух местах встретились две издырявленные помятые «эмки», похожие друг на дружку, словно две лепёшки, вынутые из одной духовки, но в баках их не было ни капли горючего, всё израсходовали, в разбитых полуторках, тоже повстречавшихся в пути, они не нашли ничего похожего на бензин – баки полуторок были также удручающе пусты, – в общем, мотоцикл пришлось бросить.

– Жалко, – маленький солдат, обиженно вздохнув, поскрёб одним пальцем затылок.

– Жалко, – согласился с ним лейтенант, – но не на себе же это железо тащить. – Он прощально хлопнул мотоцикл по мягкому резиновому сиденью, под резиной скрипнули пружины. – Спасибо, брат, за подмогу.

Пулемёт они сняли с люльки – нести его на себе было несподручно, слишком тяжёл, лейтенант выбил из него затвор и утопил в чёрном заиленном озере, около которого они остановились, туда же швырнули и пулемёт. Маленький солдат привычно шмыгнул носом и отряхнул руки, в глазах его вспыхнуло и тут же погасло сожалеющее выражение.

– Вот и всё, – сказал он, – отстрелялись.

Продукты тоже здорово пошли на убыль – с каждым обедом трофейные «сидоры» становились всё легче и тощее, а пополнения провианта не было.

– Ну, Ломоносов, чего там тебе подсказывает твоё сверхчувствительное обоняние? – спросил лейтенант у маленького солдата.

Ломоносов ухватил пальцами нос-пуговку, отвёл его в одну сторону, потом в другую, проговорил виновато:

– Продукты в округе есть, товарищ лейтенант, только взять их невозможно.

Самое главное, им и немцы теперь не попадались – двигались немцы в стороне, по шоссе и большим трактом, в глубину лесов, в болота и песчаные лощины они не заглядывали, не до того им было, главное для них – захватить побольше пространства, закрепиться, чтобы не выковырнули, а разные огороды с дождевыми червями и сараями для лопат, да болота с зелёными бородатыми чертями – это потом, потом… Сейчас важно не потерять скорость натиска.

Лейтенант ощущал, что в нём рождается злость – какая-то опустошающая, вязкая, которая долго не проходит, возникнув один раз, она прочно сидит в человеке, сопровождает его во всех делах… Может, это, конечно, и не так, может, это со временем и исчезнет, но сейчас Чердынцев чувствовал, что все его поступки сопровождает именно это ощущение.

Свернуть бы голову тому, кто всё это затеял… Только вот кто это затеял? Гитлер? Риббентроп? Геббельс? Или кто-то из наших? Этого Чердынцев не знал. Хотя бы одним глазком заглянуть в свежую газету, он тогда бы сориентировался, понял, что происходит и что надо делать…

Но свежих газет не было, – вообще никаких газет не было, связи со своими тоже не было. Вот и плелись они с маленьким бойцом вслепую, не зная, что происходит, где наши и вообще, стоит ли Россия на этой земле или нет? И куда прут немцы? На Сморгонь? На Молодечно? Или целят на Москву?

– А верно говорят, что Наполеон книжки писал? – на одном из привалов спросил маленький солдат.

– И чего дался тебе этот Наполеон, Ломоносов? – лейтенант недобро сощурился. – И без Наполеона головной боли достаточно.

– Так интересно же!

– Говорят, что да, писал… Вроде бы даже у него роман есть. Только неудачный – мало кому он показался интересен…

– Всё равно приятно.

– Пустячок, а приятно. Но чаще он строчил приказы, распоряжения по армии, да любовные послания своим дамам.

– Он француз или еврей? А, товарищ лейтенант? – неожиданно спросил Ломоносов. Мастером он всё-таки был по всяким загогулистым вопросам. Вряд ли кому придёт такое в голову: Наполеон – и еврей!

– А какая разница, Ломоносов? Это что, для истории имеет значение?

– Не имеет, но интересно.

– Мне бы твои заботы, Ломоносов!

– Извиняйте, товарищ лейтенант, ежели что не так…

– Да всё так, – с досадою махнул рукой Чердынцев, – если б только всё ладилось.

– Может, мы напрасно бросили мотоциклетку, а?

– Решение было правильным, Ломоносов. Иначе б мы просто выдохлись, пока тащили мотоцикл. А если бы немцы встретились – мы, обессиленные, никакого сопротивления оказать не смогли бы… Так, вопрос этот даже не обсуждается.

– Понял, товарищ лейтенант. А у Наполеона баб много было?

– Много. В основном походных. Употреблял он их между сражениями, не снимая с себя ботфортов…

– Вот-вот, про это у нас в деревне тоже говорили.

– Подъём, Ломоносов! Пора двигаться дальше.

Маленький солдат нехотя поднялся с травы, на которой лежал, пробормотал, жалея самого себя:

– Ох, мама, роди меня обратно!

Вечером того же дня, уже в сумерках, они снова обнаружили на лесной дороге два разбитых автомобиля. Тупомордые, окрашенные в зеленовато-серый цвет – ни одной блестящей детали, всё тусклое, глазу задержаться не на чём, такой, собственно, и должна быть боевая техника, – с крестами на кабинах, они были подорваны гранатами.

Чердынцев, увидев подбитые грузовики, обрадовался несказанно, хлопнул ладонью о ладонь, будто болельщик на стадионе во время матча:

– Мы не одни кукуем на этой земле, Ломоносов! Есть ещё советские бойцы!

Маленький боец словно бы и не услышал лейтенанта, шумно фыркая, потянул носом:

– Я вот о чём думаю… А мы ничем тут не разживёмся?

– Вряд ли. Всё, что можно было взять, забрали те, кто превратил эти грузовики в горелое железо.

– Да, – шмыгнул носом маленький солдат, – едой тут действительно не пахнет. А вот бензинчик в баках есть. Эх, мотоцикл бы нам сюда!

– Мы же договорились, Ломоносов, о мотоцикле больше ни слова. Это приказ, – лейтенант передёрнул затвор автомата. – Подожди-ка, Ломоносов!

Прижимаясь к борту машины, он обошёл её, потом совершил короткий бросок ко второй машине и, прижавшись к её борту, обтянутому брезентом, на несколько мгновений застыл… Что-то там обнаружил лейтенант, а что именно – не было понятно. Маленький солдат также передёрнул затвор.

В воздухе висел, никак не мог рассеяться запах короткого жёсткого боя: пахло гарью, спаленной селитрой, капустной кислятиной взрывчатки, сожжённой плотью, кровью – сложный запах боя ни с чем не перепутаешь, один раз познав его, человек будет потом помнить этот сложный страшный дух уже всю оставшуюся жизнь.

Лейтенант, продолжая прижиматься к борту машину, сделал ещё несколько шагов, потом, пригнувшись, выглянул из-за капота грузовика.

Перед капотом, на окровавленной траве, уложенные в рядок, лежали убитые немцы. Один, два, три… В стороне, лицом вниз, лежал ещё один фриц, четвёртый. Чердынцев опустил автомат. На шестой заставе так же были оставлены убитые гитлеровцы – почерк вроде бы один и тот же. Нет, не один!

Действовали разные группы. Не хоронить же гитлеровцев, в конце концов, – волки, лисы, разные лесные звери и зверьки, охочие до мертвечины, подберут всё, даже костяшек потом не удастся найти, останутся только пуговицы, пряжки от ремней, железные набойки от сапог, да вставные зубы, ещё – куски ткани, и всё. Оружия у убитых не было – забрали нападавшие. И документов не было – любой мало-мальски грамотный военный знает, как иногда может пригодиться бумажка с фиолетовой печатью, отобранная у врага, и тем более – трофейная карта с нанесёнными на неё значками, хорошо понятным грамотным штабистам.

– Наши находятся где-то недалеко, – сказал лейтенант маленькому солдату, – очень недалеко… Далеко они просто не могли уйти. Пошли скорее, может быть, догоним?

– Одну минуту, товарищ лейтенант, я по куску брезента с машины срежу. Чтобы ночью было, на чём спать.

– Молодец, Ломоносов, соображаешь, – похвалил Чердынцев, – действуй!

На нехитрую операцию эту понадобилось ровно полторы минуты.

– Вперёд! – скомандовал Чердынцев и перепрыгнул на противоположную сторону дороги, врубился в кусты, одолел одну густую гряду, за ней вторую, увидел тропку, пробитую многими ногами в траве. Понял: именно по этой тропе ушли люди, напавшие на немецкие грузовики.

Ломоносов бесшумно двигался за лейтенантом. Чердынцев оглянулся, спросил, растянув губы в улыбке:

– Ну как, обедом нигде не попахивает?

Маленький солдат отрицательно мотнул головой:

– Никак нет, товарищ лейтенант. Глухо, как в танке.

– Ладно, пошли быстрее!

Они ещё долго шли по этой тропке, километра два, пока примятую ногами полоску не стало видно – всё поглотила темнота.

Марш-бросок не удался, лейтенант обескураженно махнул рукой и свернул в сторону, подальше от дороги – надо было выбирать место для ночлега – какую-нибудь глухую поляну, окружённую кустарником, чтобы к ней нельзя было незамеченно, без всякого звука-грюка подобраться.

Найти в темноте такую поляну трудно, но им повезло – вскоре они наткнулись на укромный, нагретый солнцем песчаный пятак, на котором даже углубление для костра имелось.

– Предлагаю ужин перенести на завтрак, – сказал лейтенант, с усталым стоном растягиваясь на песке.

– Брезентик подстелите под себя, – услужливо предложил Ломоносов.

– Верно, – Чердынцев приподнялся, подоткнул под себя кусок брезента, похвалил Ломоносова за сообразительность. – Что со мной было бы, если б не ты…

Маленький солдат довольно засмеялся.

– Пропали бы, товарищ лейтенант.

– И эт-то верно…

Они попробовали догнать отступающую группу наших – шли совсем близко от неё, и Чердынцев, и Ломоносов постоянно обнаруживали её следы, иногда даже физически ощущали присутствие красноармейцев – вот они, рядом находятся, совсем рядом, тем не менее так и не догнали, – не получилось.

Поняв это, лейтенант удручённо покачал головой:

– Не судьба, значит. Называется – непруха.

– Ничего, нам ещё повезёт, товарищ лейтенант, – успокоил его маленький солдат, – мы ещё дадим угля, хоть мелкого, но до… – фразу он не окончил, засмущался.

Продукты у них подошли к концу. Лес мало чем мог накормить – только ягодами и щавелем, но это – не еда для взрослого человека, хорошо, им на хуторе помогла старая простоволосая женщина, дала полмешка картошки, несколько головок лука, крохотный матерчатый кулёк соли и круглый чёрный каравай. Перекрестила на дорогу:

– Идите, сынки, и возвращайтесь скорее!

А на другом хуторе к ним вышел небритый худой мужик, держа в руках тяжёлое двуствольное ружьё, выразительно повёл стволом снизу вверх, будто хотел задрать им головы:

– А ну валите отсюда, жиганы! Не то я стрельбу открою. В селе рядом немцы находятся – живо прибегут. Они такими, как вы, очень даже интересуются.

С хутора действительно была видна окраина большого села. Мужика можно было уложить в один приём, но Чердынцев не стал этого делать, развернулся на сто восемьдесят и пошёл в лес. Лишь пробормотал на прощание:

– Спасибо, дядя!

– Ешь и не подавись, племянничек! – насмешливо проорал вслед небритый, подкинул в руке ружьё и вернулся в дом.

– Ничего, товарищ лейтенант, обойдёмся и картошечкой, – попробовал подбодрить командира маленький боец, – лучше картошечки, запечённой на углях, может быть только осетрина. Интересно, а Наполеон пробовал картошку, испечённую в костре?

– Пробовал, – пробурчал в ответ лейтенант.

– Откуда знаете?

– А что он мог есть в голодной России восемьсот двенадцатого года? Жареные апельсины?

– Пхе! – переводя разговор в другое русло, хмыкнул Ломоносов, покосился через плечо на хутор. – Всыпал бы я этому куркулю… Пару пуль в задницу он точно заработал.

– Через два дня картошка кончится, – сказал лейтенант, – а дальше что? Боец без еды – не боец. Его даже беззубый хорёк одолеет.

– Не тужитесь, товарищ лейтенант. Едой мы всё равно разживёмся.

Ломоносов знал, что говорил. Круглое лицо его в слабых, проступивших на переносице конопушках, было серьёзным, глаза от усталости ввалились, а вот круглый аккуратный нос выпятился, стал, кажется, крупнее.

Через два дня, когда они остановились на краю замусоренного лесного пятака, перечёркнутого упавшими деревьями, Ломоносов настороженно вытянул шею и пошмыгал носом.

– Однако товарищ лейтенант… Нам неплохо бы здесь задержаться. Хотя бы на полчаса.

– Зачем?

– Мы же вели душещипательные беседы насчёт провианта…

– Вели… Ну и что?

– Вот тут-то мы провиантом и разживёмся, – Ломоносов, кряхтя устало, улёгся за стволом дерева. Выставил перед собой ствол автомата и замер, сделался и невидимым, и неслышимым, Чердынцев даже удивился, насколько быстро произошло это преображение. – И вы тоже схоронитесь, товарищ лейтенант, – сердитым тоном потребовал маленький солдат.

На недалёкое дерево, на самую макушку, села говорливая сорока, застрекотала было, словно конная косилка, качнулась на ветке, Ломоносов приподнял одну бровь, глянул на сороку. Та, поймав человеческий взгляд, поперхнулась, будто в горло ей попала щепка, качнулась на ветке смятенно и спрыгнула в зелёную тьму леса, растворилась. Маленький солдат удовлетворённо опустил бровь.

Минут через пятнадцать на пятак выскочил дикий кабанчик, которого Ломоносов потом назвал «боцманёнком» – экземпляр килограммов на сорок, захрюкал заполошно – искал своё семейство, потерянное в чаще.

В это мгновение раздался сухой короткий щелчок. «Боцманёнок» подпрыгнул высоко, будто от земли его оттолкнула пружина, ударился о дерево и отлетел в сторону – выстрел был метким. «Боцманёнок» даже не шелохнулся – пуля пробила ему сердце.

– Молодец, Ломоносов, – запоздало похвалил лейтенант.

А Ломоносов времени даром не терял, ухватил поросёнка за ногу и потащил в кусты, прочь с замусоренного пятака. Лейтенант кинулся ему помогать, ухватил «боцманёнка» за вторую ногу.

– Нам надо его как можно быстрее опалить, разделать и давать отсюда дёру, товарищ лейтенант, – проговорил Ломоносов запыхавшимся голосом, будто только что одолел стометровку с рекордным временем. – Тут оставаться нельзя, нас палёный волос может выдать. Этот запах такой едкий, что за два километра слышен.

– А запах жареного мяса?

– Гораздо слабее.

В руках у Ломоносова спорилось всё, городской житель Чердынцев этому только дивился: в несколько минут тот набрал сушняка для костра, подпалил с одной спички и, завалив на огонь тушу «боцманёнка», с электрическим хрустом провёл по боку лезвием ножа.

– Товарищ лейтенант, вы, ежели чего, будьте готовы подмогнуть мне.

Вкусно запахло палёной щетиной, сильно запахло, лейтенант ощутил, что во рту у него в твёрдый, словно бы выструганный из дерева комок сбилась слюна – очень захотелось есть.

Маленький солдат орудовал ножом, как фокусник, быстро оскоблил поросёнка, вспорол ему брюхо, отрезал голову, от внутренностей отделил печёнку и сердце, остальное зашвырнул в кусты с бурчанием:

– Тяжесть только лишняя!

– Сердце тоже можно выбросить, Ломоносов. Это – ливер, мясо третьего сорта.

– Это лучшее мясо, товарищ лейтенант, – не согласился с командиром маленький боец, – самое чистое, самое полезное – в нём ни капли жира.

– Ага, одни витамины, – не удержался от подковырки лейтенант, – как в помидорах.

– Напрасно смеётесь, товарищ лейтенант, ненцы в тундре едят оленьи сердца сырыми – посыпают солью, едут на нартах и жуют… Как иной школяр в Москве печенье… А ненцы – люди мудрые. Как Карл Маркс.

– Как Карл Маркс?

– Ну, может, не как Карл Маркс, но на Фридриха Энгельса тянут. Дети природы… А брезент подстилочный, который я срезал с немецкого грузовика, придётся, товарищ лейтенант, на другое дело использовать. Нам мясо не во что завернуть. Если по ранцам распихать – испортим трофеи безнадёжно.

Через несколько минут «боцманёнок» был разделан, разрезан пополам – Ломоносов ножом перепилил хребет и отделил переднюю часть от задней. Чердынцев вытряхнул брезент из своего ранца, маленький солдат из своего – в эти непромокаемые полотнища и завернули мясо.

– Вы не горюйте, товарищ лейтенант, брезент мы отстираем. А вот ранцы хрен бы отстирали, – Ломоносов взвалил половину «боцманёнка» себе на спину, крякнул и первым шагнул в кусты. – Идёмте, товарищ лейтенант! – Он сейчас ощущал себя старшим в их двойке – вот что значит добытчик, сделавший толковый выстрел. Хотя и хорошо понимал, кто он, а кто лейтенант… У них даже образование разное, не говоря уже о кубарях, украшавших зелёные петлицы лейтенанта – у маленького солдата ни одного кубаря, у лейтенанта – целых два…

Далеко они не сумели уйти, сил не хватило, одолели примерно с полкилометра и скатились в дремучий лесной овраг, окаймлённый длинными стеблями крапивы и чернобыльника. Выбрали место почище, и Ломоносов сбросил с плеч неудобную ношу.

– Всё, товарищ лейтенант, дальше не пойдём… Будя! – С загнанным сипом он стёр пот со лба, выбил из себя что-то застрявшее, пожаловался: – Дыхание в глотке колом встало, ни туда ни сюда… Воздуха нет.

Лейтенант также сбросил с себя брезентовый куль, связанный узлом. Присел на корточки, под ноги положил автомат. Отдышался немного и неожиданно услышал тихий чистый звон, будто бы исходивший из некой сказки. Что это? Звон раздавался совсем рядом, шёл из-под ног, Чердынцев ткнул рукой в зелёную, поросшую муравистой травкой зелёную полосу и отдёрнул пальцы, словно обжёгся. Пальцы были мокрыми. Вон оно что оказывается! По дну оврага, под плотной травяной полосой струился крохотный ручеёк.

– Господи! – удивлённо пробормотал лейтенант, накрыл зелёную полосу обеими ладонями, перевернул их – в ладони тут же натекла вода.

Диво какое! Он губами схлебнул воду с ладоней. Вода была чистая, вкусная и очень холодная – ключ этот выбивался из склона оврага где-то совсем рядом, не успевал нагреться… Ломоносов также ткнул руки в мелкую круглолистную мураву, набрал воду в ковшик, с наслаждением выхлебал. Потом набрал воды снова и опять звучно заработал ртом, затем добавил ещё и лишь после этого позволил плеснуть воды себе в лицо. Замычал блаженно.

– Почаще бы нам встречались такие райские источники, м-м-м, – он опять набрал воды в ладони. – Благодать!

Небо тем временем пожелтело, сделалось горячим, но это длилось недолго – минут через десять по нему поплыли серые ватные пятна. Хоть и немного было видно неба из узкого оврага, а всё-таки сделалось понятно, что может созреть гроза.

– Благодать! – восхищённо повторил Ломоносов. – Как у нас в Архангельской области…

Он времени не терял – набрал сушняка – ободрал ветки с поваленного ствола, соединившего одну сторону оврага с другой, подтащил к лейтенанту, потом оборвал несколько свисающих лохмотьев – отслоившуюся кору.

Хоть и должен был овраг быть сырым – из-за ручья, из-за затенённых боков, а он сырым не был – ветки ломались со звонким треском, – да и сам ключ метрах в пятнадцати от облюбованного Ломоносовым места уходил в землю – нырял в неё с тихим печальным звуком и больше не показывался. Впрочем, где-то он наверняка возникал – где-то, но не здесь.

Маленький солдат срезал длинный стебель лещины, оскоблил его. Оглядел стебель, остался доволен и отдал Чердынцеву.

– Товарищ лейтенант срежьте штуки четыре-пять…

– Для чего, интересно?

– Мясо жарить будем… Шампуры.

Лейтенанту мигом вспомнилось безмятежное лето тридцать девятого года, когда отец на несколько дней прибыл в Москву и они всем семейством покатили по Киевской железной дороге в Кокошкино, к старинному, ещё по Гражданской войне приятелю отца Пал Палычу Снежко. Славно посидели тогда на веранде его небольшого сельского дома, который он гордо называл дачей, а потом подались на берег тамошней неказистой речушки, затейливо вьющейся среди полей, жарить шашлыки. Пал Палыч на той далёкой войне был ранен в грудь, у него отхватили половину лёгкого и половину желудка – осколок французского корабельного снаряда поразил его на тихой одесской улице, когда он вертелся с другими верховыми на коне, пытаясь пробиться на набережную, к причалам. Потом Снежко работал, как это было принято говорить, в социалистическом хозяйстве, а в тридцать пятом по состоянию здоровья его отправили на пенсию.

Пал Палыч был очень добродушен, шумен, засыпал своих собеседников анекдотами и никому не давал говорить. Женьке Чердынцеву он не нравился – слишком громок, груб и прямолинеен, а вот отцу нравился очень, отец в Пал Палыче души не чаял, смотрел на него влюблёнными, брызжущими радостью глазами и восклицал оживлённо: «А помнишь…» Но дальше этого восклицания дело не шло, Пал Палыч мигом затыкал ему рот очередным анекдотом – со старым знакомцем он вёл себя по-приятельски, не церемонился…

А шашлыки у них тогда получились очень вкусные. Неужели это было в тридцать девятом году? И было ли вообще? То, что произошло двадцать второго июня, разделило жизнь Чердынцева пополам, – как и жизнь маленького солдата, – и то, что было, осталось в прошлом навсегда. Осознание этого вызывало некую нервную оторопь, слабость, желание выпить водки, чтобы немного успокоиться. Чердынцев ловил себя на этом и отгонял прочь всякие желания – надо было держать себя в руках и сохранять спокойствие. Если этого не будет – хана ему. И всем, кто не станет держать себя в руках, кого будут ломать ознобы, страхи, немощь, – тоже хана. Лейтенант поморщился – не надо об этом думать сейчас.

Сейчас надо выполнить задание маленького солдата – вырезать шампуры для шашлыка. Или как он ещё назвал однажды – вертела. Мясо на вертеле – в этом есть что-то средневековое. Чердынцев подсёк под самую репку длинную гибкую ветку лещины, остругал её – получилось то, что надо, вырезал вторую ветку – также получилось… А маленький солдат уже начал пластать свою половину «боцманёнка», только нож мелькал в его руках, будто мелкая проворная молния – вжик, вжик, вжик… Умел работать Ваня Ломоносов, ничего не скажешь.

Скоро он насадил на шампур несколько кусков мяса, очистил место на брезенте, положил мясо туда. Потребовал:

– Давайте ещё вертела, товарищ лейтенант!

Словно бы сам по себе запалился костёр, затрещал, залопотал весело, над сучьями и корьём взвилось пламя, сбилось в сторону, лизнуло длинным опасным языком пространство, стремясь дотянуться до людей, но из попытки ничего не вышло, и костёр сердито ухнул, брызнул сразу несколькими угольями, будто пулями…

Ломоносов кинул в огонь ещё несколько сухих веток, потом ещё, затем ловко насадил на ошкуренные ветки мясо – на каждую по нескольку кусков.