Текст книги "Развод в 40. Я больше не твоя (СИ)"
Автор книги: Валери Овчинникова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
«Катерина, любые материалы по логотипу, названию и упаковке дублируйте Марине Викторовне. Проект ее. Олег может заниматься финансами, но визуальное решение и бренд должны быть согласованы с ней».
Катя тогда не ответила. Потом договор оформился правильно – на меня как заказчика по творческой части, на ООО по оплате, с указанием, что использование возможно в рамках пекарни. Не идеально, но лучше, чем могло быть. Андрей в этом есть. Его молчание тоже.
Я сохраняю письмо, отправляю Петру Аркадьевичу с пометкой: «Срочно для патентного блока».
Потом пишу Алисе. Коротко, без ночного драматизма:
«Катя привезла старые письма. Они помогают по знаку. Завтра расскажу».
Ответ приходит сразу:
«Я не сплю. Ты дома?»
«Да. С Катей и Ксенией».
«А Андрей?»
Я смотрю на экран.
«Не дома».
Алиса:
«Понятно. Значит, поссорились снова».
Господи, дочь нужно было отправлять на психолога, юриста или следователя. Она бы везде раздражала людей точностью.
«Спи».
«Ты тоже. И мам?»
«Что?»
«Если он двенадцать лет назад не дал папе оформить знак на себя, это важнее, чем то, что он молчал. Но молчать он тоже не должен был. Я за справедливую злость».
Я улыбаюсь в телефон.
«Спасибо, судья».
«Всегда пожалуйста. Приговор завтра».
Кладу телефон.
Катя и Ксения уже спят. Одна в гостиной, другая на раскладном кресле. Я иду в ванную, умываюсь, смотрю в зеркало. Лицо усталое, взрослая женщина с красными глазами, следом поцелуя, спрятанным под воротом, и пекарней, которую сегодня снова не отдали.
– Ну что, Марина Викторовна, – говорю своему отражению. – Завтра будем жить дальше.
Отражение выглядит так, будто хочет ответить нецензурно. Но воспитание еще держится.
Утром меня будит звонок.
Петр Аркадьевич.
– Марина Викторовна, доброе утро. Письма Кати очень важны. Инга Валерьевна уже смотрит. Но есть новый момент.
Я сажусь на кровати.
– Какой?
– Ночью в Роспатент поступило дополнение к заявке ООО «СоколФуд». Они приложили договор передачи пекарни с вашей поддельной подписью как подтверждение правопреемства.
Я закрываю глаза.
Конечно.
Они не останавливаются.
– Что делаем?
– Уже готовим срочное возражение с указанием на подложность документа. Но нужно ваше очное заявление сегодня. И желательно, чтобы Андрей Сергеевич подтвердил свою переписку с Катей и обстоятельства займа.
Сердце неприятно дергается.
– Сегодня?
– Да. Чем раньше, тем лучше. Вероника пытается закрепить правовую позицию до того, как поддельный договор окончательно развалится.
Я смотрю на окно. Серое утро, тонкий свет, на кухне шумит Ксения, видимо, уже ставит чайник. Жизнь не спрашивает, готова ли я к новому раунду.
– Хорошо, – говорю. – Я приеду.
– И еще, – добавляет юрист. – Олег Сергеевич ночью прислал мне голосовое сообщение. Просил передать вам, что хочет отказаться от своей доли в первой пекарне в вашу пользу в обмен на отказ от части претензий по семейному имуществу.
Я молчу.
Вот это уже не просто новый факт.
Это Олег пытается выйти из горящего дома и оставить мне ключи от кухни.
– Он просит встречу? – спрашиваю.
– Да.
– Передайте, что встреча будет. С вами. С документами. И без фраз про семью.
– Так и скажу.
Отключаюсь.
И сразу приходит сообщение от Андрея.
«Я у Петра Аркадьевича к десяти. Подтвержу письма Кати и заем. Всё открыто. Без остатка».
Я смотрю на слова.
Без остатка.
Хорошо.
Посмотрим, Лавров.
Глава 21. Без остатка
В офис Петра Аркадьевича я приезжаю в темно-зеленом платье.
Не специально для Андрея. И не для Олега. Для себя. После всех этих дней в синем, черном, белом и удобном мне вдруг захотелось цвета. Глубокого, спокойного, живого. Нина Павловна сказала бы, что аферисты любят бледных женщин. Пусть сегодня смотрят на зеленое. У меня даже помада чуть ярче. Не праздничная. Боевая.
Катя и Ксения едут со мной. Обе молчат в такси, но по-разному. Катя мнет ремень рюкзака, переживая старую вину. Ксения смотрит в окно, держа телефон с открытыми файлами по Артему. Две женщины, которых чужая схема когда-то заставила молчать. Сегодня они едут говорить. Это, пожалуй, одно из немногих хороших событий последних суток.
В переговорной уже Андрей.
Он в темно-сером костюме, без галстука, с папкой перед собой. Встает, когда я вхожу. Смотрит на меня, и взгляд задерживается на платье. Недолго. Но я замечаю. И тело тоже замечает, зараза. Даже после ссоры, папок, займа и ночных писем. Женское тело в сорок пять не становится умнее. Просто перестает извиняться за реакции.
– Марина, – говорит он.
– Андрей.
Никаких «доброе утро». Утро еще не доказало, что оно доброе.
Петр Аркадьевич садится во главе стола, Инга Валерьевна подключается по видеосвязи. У нее кружка, строгий взгляд и стопка документов. Вид у женщины такой, будто она уже мысленно придушила всех, кто подает чужие товарные знаки на себя. Очень приятный специалист.
– Начнем с патентного блока, – говорит она. – Письма Катерины подтверждают первичное создание визуального обозначения для проекта Марины Викторовны, а также попытку Олега Сергеевича оформить права на себя, пресеченную Андреем Сергеевичем. Это ценно, потому что показывает: еще на старте обсуждался вопрос правообладателя, и была зафиксирована связь бренда с Мариной Викторовной. Договор передачи, приложенный ООО «СоколФуд», мы оспариваем как подложный. Нужно заявление от Марины Викторовны и пояснения от Андрея Сергеевича.
Пояснения.
От Андрея.
Я сажусь, кладу руки на стол. Пальцы спокойные. Снаружи. Внутри опять всё напряжено.
Андрей открывает папку.
– Я подготовил письменное пояснение. Также готов дать устные показания. Двенадцать лет назад я предоставил Олегу Соколову заем. Цель займа – старт проекта пекарни, который фактически создавался Мариной Соколовой. Я не входил в состав учредителей, не получал долю, не приобретал прав на бренд, оборудование, рецептуры или прибыль. Отдельно подтверждаю переписку с Катериной: я возражал против оформления прав на Олега Соколова без участия Марины, поскольку считал проект ее трудом и ее инициативой.
Голос ровный. Деловой.
Но я слышу под ним другое. Старое. Личное. Он не оправдывается перед юристами. Он признает передо мной. При всех. Так, как обещал: открыто, без остатка.
Петр Аркадьевич задает уточняющие вопросы. Даты. Суммы. Возврат займа. Почему не доля. Почему молчание. Андрей отвечает на всё. Даже на неприятное.
– Почему вы не уведомили Марину Викторовну о займе и попытке Олега Сергеевича оформить права на себя? – спрашивает юрист.
В комнате становится тише.
Вот он. Вопрос, который я носила с утра как камень в кармане.
Андрей смотрит не на юриста. На меня.
– Потому что ошибочно счел, что мое вмешательство разрушит ее семью и осложнит открытие. Я поставил результат выше ее права знать. Это было неправильное решение.
Ни одного лишнего слова.
Меня это бесит и ранит, но теперь уже не закрывает. Потому что он сказал. При юристе, при Кате, при Ксении, при патентном специалисте. Не выкрутился.
Я киваю.
Не ему даже. Себе.
Петр Аркадьевич делает пометку.
– Пояснение приложим.
Катя тоже дает показания. Голос сначала дрожит, потом крепнет. Она рассказывает, как Олег просил оформить права на себя, как Андрей возразил, как она не продублировала мне письма из страха потерять заказ. Я не перебиваю. Ксения добавляет по Артему и старой схеме: «Мята», жалобы, подставные документы, роль Селиванова. Инга Валерьевна фиксирует всё для патентного спора.
Через два часа у меня ощущение, что мы не просто собрали документы. Мы вытащили старый гвоздь из стены, на которой висела красивая семейная картинка. За ней плесень. Неприятно. Зато теперь видно, где чистить.
Олег приходит в двенадцать.
Один.
Без пафоса, без попытки войти хозяином. В руках папка. Лицо усталое. Он видит Андрея, губы сжимаются, но молчит. Садится напротив меня. Между нами стол, юристы, документы и двадцать два года, которые больше не защищают его от вопросов.
– Я готов отказаться от доли в первой пекарне, – говорит он.
Я смотрю на него.
– Почему?
– Потому что она твоя.
Тишина.
Даже Петр Аркадьевич перестает листать бумаги.
Олег смотрит на стол.
– Я могу сейчас сказать, что понял это после Вероники, после Артема, после того, как Алиса на меня посмотрела. Но правда в том, что я знал это всегда. Просто мне было удобно говорить «наше». Ты делала. Я называл общим.
Вот это уже больно.
Не потому, что жалко. Потому что правда. Простая и поздняя.
– И что ты хочешь взамен? – спрашиваю.
Он усмехается криво.
– Ты уже думаешь как юрист.
– Ты меня научил.
Усмешка исчезает.
– Я хочу сохранить вторую точку и часть оборудования, которое реально закупалось под нее. По семейному имуществу готов обсуждать отдельно. По деньгам «СоколФуд» – я буду возвращать. Не сразу. У меня сейчас арест части счетов и проверка.
– Деньги вернешь в бизнес.
– Да.
– Блокнот уже у меня. Флешка у юриста. По товарному знаку ты даешь письменное подтверждение, что Вероника действовала без моего согласия.
– Дам.
– По страховке тоже.
– Да.
– И Алису не трогаешь давлением. Хочешь поговорить – пишешь ей один раз, без обвинений меня, Андрея, Ксении, кого угодно. Дальше ждешь ее решения.
Он закрывает глаза.
– Хорошо.
– И еще. Никаких разговоров «о нас».
Он медленно открывает глаза.
– Марина.
– Нет. Это условие встречи.
– Я не могу просто перестать.
Вот теперь в голосе не бизнес. Не вина. Мужчина, который теряет не только долю, но и привычную женщину рядом. Плохая, тяжелая правда: он действительно что-то чувствует. По-своему. Поздно, криво, через собственничество и страх. Но чувствует. И это не меняет решения.
– Придется, – говорю. – Ты можешь жалеть. Можешь признавать ошибки. Можешь возвращать деньги и подписывать документы. Но ко мне как к жене ты больше не возвращаешься.
Олег смотрит на меня долго.
Потом переводит взгляд на Андрея.
– Ты выиграл.
Андрей отвечает сразу:
– Нет. Ты проиграл. Марина не приз.
Я уже слышала подобное. Но сегодня фраза ложится иначе. При Олеге. При юристах. В точку.
Олег усмехается горько.
– Ты всегда говорил красиво.
– Я слишком долго молчал. Теперь говорю прямо.
Олег дергается, но не спорит.
Петр Аркадьевич возвращает всех к документам. И слава богу. Потому что еще пять минут мужской дуэли через стол, и я начну выдавать всем номерки, как в очереди за хлебом.
Мы обсуждаем условия почти два часа. Нет, нельзя это слово. Долго. Очень долго. Первая пекарня переходит под мой единоличный контроль. Олег выходит из операционного управления, подписывает отказ от претензий на рецептурные материалы и коммерческое обозначение «Теплый хлеб». «Сокол Хлеб» уходит в спорный блок до решения по товарному знаку. Деньги «СоколФуд» – отдельным обязательством возврата. Вторая точка замораживается. Страховка пересматривается. Поддельная подпись – уголовный блок, здесь сделок нет.
Когда Олег подписывает предварительный протокол, рука у него не дрожит. Смотрю на это и вспоминаю, как он подписывал свидетельство о браке. Тогда смеялся, потому что ручка плохо писала. Я стояла рядом в белом платье, с букетом, уверенная, что мы сильнее любых трудностей. Сейчас ручка пишет отлично. Просто подпись закрывает совсем другой этап.
После встречи он задерживается у двери.
– Алисе передашь, что я люблю ее?
– Сам напишешь. Без давления.
– Она не ответит.
– Может, нет.
– А ты?
Я смотрю на него.
– Что я?
– Ты когда-нибудь перестанешь меня ненавидеть?
– Олег, я тебя не ненавижу.
Он замирает.
– Нет?
– Нет. Ненависть требует слишком много сил. Я лучше потрачу их на пекарню.
Вот это правда. Чистая. Даже самой от нее становится легче.
Он кивает и уходит.
Когда дверь закрывается, я сажусь обратно и впервые за весь день чувствую, что сейчас могу расплакаться. Не от слабости. От перегруза. От того, что первая пекарня, возможно, наконец станет моей не только по крови, труду и ночам, но и по документам.
Андрей остается в переговорной, пока остальные выходят. Петр Аркадьевич деликатно сообщает, что ему «надо сделать копии», и исчезает. Юристы иногда все-таки люди.
Мы остаемся вдвоем.
– Ты в порядке? – спрашивает Андрей.
– Нет.
– Что нужно?
Хороший вопрос.
Я смотрю на него. На мужчину, который молчал. Который помог. Который ошибался. Который признал. Который был ночью со мной так, что я до сих пор чувствую это кожей. Который сейчас стоит на расстоянии, хотя я вижу, как ему хочется подойти.
– Подойди, – говорю.
Он подходит сразу.
Я сама упираюсь лбом ему в грудь.
Без поцелуя. Без секса. Без красивой сцены. Просто стою, уткнувшись в его пиджак, и дышу. Он кладет руку мне на спину. Осторожно. Сначала, как вопрос. Я не отстраняюсь. Тогда крепче.
И вот так меня накрывает.
Не рыданиями. Слезы идут тихо, зло, устало. Я не всхлипываю, не дрожу красиво, не падаю в его объятия. Просто стою и плачу в пиджак мужчины, на которого еще злюсь и которому уже доверяю достаточно, чтобы не прятать лицо.
– Я здесь, – говорит он тихо.
– Знаю.
– И никуда не тороплю.
– Тоже знаю.
– И больше не буду молчать о важном.
Я закрываю глаза.
– Вот это проверим.
– Проверяй.
Он касается губами моих волос.
Легко. Очень бережно.
От этого хочется не только плакать. Хочется поднять голову и поцеловать его. Хочется домой, в пекарню, в его квартиру, в нормальную жизнь, где никто не подделывает подписи и не регистрирует чужой хлеб. Хочется невозможного. Или уже возможного, просто страшного.
Телефон вибрирует в моей сумке.
Я не хочу брать.
Но беру.
Сообщение от Алисы.
«Мам, папа написал. Нормально. Без обвинений. Я не ответила пока. И еще… мне написал неизвестный. Скинул адрес, где якобы Вероника хранит оригиналы документов и деньги “СоколФуд”. Пишет, что если мы хотим успеть, ехать надо сегодня ночью».
Я показываю Андрею.
Он читает, и лицо у него темнеет.
– Это ловушка, – говорит он.
Я смотрю на адрес.
И узнаю улицу.
Там была наша первая съемная квартира с Олегом. Та самая, где я придумала название «Теплый хлеб».
Глава 22. Кедровая, четырнадцать
Я смотрю на адрес в сообщении Алисы и чувствую, как внутри открывается старая дверь.
Кедровая, 14. Квартира 38.
Наша первая съемная квартира.
Третий этаж. Узкий балкон с облупленной краской. Кухня шесть метров, где холодильник гудел так громко, что я первое время просыпалась ночью и думала, что это сосед сверлит стену. Окно выходило во двор, где весной пахло сырой землей и выхлопами, а зимой дворник ругался с машинами, потому что снег было некуда кидать. В той квартире я впервые всерьез сказала Олегу, что хочу пекарню. Не «когда-нибудь». Не «если получится». А именно хочу.
Он тогда сидел на подоконнике, ел хлеб с сыром и сказал:
– Значит, сделаем.
Я поверила.
Господи, сколько раз в жизни женщина верит мужчине не потому, что он уже что-то сделал, а потому, что у него уверенный голос.
– Это наша первая квартира, – говорю я.
Андрей поднимает глаза от телефона.
– С Олегом?
– Да.
– Алиса знает?
– Вряд ли. Она там была маленькая, когда мы уже съехали, и я не рассказывала адрес так подробно.
Петр Аркадьевич, который до этого набирал сообщение кому-то из своих помощников, замирает.
– Значит, адрес выбрали специально. Чтобы дернуть вас.
– Или чтобы дернуть Олега, – говорит Андрей.
Я смотрю на экран. Сообщение Алисы короткое, но в нем есть все, чтобы у матери испортилось давление: «Адрес, где якобы Вероника хранит документы и деньги. Ехать надо сегодня ночью».
Слово «якобы» Алиса поставила сама. Молодец. Значит, голова работает. Страх – тоже, но голова важнее.
Я звоню дочери.
Она отвечает сразу.
– Мам, я не поеду.
– Я еще не начала ругаться.
– Начнешь. Я решила сэкономить время. Я не поеду, адрес тебе скинула, скрин тоже. Номер неизвестный. Там еще фото было.
– Какое?
– Сейчас отправлю.
Через секунду приходит снимок.
Старое фото. Я и Олег в той самой кухне на Кедровой. Мне двадцать три или двадцать четыре, волосы длинные, на мне домашний свитер, в руках чашка. Олег обнимает меня со спины и смотрит в камеру. На столе пакет муки, яблоки и листок, на котором крупно написано: «Теплый хлеб».
Я давно забыла этот снимок.
Нет. Не забыла. Запихнула куда-то глубоко, в коробку с ранней семейной нежностью, которую после измены открывать не хотелось. Но кто-то достал. Отсканировал. Отправил моей дочери вместе с адресом.
– Откуда у них фото? – спрашивает Алиса.
В голосе держится злость, но я слышу под ней страх.
– Разберемся.
– Мам, только не едь одна. И папу не бери без юриста.
– Я и не собиралась ехать с чайным сервизом и доверием к людям.
– Андрей рядом?
Я на секунду смотрю на него.
Он стоит у окна переговорной, слушает разговор, лицо жесткое. После всех наших ссор, поцелуев, займов и старых писем он все равно стоит там, где я могу повернуть голову и увидеть его. Очень неудобная для злости деталь.
– Да.
– Хорошо.
– Алиса.
– Что?
– Ты сейчас закрываешь дверь комнаты, никому не открываешь, присылаешь мне геолокацию и номер коменданта общежития.
– Я не в общежитии, я у Веры.
– Тем более. Адрес, телефон Веры, телефон ее матери, если есть.
– Мам.
– Алиса, через тебя уже пытались давить. Я не обсуждаю, я ставлю порядок.
Она молчит секунду.
– Сейчас скину.
– И если тебе напишут еще – скрин, мне, юристу. Без героизма.
– Это я должна тебе сказать.
– Я взрослая.
– И этим пользуешься без лицензии.
Голос у нее дрожит меньше. Уже хорошо.
– Люблю тебя.
– Я тебя тоже. И мам?
– Да?
– Если эта квартира правда связана с папой… не жалей его раньше времени.
В горле становится тесно.
– Не буду.
Отключаюсь.
Петр Аркадьевич уже говорит по телефону. Андрей набирает кому-то сообщение. Катя сидит на стуле, бледная, с чашкой воды в руках. Ксения прислонилась к стене и смотрит на фото на моем экране так, будто увидела чужой семейный альбом, в который кто-то засунул нож.
– Ехать туда можно только официально, – говорит Петр Аркадьевич, завершив звонок. – Без самовольного проникновения. Я уже запросил участкового, знакомого следователя и проверяю собственника квартиры. Если удастся связаться с хозяином, войдем законно. Камеры, свидетели, протокол.
– Я поеду, – говорю.
– Да, – отвечает Андрей.
Даже не спорит. Смотрит так, что внутри поднимается другое: не защита от него, а опора. Вот это опасно. Привыкнуть можно быстро. Особенно когда устала.
– Олег? – спрашивает юрист.
Я не хочу.
Каждая часть меня не хочет везти Олега на Кедровую, 14. В ту квартиру, где мы были молодыми, бедными, упрямыми и еще живыми как пара. Но если адрес всплыл через старые фото, через Веронику, через Артема, через документы, Олег нужен. Как источник. Как свидетель. Как человек, который мог сам дать им этот адрес или доступ к старым коробкам.
– Звоните, – говорю. – Пусть приезжает сюда. Без фокусов. И предупредите: если начнет рассказывать, что «надо поговорить о нас», я оставлю его в офисе с Катей и старыми письмами. Это наказание гуманное, но мучительное.
Катя поднимает голову.
– Я могу и без мучений.
– Ты молодец. Но сейчас мне нужны угрозы.
Она слабо улыбается. Напряжение чуть отпускает.
Олег приезжает через сорок минут.
За это время мы успеваем узнать: квартира на Кедровой все еще принадлежит Раисе Ильиничне, той самой хозяйке, у которой мы снимали жилье много лет назад. Она жива, ей восемьдесят два, телефон нашелся через старый договор в моем архиве, который, как выяснилось, я не выкинула. Хвала моей привычке хранить бумагу до победы над здравым смыслом. Раиса Ильинична ответила сама, голос все такой же резкий, будто она каждый день гоняет жильцов за шум после десяти.
– Марина? Та самая, с мужем высоким? – спросила она.
– Та самая.
– Вы еще развелись тогда или нет?
– Сейчас в процессе.
– Долго собирались.
Я даже не нашлась сразу.
Раиса Ильинична сообщила, что квартира сейчас сдается «приличной молодой женщине по доверенности». Имя женщины – Вероника Мельникова. Договор аренды заключен три месяца назад. Платил мужчина. «Суровый такой, не ваш Олег, другой». Артем. Вопросов больше нет. Вероника сняла нашу старую квартиру и устроила там склад семейного ада. Ностальгия у аферистов с хорошим вкусом.
Олег слушает это уже в переговорной, стоя у двери.
Лицо у него серое.
– Я не знал, – говорит он сразу.
– Адрес она откуда взяла? – спрашиваю.
Он смотрит на фото на моем телефоне.
– Это фото было в старом альбоме.
– Где альбом?
– Дома. Был. Я… – Он запинается. – Я часть коробок перевозил в офис второй точки. Вероника разбирала архивы для презентации.
– Семейные фото тоже были нужны для презентации?
– Она говорила, что хочет сделать историю бренда.
Я закрываю глаза на секунду.
Историю бренда.
Вот как удобно. Мужчина отдал любовнице семейные фото, старые документы, адреса, переписки и потом удивлялся, что его используют. Красиво жить не запретишь, но думать иногда стоило бы.
– Значит, адрес дала ей твоя коробка с нашей жизнью, – говорю.
Олег сжимает губы.
– Да.
Честность пошла быстрее. Поздняя, но уже без сопротивления.
В квартиру едем двумя машинами.
В первой – Петр Аркадьевич, его помощник, Катя и Ксения. Во второй – я, Андрей и Олег. Не лучший состав для ночной поездки в старое прошлое. Если бы кто-то сказал мне месяц назад, что я буду ехать к нашей первой квартире между бывшим мужем и мужчиной, с которым переспала после вина и который дал деньги на мою пекарню, я бы посоветовала человеку меньше читать драматичные романы. Теперь сама в таком живу. Без гонорара, зато с документами.
Я сижу спереди рядом с Андреем. Олег сзади.
Молчание тяжелое.
За окном темные улицы, редкие машины, влажный блеск асфальта. В салоне пахнет кожей, холодным воздухом и мужским парфюмом Андрея. Я стараюсь не думать, что знаю этот запах уже с другой стороны – с его кожи, с постели, с того утра, которое испортил договор займа. Тело, конечно, не юрист. Оно не умеет разделять обстоятельства. Ему сказали «Андрей рядом», и оно уже вспоминает лишнее.
– Ты сказала Алисе? – спрашивает Олег сзади.
– Да.
– Она в безопасности?
– Я проверила.
– Я могу ей написать?
– После. Не сейчас.
– Она меня ненавидит.
– Она ранена. Это хуже.
Он молчит.
Андрей ведет машину ровно. Не вмешивается. Умный. Потому что сейчас любое его слово Олег воспримет как победу, а я – как попытку встать между нами. Хотя иногда очень хочется, чтобы кто-то встал между мной и всей этой болью. На пять минут. Без права собственности.
У дома на Кедровой уже стоит машина участкового и маленькая темная машина охраны Андрея. Раиса Ильинична ждет у подъезда в длинном пуховике, платке и с лицом женщины, которая пережила всех своих жильцов и готова пережить еще полицию. В руках у нее связка ключей.
– Марина, – говорит она, оглядывая меня с головы до ног. – Похорошела. Муж постарел. Этот новый?
Я даже не успеваю вдохнуть.
Олег кашляет.
Андрей вежливо кивает.
– Андрей Лавров.
– Вижу, что не грузчик. Ладно, идемте.
Раиса Ильинична всегда была женщиной дела. Никакой долгой морали, если впереди чужие замки.
Поднимаемся на третий этаж.
Лестница та же. Желтоватые стены, металлические перила, запах пыли, старого дома и капусты с верхнего этажа. Я помню, как носила сюда пакеты с продуктами, как Олег тащил первый дешевый кофейный аппарат, как Алиса в три года считала ступеньки и сбивалась на девятой. Всё это было. Значит, нельзя сказать, что вся жизнь с Олегом ложь. В этом и сложность. Там были настоящие дни. Просто рядом с ними росло то, что сейчас вылезло из старой квартиры в виде угрозы моей дочери.
Раиса Ильинична открывает дверь.
– Я внутрь с вами. Это моя квартира. Если они там стену сломали, я им тоже кое-что сломаю через суд.
Участковый фиксирует вход. Петр Аркадьевич снимает видео. Андрей стоит рядом со мной. Олег за спиной.
Дверь открывается.
Квартира пахнет пылью, пластиком и чужим кофе.
Свет включается резким щелчком.
И я вижу коробки.
Много коробок. У стены, у окна, на кухне, в коридоре. На части наклейки «СоколФуд». На части – маркировка поставщиков. На маленьком столе ноутбук, сканер, пачки бумаг, несколько флешек, принтер, упаковочные образцы. В углу кухни знакомый металлический шкаф, которого в наше время здесь не было. На нем замок.
Раиса Ильинична тихо ругается.
– Приличная женщина, значит. Чтоб ей в подъезде ремонт согласовывать до конца жизни.
Ксения подходит к столу, смотрит на бумаги.
– Это их рабочий архив.
Петр Аркадьевич останавливает ее.
– Руками не трогаем. Только после фиксации.
Фиксируют долго. Каждую коробку, стол, ноутбук, провода, шкаф. Участковый вызывает следственную группу. Петр Аркадьевич говорит с кем-то по телефону. Олег стоит в дверях кухни и смотрит на старое окно. Его лицо странное. Здесь он тоже помнит. Здесь он тоже был молодым. И, возможно, сейчас впервые понимает, как мерзко выглядит превращение первой семейной квартиры в склад документов любовницы.
– Марина, – тихо говорит он. – Я правда не знал, что она сняла это место.
– Верю.
Он резко смотрит на меня.
– Правда?
– Да. Ты дал ей достаточно, чтобы она сделала это без тебя. Это тоже проблема.
Он опускает голову.
Андрей открывает ноутбук только после разрешения и под запись. Его специалист подключается удаленно. Я стою рядом, руки в карманах пальто. На экране папки.
«Роспатент»
«ЭЦП»
«Поставщики»
«Марина_публичное»
«Олег_страховка»
И отдельная папка:
«Алиса»
У меня леденеет все тело.
– Открывай, – говорю.
Андрей смотрит на меня.
– Уверена?
– Да.
Он открывает.
Внутри сканы: паспорт Алисы, студенческий, фотографии из соцсетей, старые семейные снимки. Файл с названием «Заявление_дочь. docx». Еще один – «пост_Алиса_вариант2». Аудиофайл. Папка «доверенность».
Олег делает шаг вперед.
– Что это?
Голос у него срывается. На этот раз в нем нет игры. Только страх.
Андрей открывает текстовый файл.
На экране появляется заготовка поста от имени моей дочери:
«Я, Алиса Соколова, прошу не верить публичным заявлениям моей матери. После появления Андрея Лаврова она стала вести себя агрессивно, разрушает семейный бизнес и отказывается от помощи отца. Я считаю, что ее используют, а пекарня должна перейти под профессиональное управление...»
Дальше я читать не могу.
Не потому, что слабая.
Потому что если дочитаю, то сейчас ударю ближайшего человека. А рядом Олег, и в этот раз он, возможно, заслуживает меньше Артема, но рука выберет по доступности.
– Они хотели говорить от имени Алисы, – произносит Ксения.
Олег резко хватает край стола.
– Я не давал на это согласие.
– Паспорт Алисы откуда у них? – спрашиваю я.
Он бледнеет.
– Я отправлял Веронике копии документов для билетов. Когда хотел, чтобы Алиса приехала на открытие новой точки. Она сказала, что оформит приглашение, бронь…
– Олег.
– Я не думал.
– Вот это стало семейным девизом.
Андрей открывает папку «доверенность».
Там скан документа.
Доверенность от имени Алисы на представление ее интересов в переговорах о семейном бизнесе и публичных заявлениях.
Подпись похожа.
Слишком похожа.
Но я знаю подпись дочери. Она ставит букву «А» с длинным хвостом. Тут хвост короче. Подделка.
– Они хотели подделать подпись Алисы, – говорю.
Голос у меня тихий.
Артем, Вероника, Селиванов, электронная подпись, товарный знак, контейнер – всё это было про меня. Теперь они полезли в дочь. Официально. Документом. Постом. Паспортом. Папкой.
В этот момент в ноутбуке всплывает уведомление.
Новое сообщение в мессенджере.
Имя отправителя: V.M.
Текст:
«Если они нашли квартиру, запускай вариант с Алисой. Пост через двадцать минут. Пускай мать выбирает: пекарня или дочь».
Все в комнате замирают.
Петр Аркадьевич быстро поднимает телефон.
А я смотрю на таймер в системе отложенных публикаций.
На экране видно: пост от имени Алисы уже загружен.
До публикации —19 минут 43 секунды.
