Текст книги "Блуд на крови. Книга вторая"

Автор книги: Валентин Лавров

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 12 страниц]

ОТСТУПЛЕНИЕ

Пусть читатель простит автора за небольшое отступление.

Всегда почитая самым высшим чудом тот изумительный мир, в котором по воле Создателя мы живем, все же хочу поведать об одном необычайном происшествии. История эта случилась в середине восьмидесятых годов. С 12-летним сыном Кириллом зашли однажды на Черкизовское кладбище. Благоговейно поклонились могиле, скорбный камень которого гласил, что здесь покоится прах Ивана Яковлевича Корейши, родившегося 8 сентября 1783 года. (Я сразу про себя отметил, что историки наверняка ошибаются, называя 1793-й).

Дощатая гробница Корейши находится под высоким навесом, обнесенная чугунной оградой. Среди свежих цветов, в подножьи стояла тарелочка для пожертвований, в изголовье – бутылка из-под молока с цветами.

Кирилл просяще сказалл:

– Папочка, дай денег, я положу…

– Если хочешь принести жертву, положи ту монету, что дал тебе на мороженое (В те времена, читатель помнит, мороженое стоило гроши.)

Кирилл вздохнул, но полез в карман, вынул монетку и…

Если бы я не был свидетелем последовавшей сцены, то счел бы ее досужим вымыслом. Итак, Кирилл подошел к ограде и протянул на ладони монетку. Вдруг, без малейших усилий ребенка, монетка взлетела вверх – под самый навес, и по невероятной дуге ошеломляюще точно упала бутылку. А ведь в ней, напомню, были цветы и если и оставался просвет, то вовсе не такой широкий, чтобы могла проскользнуть монета.

Дивны Твои дела, Господи! Куда уж тут лезть с убогим «материалистическим учением».

ПРЕДСКАЗАНИЕ

…Они увидали Ивана Яковлевича на большой, полной солнечного света, поляне, буйно заросшей! по краям кустами орешника и ольхи. Полдень был жарким и тихим. Лишь порой, густо шумя, набег легкий ветерок и тихо мотал зелень ветвей. Ha эмалевом небе не было ни облачка.

Мерно жужжали бортные пчелы, удивительные бабочки – с громадными, павлиньих разводов крыльями, бесшумно порхали с цветка на цветок. Лохматый шмель ткнулся в руку Сони и сердито гудя, продолжил полет. Во всем царил мир и неизреченная красота Природы.

Иван Яковлевич сидел на низкой скамеечке возле крошечного, почти игрушечного домика. Он сосредоточенно чертил что-то палкой на зем-ле. Вдруг отшельник вздрогнул, поднял голову.

Соня увидала довольно некрасивое одутловатое лицо с широким носом и глубокой скорбной складкой возле рта. Но девушку приятно поразили высокий чистый лоб Ивана Яковлевича и особенно большие, с чуть опущенными веками глаза – в них светился ясный и острый ум.

На аскетической фигуре отшельника свободно висел тот самый архалук, о котором говорила Лушка – короткий, едва прикрывавший колени. Некогда он был сшит из плотной в полоску шелковой ткани, но давно успел пообтерхаться и выцвести. И неожиданной роскошью выделялся большой серебряный крест на витом красивом гайтане.

Поднявшись со скамеечки, Иван Яковлевич долго и внимательно рассматривал гостей. Затем он троекратно осенил их крестным знамением. Его уста зашевелились: «Отче наш…»

Соне сразу и безоговорочно понравился этот пустынный житель, а окружающая обстановка низводила на душу успокоение и молитвенное состояние.

Наталья Федоровна подошла поближе и царственно произнесла:

– Любезный, мы приехала к тебе с деликатным вопросом. Могу ли я рассчитывать на твою скромность?

Иван Яковлевич вдруг весь затрясся гневом. Подняв палку, ступая босыми ногами по утоптанной траве, он пошел на гостью:

– Вон отсюда! Дочерью торгуешь! – И, повернувшись к Соне, добавил: – Ты останься.

Соня подняла на мать невинные синие глаза, умоляюще сказала:

– Не бойтесь за меня, маменька, покиньте нас. – Она чувствовала абсолютный покой и совершенно доверяла отшельнику. И еще подумала об удивительной несовместности, которая должна быть между ней, выросшей в барских условиях, и этим необыкновенным человеком, ведущим первобытное существование.

Мысленно сотворив молитву на древнюю икону Спасителя, висевшую под козырьком возле дверей, Соня тихо сказала:

– Простите, Иван Яковлевич, что нарушили ваше уединение. Речь идет о замужестве. Идти ли мне за гусара Коротаева?

Отшельник опустил голову и глубоко задумался. Соне показалось, что он забыл о ее существовании. Вдруг отшельник вскочил, вновь пришел в волнение и замахал руками:

– Разбойник! Гони его! Вор! Выждав паузу, Соня спросила:

– Если нельзя замуж, так что же мне делать? Поглядев куда-то вбок, Иван Яковлевич едва слышно, но вполне внятно, произнес:

– Риза спасает…

Соня про себя решила: «Старец приказал бояться гусара и идти мне в монастырь…» Несколько стесняясь, произнесла:

– Тут немного денег… Оставить можно? Отшельник отрицательно покачал головой, посмотрел в глаза, как в душу заглянул и тихо молвил:

– Жертву твори тайно, бедные уже ждут. Прощай!

…Когда карета выбралась из леса, у большака стояла оборванная женщина с младенцем на руках, завернутым в какую-то грязную тряпку. Женщина заголосила:

– Помогите погорельцам, с голода пухнем… Соня вспомнила слова отшельника: «Бедные уже ждут». И она протянула обезумевшей от радости женщине червонец.

С КОЛОДНИКАМИ – В МОСКВУ

У Сони оказался твердый характер. Матери она сказала как отрезала:

– Свадьбе с Егором Пантелеймоновичем не быть! Я ухожу в монастырь – послушницей. И надеюсь со временем принять постриг. Простите! Бога ради, не гневайтесь. Это сильнее меня.

Дом Облесимовых сотрясся от криков Натальи Федоровны. Она грозила материнским проклятьем, гиеной огненной, плакала, умоляла – все бесполезно, Соня осталась твердой в своих намерениях.

Еще сильнее бушевал обманутый в своих ожиданиях громадного приданого жених. Ему удалось выследить Соню во время прогулки по саду. Коро-таев униженно падал на колени и норовил поцеловать бывшей невесте руки:

– Сонечка, не разрушайте мое счастье! Ведь это, право, смешно – верить словам какого-то сумасшедшего. Одумайтесь, еще не поздно! Я все вам прощу! Я буду усердно служить вам, угадывать желания…

Соня с трудом вырвалась и убежала в дом, а бывший жених бросился к губернатору, потребовал:

– Под носом у властей завелся безумный негодяй, творящий безобразия! Почему он на свободе? Такому есть единственное место – в сумасшедшем доме. Следует незамедлительно заточить его туда. Иначе буду жаловаться самому государю…

– Не горячитесь, батенька, – успокоил губернатор. – Мне самому не нравится история, с вами случившаяся. Вся губерния взбудоражена. И многие, простите, сочувствуют и верят этому юродивому. В уголовном порядке я не могу его преследовать. Иван Яковлевич не совершал преступления. Дом для безумных? В Смоленске нет такого.

– Отправьте в Москву, там наверняка есть.

– Хорошо, я это сделаю из уважения к вам лично.

– Благодарю сердечно, ваше превосходительство! Ну, а прежде я сам полечу этого мужлана… палкой.

Гусар Коротаев вскочил в легкую бричку и отправился в лес на поиски обидчика. Вернулся он мрачнее тучи. Лишь спустя несколько дней, признался одному из собутыльников:

– Отыскал я этого юродивого. Замахнулся тростью, хотел ему ребра пересчитать, а у него на лице не дрогнул ни единый мускул. Только посмотрел на меня как бы с сожалением и. произнес: «Погибнешь от своей глупости!». У меня мороз по коже пробежал, занесенная для удара рука опустилась. Теперь я хожу и все время думаю: в каком смысле слова эти понимать?

Что касается губернатора, то он слово свое сдержал: послал в лес солдат, те схватили провидца, заковали в железо и вместе с арестантами отправили этапом в Москву.

Когда смольчане узнали о таком злодействе, то возмущались и огорчались. Но власти предержащие во все времена нужды и стенания народные мало интересовали.

ОШИБКА ГУСАРА КОРОТАЕВА

Слава о чудесном юродивом-предсказателе бежала впереди его. Москвичи горели нетерпением видеть Ивана Яковлевича.

– Радость такая! Теперь у нас будет жить провидец замечательный. За правду его из Смоленска выгнали. Девушке из хорошей семьи глаза на

жениха открыл: жулик, говорит, он у тебя. Остерегайся, а то имение твое, девица, разорит, а самое живьем в пруду утопит. Так-то! Слушатели добавляли:

– Та девица сто тысяч провидцу пожертвовала, а он все нуждающейся братии роздал. Нестяжательный!

На Дорогомиловской заставе Ивана Яковлевича встретила громадная толпа почитателей, забросавшая его деньгами, едой, одеждой. Тот все отдал арестантам, не обошел щедростью и конвойных, обижавших его неоднократно. При этом вздыхал:

– Тоже дети Божьи! А Ему всякие люди нужны.

Толпа умильно плакала.

Поселили Ивана Яковлевича в Преображенском «безумном доме». Здесь ему предстояло провести четыре с половиной десятилетия. Ежедневно являлись сюда сотни страждущих. Одни просили исцеления, другие – совета, третьи – денег… Не всех, ласково встречал прозорливец, порой гнал от себя притвор и лгунов. Но многих привечал, оказывал помощь.

Слава его стала не менее царской, а любовь едва ли не всенародной. Исцеленные Корейшей исчислялись уже тысячами, не менее было и тех, кто горячо воспевал его за «полезные и мудрые советы».

…Спустя пять лет после воцарения Корейши в Москве, к нему явился мужчина офицерской выправки, но наряженный в простонародную чуйку и стоптанные набок хромовые сапоги. Это был несостоявшийся жених – Егор Коротаев, глаза его лихорадочно горели, руки чуть нервно подрагивали. В этом несчастном трудно было узнать самоуверенного, полного животной силы гвардейца.

Тревожно оглянувшись по сторонам, гость громким шепотом произнес:

– Любезный… э-э, уважаемый… многоуважаемый Иван Яковлевич! Вероятней всего, вы меня не помните. Мы с вами встречались под Смоленском… в лесу. Я тогда еще немного погорячился. Очень желал бы поговорить с вами тет-а-тет, так сказать, с глазу на глаз, без лишних свидетелей.

Глаза Корейши хитро блеснули, он кивнул приближенным, всегда наполнявшим помещение:

– Кыш отселя! Земляк мой смоленский прилетел яко сокол быстрый, от погони ушел.

Все клевреты моментально исчезли, словно их ветром сдуло.

Иван Яковлевич поудобней развалился на кровати:

– Ну, непутевый, докладывай! Сегодня палкой махать не будешь?

Коротаев нервно сглотнул, хрипло выдавил:

– Что было – то было! А ныне, по причине людской злобы и клеветнических наветов, нахожусь в бегах, спасаюсь от суда неправедного…

Иван Яковлевич иронически усмехнулся:

– Оклеветали агнца Божьего?

Коротаев, сделав вид, что не замечает насмешки, торопливо продолжал:

– Имение мое за долги продано, и еще обвиняют в растрате казенных средств. Грозит мне лишение всех прав состояния и решетка тюремная…

– «Терпение убогих не погибнет до конца»!

– Плоть моя изнемогает от нынешней жизни тяжелой, – Коротаев, желая угодить юродивому, пытался попасть в тон его речи. На устах Корейши играла грустная улыбка.

– Я в отчаянии совершеннейшем, – Коротаев обхватил голову руками. – Убедившись, Иван Яковлевич, в вашей мудрости и прозорливости, к стопам вашим повергаюсь и вопрошаю со смирением: что делать мне?

Надолго воцарилось молчание. Наконец, словно пробудившись от дум, Корейша поднялся с постели и уселся за крошечный столик, на котором лежала белая стопка бумаги и стоял чернильный прибор. Он любил подавать советы письменным образом, записывая их, порой завуалированные в аллегорическую форму, порой вполне ясные.

Заметим, что почерк у Ивана Яковлевича обличал в нем человека высокоразвитого. Начертание слов было несколько архаичным и напоминало каллиграфию времен Екатерины II (автор этих строк имел возможность убедиться в этом лично). Вот, наконец, что-то написал Корейша на четвертушке бумаги и протянул гостю:

– Прощай, мы больше не встретимся.

Коротаев пробежал глазами записку. Его лицо запылало от гнева, он с ненавистью затопал сапогами:

– Пропади пропадом, гнусный старик! Зачем только к тебе пришел? Всю жизнь ты стоишь на моем пути!

Корейша негромко возразил:

– Не я, а нечистый стоит на твоем пути. Ты вошел и даже забыл лоб перекрестить, вот черный тебя полюбил. Дела творишь злые и нет на тебе благословения.

В тот же вечер на постоялом дворе Поповой, что в приходе Спаса на Глинищах, произошел смертельный случай. Постоялец из второго нумера пустил себе пулю в лоб. Выяснилось позже, что это тот самый Егор Коротаев, из дворян, которого разыскивали за растрату. В кармане самоубийцы нашли записку «Бегаешь быстро, а пуля еще быстрей».

А на другой день в полицию пришло отношение, гласившее: поскольку растрата Коротаева погашена одним доброхотом, то уголовное дело прекращено и с преступника обвинения снимаются.

Так на этом несчастном дважды сбылись предсказания Корейши.

ЭПИЛОГ

Как догадывается читатель, лицо, внесшее растрату – это Соня Облесимова. Она осуществила свое желание: приняла сначала послушание, а спустя три года и постриг. После последовавшей вскоре смерти Натальи Федоровны мать Александра (в миру Соня) наследовала громадный капитал.

Она употребила его на помощь бедным.

Однажды мать Александра сопровождала настоятельницу монастыря в Москву. Там она посетила Ивана Яковлевича, осыпала богатыми подарками. Тот произнес слова, которые, кроме матери Александры, никто не понял: «Ты – судьба моя».

В сентябре 1861 года «Полицейские ведомости» поместили некролог:

«Находившийся в Преображенской больнице Иван Яковлевич Корейша сего сентября 6-го числа в четвертом часу пополудни скончался. Отпевание тела имеет быть в воскресенье 10 сентября в 10-м часу утра в приходской церкви Екатерининского Богадельного дома, а погребение в Покровском монастыре».

Но на место последнего успокоения претендовали еще два кладбища – Черкизовское и женского Алексеевского монастыря. К счастью, погребение было совершено на первом. Почему «к счастью»? Да потому, что в годы большевистского маразма два первых были кощунственно превращены в стадион (Алексеевское) и так называемый «парк культуры» (Покровское).

Память об удивительном Корейше жива. Придите на Черкизовское кладбище и сразу направо от входа вы увидите его тщательно ухоженную могилу. Поклонитесь праху замечательного человека!

ТЕНЬ ДЬЯВОЛА

НИКОЛАЮ ПАНШЕВУ

Словно зловещий рок тяготел над семьей Достоевских. Великий писатель страдал эпилепсией. Он пережил ни с чем не сравнимые муки приговоренного к смерти, полной мерой хлебнул горькой чаши каторги и солдатчины. Совсем молодой – в 36 лет – скончалась мать Достоевского. Собственными крестьянами был убит отец. Короток век первой жены писателя – Марии Дмитриевны, детей Софьи и Алексея. Безвременно ушел из жизни любимый брат Михаил.

И уже на закате века всю Москву потрясла кровавая трагедия родной сестры Федора Михайловича – Варвары… Об этом наш рассказ.

ЧАЙ НА ДВОИХ

– То-то любезная была езда, – с удовольствием говорила старуха лет семидесяти, неловко вылезая из саней и путаясь в длинных полах лисьего салопа. – И снежно нынче, и морозец в аккурат, самый легкий и даже приятный. От дочки домчались как на волшебном ковре-самолете – в мгновение ока. А ведь расстояние отскакали весьма интересное, не близкое.

– Извольте, Варвара Михайловна, встать сюда, на утоптанное, – с подобострастием произнес парень неказистой наружности, впрочем, вполне приличной. Он был одет в сильно поношенную шинель, прежде солдатскую, но давно употреблявшуюся в штатских целях – вместо зипуна и весьма засаленную, а в подоле даже разорванную, но, к чести владельца, крепко заштукованную.

– Тпру, шальной, – прикрикнул парень на резвого коня, впряженного в сани. – Держитесь за саночки, а это мне передайте, – и он с заботливой суетливостью принял у старухи легкий парусиновый сак замоскворецкой работы. – Вы точно подметили, домчались мы живо. Каурого даже немного запарили. Повернитесь, пожалуйста, спинкой, смахнуть надо, – и парень тяжелой рукавицей начал стряхивать со старушечьего салопа снег. – Вот так, сделайте такое ваше одолжение, еще повернитесь. – И, соблюдая сугубую осторожность, парень сдул пушистые снежинки c допотопной, времен Екатерины, собольей шапки. – Эко вас засыпало!

– Ну, будет! – остановила его усердие старуха. – Иди-ка лучше на лестницу, там посвети. Ишь, ходить стало что-то тяжело, а прежде порхала что твоя птичка! Еще когда парадная лестница была в нашем доме открыта постоянно, так я, веришь ли, по нескольку раз по ней чуть не бегом взлетала. Пошли!

Уминая снег, наметенный возле крыльца, большими обшитыми рыжей кожей валенками, парень вошел в неосвещенные сени черного хода. Нашарив на притолоке огарок свечи, он серником зажег его и, держа руку на отлете, двинулся по лестнице, освещая старухе путь.

На третьем этаже старуха достала из ридикюля громадный, старинного образца ключ и собственноручно отперла замок.

– Не угодно ли, барыня, чаю? – предупредительно спросил парень, стаскивая с головы башлык. – Потому как дальнейший путь и естественная усталость…

– Ну, Ванюшка, похлопочи! – доброе лицо старухи расплылось в улыбке. – Молодец, что стараешься… Имей я капитал, так держала бы прислугу, а при моей бедности лишь ты моя опора.

– Стараюсь, ибо испытываю к вам, Варвара Михайловна, душевную приверженность. – Иван был большим охотником до чтения. По этой причине он любил выражаться весьма художественно. – К тому ж юбилейное торжест-во-с!

– И то сказать – сегодня ровно семь десятков лет исполнилось! – Варвара Михайловна с некоторой грустью глянула на листок отрывного календаря: «5 декабря 1892 года».

…Вскоре на столе появился испускающий пар самовар. Варвара Михайловна полезла в ящики письменного стола, извлекая оттуда нехитрую провизию: баночку с вишневым вареньем, сухую колбаску, несколько маслин на блюдечке, сардины и даже плотно заткнутую пробкой початую бутылку бордо. Иван выпил маленькую рюмку, потирая руки и приговаривая:

– Сегодня позволительно, потому как рождение и морозно-с!

Затем они пили чай. За окном чернели сумерки позднего московского вечера. Кругом царила тишина. Все настраивало на воспоминания и неспешную беседу.

ДОРОГИЕ ЛИЦА

Обстановка в комнате хозяйки была самой простой, даже, пожалуй, бедной. Кроме упомянутого стола полстены занимал неуклюжий громоздкий кожаный диван с высоченной спинкой. Он выполнял роль отсутствовавшей кровати. На окнах стояли горшки с геранью, а в простенке – продолговатое зеркало в простой раме, которые; были в ходу еще при царице Елизавете Петровне. Шкаф для платья, обшарпанный комод да три венских стула – все самое необходимое.

И еще: на комоде стояла фотографическая карточка Федора Михайловича Достоевского, на которой были начертаны дарственные слова: «Любимой сестрице Варе…».

– Ведь с братцем мы были погодками, – рассказывала Варвара Михайловна. – Федя родился в двадцать первом году, а я в двадцать втором. Он всегда был особенный: серьезный такой, читать выучился года в четыре или пять. Когда мы были маленькими, нас возили на балаганные представления. Каждую Пасху они случались под Новинским, возле Смоленского рынка.

Вдруг Варвара Михайловна спохватывается:

– Ты, Ванюша, еще рюмочку выпей. За мое рождение. Я разболталась нынче, да уж день такой… Так вот, представляют петрушки, клоуны. Силачи цепи рвут, зазывалы в барабаны стучат и смешные прибаутки выкрикивают, все вокруг хохочут, заливаются. Лишь Федя смотрит на все это печальными глазами, редко когда улыбнется. Хотя со сверстниками любил играть… А однажды ел училась жуткая история. Наш отец был строгим, он запрещал нам дружить с детьми прислуги. Мы этот запрет, Ванюша, забывали. А у Феди и вовсе возникли особого рода чувства к дочери кучера. Уверена, что это было уже больше дружбы, это была хоть и детская, но любовь.

Варвара Михайловна подложила Ивану варенья. Ее руки чуть дрожали. Приходит час, когда есть настоятельная потребность излить душу другому, даже будь то случайный извозчик или, как теперь, недалекий, пусть многое непонимающий дворник. Был бы объект, на который можно излить свое горе или поведать о давно ушедшем.

– Так вот, – продолжала Варвара Михайловна, – Федя каждую свободную минуту стремился к своей симпатии. Они часами гуляли по парку Мариинской больницы для бедных на Божедомке, в которой служил наш отец и где мы тогда жили. О чем они говорили, рассматривая цветы или следя за прерывистым полетом бабочек? Бог весть! Может, мечтали о том, как вырастут и будут вместе? Никто уже этого не узнает…

Однажды мы сидели у себя дома, мама читала вслух книгу. Вдруг во дворе раздались тревожные крики. Встревоженные, побежали в парк. Страшное зрелище нам предстало. Дочка кучера, неестественно бледная, лежала, запрокинув голову, на смятой траве возле кустов орешника. Ее белое платьице было разодранно, на нем темнели пятна крови. Федя поспешил в больницу, привел отца. Но малютка была уже мертва.

– Это что ж такое случилось? – тихо спросил дворник.

– Какой-то бродяга, несколько дней крутившийся в парке, надругался над ребенком. Федор был потрясен до умопомрачения. Думаю, что рана, нанесенная на сердце человеческой низостью, не зарубцевалась у него до последних дней…

– Господи, страсть какая! Как же бродяга посмел? Ну истинный змей, – Иван перекрестился.

– Вот, возьми! – Варвара Михайловна протянула дворнику рубль. – В память моего дня рождения. Сколько таких праздников у меня осталось? Уже на десять годков брата Федора пережила.

– Зато, сказывают, он во всех землях прославился?

– Силой Господа возвеличен! Ну, Ванюшка, иди, пора спать.

Проводив Ивана, она набросила на дверь крючок.