Текст книги "Богатство"

Автор книги: Валентин Пикуль

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

– Да бог с вами! – заволновался Расстригин. – Коли начистоту пошло, так я Камчатку-то стригу, это верно, крику с этого дела имею много, а вся шерсть другим достается. Раскрою своих агентов: универсальный магазин Кунста и Альберса во Владивостоке, первогильдейский Чурин в Иркутске – ему тоже стриги в хвост и в гриву, а в Благовещенске – китайский купец Тифонтай, что на русской дуре женился... Я вам это как на духу!

Он снял шапку и бросил ее на стол.

– Война ведь, – сказал Расстригин. – Сейчас не такое времечко, чтобы нам с тобою собачиться...

– Ладно, – примирился Соломин. – Я враждовать не желаю. У нас ныне общий враг, вот с ним и давайте драться.

Он проследил, как рука Расстригина исчезла в кармане шубы, вытягивая наружу бумажник, готовый лопнуть от изобилия радужных "екатеринок", и с огорчением заявил Расстригину:

– Все было так хорошо, так мило беседовали, а вы своими деньгами все испортили... Прошу – не надо.

– Как это не надо? – взъярился купец. – Да ты у меня в печенках застрял. Хоть в ногах изваляйся – я тебе копейки не дам. Не тебе же и даю на одоление супостата!

– Это дело другое. Заприходуем как пожертвование в пользу отечества. От души могу сказать – не ожидал. Расстригин безжалостно опустошил бумажник.

– Мы ж не звери... все понимаем, – сказал он.

– Я тоже все понимаю и доложу начальству, чтобы оно вознаградило вас за рвение медалью на аннинской ленте.

– Медаль нам не помешает. Это уж будьте спокойны! Носить будем – точно. С медалью человек издаля видится...

Он захлопнул бумажник, как прочитанную книгу.

– Говорите, чего еще с меня надо? Из шкуры вывернусь, нагишом побегу по снегу, а для отечества постараюсь.

– Для отечества? – прищурился Соломин. – Так передайте доктору Трушину, чтобы не показывался мне на глаза. Расстригин понял, в чей огород запущен камушек.

– Ясно, – крикнул он, поворачиваясь к двери.

– Нет, вы останьтесь. Сейчас соберутся люди, дабы обсудить положение. Вы уже немало наторговали здесь всяко и разно, но Камчаткою торговать не станем... Верно ведь?

– Еще бы! Камчатка – кормилица наша...

На собрании каждый говорил, что думал.

– Всегда эдак было, – выступил Блинов, – что Русь спасалась ополчением народным. Так было во времена Смутные, так в двенадцатом, а в пятьдесят четвертом адмирал Завойко тоже призвал Камчатку под ружье – и отказу он не слышал.

Не терпелось дать совет и Расстригину:

– Вестимо, японцы полезут с Охотского моря, чтобы быть поближе к нересту лосося, а у нас там кораблей – фига!

Прапорщик Жабин тут же отчитался:

– Японскую шхуну, что притащил Кроун в Петропавловск, я по малости, сколько сил хватило, упорядочил для плавания, теперь бы сообща ее просмолить да проконопатить. Компаса на ней, конечно, нету, но я ведь гидрограф проведу корабль, куда надобно, по одним звездочкам...

Было неясно, как поведет себя во время войны Камчатское торгово-промысловое общество. Не исключено, что, фрахтуя корабли у Соединенных Штатов, Бригген и Губницкий смогут прорвать морскую блокаду под нейтральным флагом. Когда Соломин высказал это мнение, никто не поддержал его.

– Не станут они в нашу заваруху соваться! А японцам в этом годе, посулил Егоршин, – хвоста селедки не дадим пососать. Пущай шпроты из жестянок трескают...

Исполатов не принимал участия в общей беседе.

– А что вы скажете? – спросил его Соломин.

Бывший офицер высказался по существу:

– Расстригин прав – надо ожидать, что летом японцы попробуют десантировать именно на западном побережье. А твердый снежный наст продержится на Камчатке до середины мая, и это обстоятельство всем каюрам надо срочно использовать... За прошедшую зиму охотники, конечно, уже расстреляли по зверю патроны к винчестерам. Значит, необхолимо в кратчайшие сроки снабдить Камчатку берданками с запасами казенных патронов. Моя упряжка, скажу без хвастовства, лучшая в уезде. Да будет мне благосклонно дозволено, чтобы я доставил в Явино и Большерецк оружие и инструкции?

Это одобрили. Сообща решили украсить ополченцев Камчатки отличительным знаком – крестом для ношения на шапках. Крест быстро нарисовали на бумаге, пригласили кузнеца.

– Можешь ли быстро намастерить таких вот крестов?

– А сколько их вам?

– Штук с полсотни, – сказал Соломин.

Раздался дружный хохот, смеялся и кузнец.

– Вы еще плохо нашу Камчатку знаете! Да тут все подымутся от мала до велика, даже бабы за мужиками пойдут... С полсотнею ополчения, – сказал Блинов, – и возиться не стоит. Руби крестов с тысячу – не меньше.

– Вы, господа, не тем занимаетесь, – выговорил Исполатов. Сняв со стены карту Камчатки, он разложил ее на столе. Палец траппера от южного мыса Лопатка поднимался все выше к северу, до самой почти Гижиги. – В устьях каждой реки необходимо выставить вооруженные заставы. Наладить между ними связь. В каждой деревне создать дружины... Работы много, и я еще раз говорю вам – торопитесь использовать твердый наст для развоза по Камчатке оружия. Сейчас это самое насущное для обороны.

– Ну хорошо, – сказал Соломин, заново обретая права и авторитет начальника, – завтра начнем развозить берданки.

Исполатов уже шагал к дверям – запрягать собак.

– Сегодня! – сказал он. – Пока держится наст...

На улице его ждали собаки: Патлак, Керемес, Фаворитка, Ермак, Обалдуй, Мальчик, Жиган, Нахалка, Изверг, Красуля и прочие, – они встретили хозяина ликующим лаем.

Впереди лежали тревожные расстояния...

Люди расходились возбужденные, еще продолжая спорить, сталкивались в дверях, возвращались, договаривая нужное. Прежней апатии как не бывало, на улицах – ни одной бродячей собаки, все псы уже сидели в алыках, повизгивая от предчувствия кормежки перед дорогой. А возле канцелярии стихийно возникала очередь – каждый спешил записываться в ополчение. Первыми от крыльца стояли отставные унтеры и солдаты, уже хлебнувшие военной доли, за ними шел ряд стариков, помнивших былую славу, потом тянулись обыватели, в хвосте нетерпеливо притопывали школьники во главе с учителем. Блинов вел запись в дружину, но первым внес в списки своего сына – Сережу.

– Иначе и нельзя, – объяснил он Соломину. – Единый он у меня, и сердце родительское, конечно, не камень. Но в таком строгом деле надо быть честным. Я даже благословил его на святой подвиг... Сережа меня за это только уважает!

Хрустя валенками по снегу, Соломин вышел на морозную улицу. У крыльца, облаченный в походную одежду, уже похаживал возле нарт Исполатов: в зубах папироса "эклер", в руке – древко остола. Жестом почти элегантным он отдернул мех рукава малицы, словно манжет из густейшей шерсти, опять тускло блеснуло золото.

– Часам к шести буду в деревне Завойково, – сказал он.

– Позвольте, сударь, но почему нарты у вас пустые? Все упряжки спешат в арсенал, поезжайте и вы.

– Не нужно, – ответил траппер. – Я нарочно, чтобы сохранить собак свежими, добегу до Коряк, там и буду ждать каравана с оружием. Обещаю вам принять самый большой груз и начну объезд южной Камчатки от Большерецка до Явино...

Соломин подошел к нему поближе.

– Явино? – намекнул он. – А как же... почтальон?

Этим вопросом он нисколько не смутил траппера.

– Но почтальон уже давно не живет в Явино, а при виде его тоскующей вдовы меня ведь не прошибет сентиментальная слеза... Патлак! – окликнул он вожака. – Я тебе все уже объяснил, а ты меня, надеюсь, отлично понял: не гони собак понапрасну, нам ведь пока спешить некуда...

Он по-военному вскинул два пальца к капору, поверх которого торчали волчьи уши, и взмахнул остолом.

– Кхо-кхо-кхо!

Собаки дернули. Метров двести траппер бежал рядом с нартами, потом Соломин видел, как он ловко – спиною, навзничь! – упал на нарты, и они, взметая полозьями снежную пыль, исчезли в конце улицы. Опытный каюр, Исполатов нарочно не утомлял собак. К вечеру, проскочив через Завойково, он прибыл в деревню Коряки, где и поужинал в доме старосты. Скоро сюда стали подтягиваться упряжки из Петропавловска, груженные связками берданок и ящиками с патронами.

Жена старосты приготовила гостю постель.

– Спасибо, но я сейчас поеду, – сказал ей траппер.

– На ночь-то? Гляди, чумовой, пурга-то закрутит.

– Ничего. Отлежимся в сугробе...

Он приступил к кормежке собак. Его мощногрудые камчадалки с густой темно-бурой шерстью, высоко подпрыгивая, жадно схватывали на лету большие ломти юколы. В этот момент посторонним псам лучше не подходить, Исполатов даже каюров предупредил, чтобы держались подальше:

– Разорвут!..

Тщательно проверив укладку груза на нартах, он велел доложить еще сорок берданок и четыре ящика с патронами.

– Сашка, – убеждали его, – псы не потянут.

– Это ваши! А мои рванут за милую душу...

Но собакам было тяжело. Они выкинули фортель, который хорошо известен всем каюрам. Не проехав и версты, упряжка стала описывать широкую дугу циркуляции, самовольно возвращаясь обратно. Исполатов не стал их бить или ругать – он покорно бежал рядом с собаками, позволив им вернуться на то место, с которого они взяли старт.

Каюры, конечно, обсмеяли его, но Исполатов не обиделся. Подойдя к Патлаку, траппер присел на корточки и с большой нежностью наговорил вожаку немало приятных слов:

– Ты у меня хороший, ты у меня умный, ты самый красивый и сильный. Мы же с тобою давние друзья, я заплатил за тебя четыреста рублей, так какого же черта ты решил со мною трепаться? Давай-ка лучше как следует возьмемся за дело...

Шершавым языком Патлак облизал ему лицо.

Снова раздалось энергичное:

– Кхо! – И псы поняли, что дороги, как и тяжкого груза, не избежать. Резко опустив хвосты, они разом налегли в алыки, дружно молотя снег лапами, и, по мере того как исчезали вдали деревенские огни, собачьи хвосты уверенно задирались все выше и выше. Когда же они закрутились в привычные для глаза баранки, Исполатов понял, что его воля – воля человека – победила немалую волю дружного собачьего коллектива.

Вместе с упряжкой, сливаясь воедино с ее напряжением, траппер целиком отдался впечатлениям и опасностям дороги.

Он пересекал Камчатку с востока на запад! От самого Тихого океана до берегов Охотского моря.

Исполатов добровольно взял на себя самый трудный маршрут – этот человек умел не щадить себя.

Настоящие каюры редко присаживаются на нарты.

Настоящие каюры чаще бегут рядом с нартами.

Никто ведь не знает, какой это труд – "ездить" на собаках, часами пробегая вровень с упряжкой. После дороги лицо каюра станет серым, будто обсыпанное пылью, – суровый отпечаток непомерной усталости, след неимоверного напряжения.

Спасибо Патлаку! Если траппер ошибался в верном направлении или подавал ошибочную команду, вожак поворачивал голову, глядя на хозяина почти с презрением, и сам избирал верный путь. Собачьи языки давно свисали вбок, словно мокрые красные тряпки. Изредка заскочив на концы полозьев, Исполатов с удовольствием наблюдал, как собаки бегут в нерушимом и слаженном цуге, ритмично помахивая баранками бодро закрученных хвостов...

На вторые сутки он был уже в Большерецке, а это селение немалое, в стародавние времена здесь был острог, отсюда начальство управляло Камчаткой. Созвав у церкви народ, Исполатов вручал мужикам новенькие берданки и запас патронов.

– О каждом появлении японцев, – наказал он им, – сразу же извещайте Петропавловск. В бой вступайте только в том случае, если уверены в его успехе. Ну, а стрелять учить вас не стану – этому вас учили с детства...

Следующая деревня – Голыгино; здешние мужики жили с промыслов и огородов, они взбивали вкусное масло, а сливки со сметаной текли у голыгинцев рекою. Но здесь было меньше охотников, и потому Исполатов прочел целую лекцию, показывая наглядно, как продергивать затвор, как поступать в случае заедания патрона... Пошел уже пятый день пути. Собаки устали – это так, но зато уменьшился груз на нартах, и трапперу удавалось выдерживать прежнюю скорость передвижения, с какой и начинал свой путь, когда бежал с полной нагрузкой. Глаза уже слипались от многосуточного недосыпа, но Исполатову предстояло заехать еще в Явино, что лежало на юге Камчатки.

Поздно вечером он затормозил у дома явинского старосты. Сказал, что будить людей, глядя на ночь, не следует. За чаем они разговорились о войне с Японией...

– А у нас в Явино с осени япончик живет.

– Откуда он взялся? – удивился траппер.

– Вроде бы со шхуны, которые тута частенько на камнях калечатся.

– Где он сейчас? – спросил Исполатов.

– Дрыхнет небось. Чего ж ему делать-то?

Староста немного помялся, потом сказал:

– История тут такая... У нас год назад почтальон пропал. Баба у него осталась. Ну, повыла малость, как и положено бабе, потом притихла. А тут и японец откель ни возьмись. Не гнать же его! Посуди сам, мил человек... Японец ласковый. Ожился у нас и домой ни в какую не собирается. Глядишь, он дрова колет. За скотиной пригляд имеет. Хозяйственный! Вот и причалил ко вдове почтальонной. Зимою священник его в православие обратил. Повенчал с бабой. Вот история-то какая...

Исполатов угостил старосту папиросой.

– А по-русски он говорит?

– Да леший его разберет. Так вроде бы ни бэ, ни мэ, ни кукареку. А иной раз по глазам вижу, что нашу речь понимает.

Исполатов посидел, подумал. Конечно, близ бурного моря случаются всякие трагедии. Ничего удивительного, если японского рыбака с острова Шумшу прибило к русскому берегу. Всякий человек с моря идет на свет огня – к человеку! Пришел и этот японец в русскую деревню. Кто его знает? Может, и нашел здесь простое человеческое счастье...

У Исполатова не возникло никаких подозрений.

– Но я не хочу, – сказал он старосте, – чтобы ваш японец знал о том, что я привез оружие и инструкции. Теперь задумался и староста:

– Куда ж я его подеваю? Не топить же его!

– Топить не надо. Я сложу оружие у тебя в сенях. Сам и раздай мужикам берданки. Помни, отец, что твоя деревня Явино ближе всего к острову Шумшу, где самураи давно высиживают змеиные яйца. На совете в Петропавловске относительно вас решили так: если японцы появятся, сразу же отводи людей в лес или в горы, а нам шли гонца... Тебе все ясно?

– Ясно, голубь.

Задерживаться в Явино траппер не хотел и решил убраться отсюда, чтобы его даже не видели. Но случилось не совсем так, как он задумал. Был еще ранний час, когда Исполатов начал выезжать из деревни. На околице стоял коровник, из него вдруг вышел молодой японец с вилами, на которые была поддета большая куча парного навоза.

– Брось вилы, иди сюда! – позвал его Исполатов.

Японец послушно исполнил команду.

– Садись. Отвезу тебя в Петропавловск.

Японец издал вежливое шипение, но в глазах его мелькнуло что-то зловещее – было видно, как он насторожился. Держа в руке "бюксфлинт", Исполатов сам подошел к нему вплотную.

– Расскажи, как ты сюда попал и зачем?

– Моя япона русика не понимай.

– Перестань дурить. Я же вижу, что руки у тебя совсем не рыбацкие... Что-о? А ну-ка без разговоров вытяни их!

Японец с улыбкой вытянул руки.

Страшной силы удар хлестнул Исполатова по глазам.

Ослепленный невыносимой болью, траппер одним замахом обрушил перед собой тяжкий, как молот, приклад "бюксфлинта". Но и сам, скрюченный от боли, обмяк телом и опустился на снег.

Когда зрение вернулось к нему, Исполатов увидел, что лежит рядом с японцем, у которого череп раскроен пополам сильнейшим ударом приклада.

Боль была долгой и нестерпимой.

– О-о, – стонал траппер, подвывая. – Ы-ы... Ы-ы-ы... Страшным усилием воли он заставил себя для начала сесть. Потом, опираясь на ружье, поднялся в рост. Быстро огляделся. В домах Явино уже растапливали печи, но, кажется, никто их схватки не видел.

Исполатов волоком дотащил убитого до упряжки и, словно вялый мешок, втянул его на пустые нарты, сверху закинул полостью. Рухнув на передок саней, траппер слегка тронул потяг, хрипло сказав в сторону вожака;

– Патлак... кхо!

Исполатов вернулся в Петропавловск первым, остальные каюры с грузом оружия были еще в пути, развозя берданки и патроны по стойбищам и деревням Камчатки.

Соломин был поражен видом траппера: лицо почти искаженное от невзгод, а глаза – два сплошных синяка.

– Что с вами?

– Было дело под Полтавой... Исполатов тяжело опустился на лавку.

– Вам надо поспать, – сказал ему Соломин.

– Дайте выпить. Чего-либо покрепче.

Андрей Петрович набулькал в стакан чистого спирту, наспех соорудил неказистый бутерброд с икрою.

– Прошу, – поднес все это трапперу.

Жадно выпив, Исполатов стал жевать бутерброд.

– Я все сделал, – мрачно доложил он. – Население прибрежных деревень о возможном нападении извещено. Оружие мужики разобрали охотно. Раздал и кресты ополченцев. А к тем четырем, что лежат на моей совести, припишите и пятого...

Траппер попросил Соломина выйти во двор. Там, откинув с нарт полость, он показал убитого японца.

– Хороший попутчик! Словно знал, что я не из болтливых, и потому всю дорогу молчал как проклятый. Соломина при виде трупа даже зашатало.

– А где же... второй? – неожиданно спросил он.

Вопрос показался трапперу прямо-таки дурацким.

– Я же не молотилка! Или одного вам кажется мало?

Соломину пришлось объяснить, что убитый в деревне Явино японец хорошо знаком ему: год назад на пароходе "Сунгари", вышедшем из Хакодате, его соседями по каюте были два молодых японца – Фурусава и Кабаяси, плывшие на Командорские острова изучать русский язык.

Для меня, – сказал Соломин, – все японцы на одно лицо, и я не могу точно утверждать, кто – это

– Фурусава или Кабаяси. Но зато я твердо уверен, что перед нами один из них.

– В любом случае, – ответил траппер, – кто бы это ни был, но русский язык он изучил теперь досконально. Мне непонятно лишь одно – как же с Командор он угодил в Явино?

Опрокинув нарты; он пинками ноги откатил замерзший труп к самому забору и засыпал его снегом.

– Мне и в самом деле надо выспаться. А вдова явинского почтальона не слишком-то и скучала! Теперь, благодаря моим постоянным услугам, она овдовела вторично... Это меня не огорчает. У нее такой богатый коровник, что она скоро найдет себе третьего дурака!

И пошел спать. Соломин спрашивал Сотенного:

– Миша, что за человек твой приятель?

– С ним не пропадешь – он грамотный.

– Как бы этот грамотный не подвел меня.

– Сашка не выдаст, – заверил его урядник.

ПРОВОКАЦИЯ

К утреннему чаю Исполатов вышел в полуфраке при манишке, не изменив только своим расхристанным торбасам.

– Ради чего это вы так вырядились? – недоуменно спросил Соломин. – Или пожелали эпатировать камчатское общество?

– Точно так же я иногда одевался и на зимовье, где мне совсем некого было эпатировать. Просто надоело шляться в затрапезе, телу необходимо подвигаться свободнее.

Соломин заговорил о погоде – невпопад:

– Какой сегодня ясный денек, верно?

Но Исполатов не поддержал этой темы:

– Вам не кажется, что Россия все-таки безнадежно отстала? Нам бы давно пора иметь на Камчатке радиотелеграф. Будь в Петропавловске станция; мы не томились бы полным неведением происходящего в мире.

– Радио? – ответил Соломин. – Вы многого захотели. Сейчас, как говорила моя бабушка, не до жиру – быть бы живу...

Чаепитие прервало появление казака.

– Тревога! Японцы в гавань лезут... Казак побежал с этим сообщением дальше.

– Японцы лезут, – повторил Исполатов. – Можно подумать, что они лезут к нему на печку.

– Собирайтесь же! – волновался Соломин.

– Умереть всегда успеется...

По всему городу хлопали двери, слышались крики, клацанье затворов. В котловину гавани отовсюду сбегались ополченцы, а со стороны моря уже показался неизвестный корабль. Через окно уездного правления было видно, как он не спеша разворачивается в отдалении, застилая соседние сопки курчавым дымом.

– Наверное, крейсер, – говорил Соломин, впопыхах надевая боты. – Сейчас вот разделают нас артиллерией... А мы со своими берданочками – пых, пых, пых!

– Это не крейсер, – на глаз определил траппер. – Нас, кажется, решил визитировать "Редондо", американский транспорт, который часто фрахтует Камчатская компания...

Андрей Петрович поспешил в гавань, навстречу ему поднимался по тропинке Мишка Сотенный.

– Вот оболтусы! – хохотал урядник. – Развели шумиху, а это не японцы. Видать, провизию для нас привезли...

Жители Петропавловска толпились у берега в чаянии, что сейчас узнают мирские новости – о делах на фронте, о несомненной победе матушки-России. Соломин вместе со всеми стоял у самого среза причала, поджидая, когда к нему подвалит борт корабля, исхлестанный полосами засохшей морской соли. Американские матросы в длинных свитерах молча подали швартовы. В толпе нашлось немало охотников, чтобы ловкой удавкой закрепить их за причальные кнехты. Дребезжа роликами, на берег покатилась гремучая корабельная сходня. Однако никого из петропавловцев янки на палубу "Редондо" не допустили. Над бортом корабля свесился через леера чересчур элегантный господин в сером костюме и белых гетрах. Он крикнул вниз:

– Что вы, как шайка, все с ружьями?

– Так надо, – за всех ответил ему Егоршин.

– Кто здесь начальник Камчатки?

– Я, – сказал Соломин. – Сейчас поднимусь к вам.

– Не нужно. Я сам спущусь на берег...

Это был барон фон дер Бриттен – потомок крестоносцев, искавших в Палестине гроб господень, а теперь он, урляндский дворянин, сходил на берег Камчатки, которая лакомым куском нависала над бездною Тихого океана.

Продираясь через толпу, барон отрывисто говорил:

– Война уже проиграна... страшное поражение... Соломин поспешил увести Бриттена в правление, куда сразу же набились люди, жаждущие узнать правду. Перед ими находился человек, прибывший из того мира, в котором можно ежедневно читать газеты, знать самые свежие новости.

Конечно, все буквально в рот смотрели барону, а он, видимо, наслаждался своим всемогуществом, ибо один он – только он! – обладал той информацией, которая была сейчас для Петропавловска будто хлеб для голодных.

– Так расскажите нам! – воззвал к нему Соломин.

Повесив макинтош на спинку стула, Бриттен сел. Взором, почти отвлеченным, он обвел лица собравшихся. Сказал:

– Ничего утешительного. Россия разгромлена!

Календарь показывал 5 мая 1904 года. Плотное молчание, словно непрошибаемая стенка, выросло вокруг того стула, на котором расселся барон. Чтобы эта тишина не взорвалась возмущением, Бриттен торопливо заговорил:

– Я понимаю, что все вы жили под обаянием несокрушимости великороссийской мощи. На деле оказалось – это мыльный пузырь, лишь слегка сверху бронированный... Достаточно было иголочного укола, чтобы он лопнул!

Блинов прослезился. Казачий урядник ногтем соскабливал смолу, прилипшую к эфесу его шашки. Исполатов, отвернувшись, пускал к потолку голубые кольца табачного дыма. Соломин сказал:

– Простите, барон, но такого ведь быть не может, чтобы наши священные твердыни, вроде Порт-Артура...

Бриттен сразу перебил его возгласом:

– Порт-Артур уже сдан! Вернее, – поправился он, – когда мы покидали Сан-Франциско, уже была решена его капитуляция.

– А как же наш флот? – спросил урядник.

– Какой флот? Русского флота давно нет... Поищите его на дне Тихого океана[6]. – И барон рассмеялся.

В сенях канцелярии кто-то задел пустое ведро. Этот житейский звук несколько оживил Соломина, совсем увядшего. Все были растеряны, не зная верить или не верить. Да и как было не поверить, если говорило официальное лицо?

– А что во Владивостоке? – спросил Соломин.

– Владивостока нет. Эскадра японских крейсеров еще в марте оставила от него дымящиеся руины. Масса убитых и раненых. Поезда переполнены – жители панически спасаются в Россию, и сейчас Владивосток – это мертвое поле, а все подходы к нему японцы завалили минами так густо, что еще добрую сотню лет туда никто не рискнет соваться...[7]

Голова от таких новостей шла кругом. Бриттен поднялся и сдернул макинтош со спинки стула.

– Сейчас, – произнес он, – назрел вопрос о конференции ведущих держав мира, чтобы произвести окончательный раздел дальневосточных владений Российской империи.

Тут, не выдержав, гаркнул Мишка Сотенный:

– Да Россия-то, чай, не Африка, чтобы делить ее!

Бриттен, вроде сочувствуя уряднику, пожал плечами:

– Увы, но это так.

Исполатов вдруг гортанно произнес одно слово, которое резануло всех, словно бритвой:

– Кайкчич!

К сожалению (или к счастью?), Бриттен его не понял. Это было старое оскорбление ительменов, которое могли понять лишь старожилы Камчатки; оно означало примерно то позорное русское слово, что начинается с буквы "б".

Белые гетры барона уже заторопились к дверям.

– Америка, – говорил Бритггн на ходу, – получит Камчатку, из которой образуется самостоятельный штат, а конгресс Соединенных Штатов в этом случае отдает мне все, что здесь имеется, на концессионных правах.

Дверь, взвизгнув пружиной, захлопнулась за бароном столь громко, будто выстрелила пушка. Соломин сел.

– Надо бы его попросить, – сказал вяло, – чтобы он воздержался от таких слов на улице. Могут возникнуть неприятности.

Блинов вытер слезы и ожесточился:

– А пускай, сволочь, болтает, что хочет. Одной болтовней ему из нашей Камчатки колонии не сделать.

Андрей Петрович с надеждою воззрился на Исполатова:

– Как вы относитесь ко всему услышанному?

Траппер размял в пепельнице погасшую папиросу с таким старанием, будто хотел уничтожить заклятого врага.

– Россия – это такая страна, которой можно нанести поражение, но которую никогда и никому не удавалось победить. Я допускаю, что наша армия могла оставить Мукден, допускаю, что Владивосток можно бомбардировать, как это сделали недавно с Благовещенском китайцы. Но курляндский баронишко что-то уж больно много насыпал пеплу на наши головы... Вспомните! Даже насквозь прогнивший Китай и тот, когда на него напали сразу несколько стран, обладавших новейшим оружием, даже Китай не испытал столько бед и насилий, какие, по словам барона, выпали сейчас на русскую долю. Уж если ты, собака, взялся за вранье, – заключил Исполатов, – так ты уж ври хотя бы так, чтобы тебе поверили!

Это были убедительные слова, и тут уряднику Сотенному пришла в голову хорошая мысль:

– Любое вранье легко проверить. Попросим у барона газетку. Хоша бы американскую. Не может так быть, чтобы на всем "Редондо" не нашлось захваченной в дорогу газетки...

Соломин поспешил за Бриттеном, нагнал его на улице и попросил дать почитать последние газеты.

– Ах вот оно что! – строго произнес барон. – Вы не доверяете мне. Но учтите, что я дворянин и моим словам...

– Я тоже дворянин, хотя и мелкотравчатый, – торопливо сказал Соломин. Как дворянин дворянина, я настоятельно прошу вас, барон, воздержаться от распространения вредных слухов.

– Сударь мой! Я не слухи распускаю, а сведения о фактах, и не вредные, а самые достоверные...

– Вы доставили на Камчатку товары?

–Нет.

...Тогда непонятно, зачем вообще прибыл сюда "Редондо"?

Бриттен повидал Неякина и Нафанаила, которые сообщили ему: мол, Соломин явно не в себе, что и сам всенародно признал под пасху при вынесении городских святынь. От благочинного барон проследовал в больницу, где доктор Трушин выразился о Соломине таким образом:

– Это такая инфекция, что слов нету! Я уже сказал ему, чтобы он мне на глаза не попадался, потому что я за себя не ручаюсь. Да вы спросите Неякина – он не даст соврать.

Неякин, прилипая к барону как банный лист, охотно доложил о позорных "неистовствах" начальника Камчатки:

– Стыдно сказать, пресветлый барон, но господин Соломин кажинный раз, как меня встречает, сразу плюет мне в глаз. Причем обязательно в левый... видите, как распух?

Предоставим слово Соломину. "Наутро из разных источников я стал получать заявления о том, что Бриттен объявил уже Камчатку под американцем, причем одновременно с этим объявлением он не преминул накинуть два рубля на кулек муки, чего он не мог сделать без моего ведома и согласия".

Урядник в сердцах даже наорал на Соломина:

– Да что вы смотрите-то? Будь я на вашем месте, у меня бы жук этот до конца войны из-за решетки выглядывал. Вон как он злодейски народ мутит.

Это правда, что в городе уже создалась унылая, давящая обстановка. Жители сходились в кучки, слышалось:

– Быть не может, чтобы Россию с хвоста делить стали!

– А ты Аляску забыл, браток?

– Охти, тошно... А вдруг Бриттен-то прав?

Звучали, правда, и другие речи:

– Плевать мы на всякие конференции хотели! Даже если весь Дальний Восток по кускам растащат, и то Камчатка постоит за себя, и ни под японца, ни под американца мы не пойдем – хоть ты режь нас тута!

В городе все дружно ругали Бриттена:

– Ишь орел какой! Прилетел невесть отколе, в одну минуту изо всех вас американцев понаделал, да еще товорит – с вас два рубля за мешок... Видали мы эдаких, да фукать на них хотели!

Исполатов поддержал урядника Сотенного:

– Советую вам немедленно арестовать фон дер Бриттена с его бесстыжими тевтонскими глазами.

Андрей Петрович отвечал, что у него нет юридической основы, чтобы, опираясь на нее, произвести арестование.

– Вы арестуйте его, – настаивал Исполатов, – а уж после войны пусть седовласые сенаторы кассационного департамента ковыряются в законах, выясняя, была у вас основа или таковой не было.

Соломин пригласил фон дер Бриттена в правление, где в присутствии многих свидетелей заявил ему:

– Я вынужден составить протокол о распространении вами слухов, вредящих настроению умов на Камчатке.

– Протокол... с какой целью? – фыркнул барон.

– С целью привлечения вас к ответственности...

Сказав так, Соломин повернул на столе судейское зерцало, обратив его к барону той гранью, на которой начертано: "Всуе законы писать, когда их не хранить или ими играть, яко в карты, прибирая масть к масти, чего нигде в свете так нет, как у нас было..." (слова старинные, еще петровские!). После чего все рассказы Бриггена о руинах Владивостока, о гибели флота российского, о конференции держав относительно раздела русских владений на Дальнем Востоке – все это (включая и наценку в два рубля на мешок муки) было тщательно запротоколировано. Закончив писать, Андрей Петрович спросил: – Вы по-прежнему утверждаете, что Камчатка должна отойти под владычество Соединенных Штатов Америки?

– Да, вместе с Чукоткой, а Сахалин – Японии.

– Ладно. Подпишитесь вот тут, барон...

До самого последнего момента Соломину казалось, что Бриттен побоится оставить свое факсимиле под таким документом. Но барон, не смутившись, подсел к столу и с видом, будто свершает благое дело, расписался внизу протокола. Соломин намекнул:

– А если я посажу вас в карцер?

– Вам диагноз уже поставлен, – нагло отвечал барон. – Я вообще не понимаю, чего вы тут раскомандовались? Можете сажать. Но выручать меня станет уже не Петербург, а Вашингтон!

Когда он удалился. Сотенный сказал:

– Вот погань какая... надо же так, а?

Соломин, проявив слабость воли, не нашел в себе мужества арестовать провокатора. Но если бы он послушался советов Исполатова и урядника и барон оказался бы под замком, – возможно, что камчатские события не обрели бы позже того трагического крена, который угрожал перевернуть Камчатку кверху килем.