Текст книги "Агент его Величества"

Автор книги: Вадим Волобуев

Наконец, эта песня затихла, но в ушах ещё долго стоял её мотив. Какой-то нечеловеческий вопль слышался в ней; вся печаль войны, отчаяние вдов и матерей, боль от утраты близких сквозили в незамысловатой мелодии. Догорали костры, солдаты разошлись по палаткам и фургонам, а Чихрадзе всё сидел на медленно остывающей земле и мычал себе под нос дивные звуки. Он вспомнил родное село, вспомнил стариков, выводящих тягучую грузинскую балладу, и джигитов, гарцующих на конях. Вспомнил слёзы соседки, получившей похоронку на сына, погибшего где-то на Дунае в войне с турками. Вспомнил поминки и бесконечно тоскливый голос батюшки, читавшего заупокойную молитву. Все эти картины прошлого, уже изрядно потускневшие, вдруг опять вспыхнули перед его внутренним взором, заставив мучительно сжать зубы от пронзившей его грусти.

Он вдруг остро ощутил своё одиночество. Его окружали чужие люди, говорившие на непонятном языке, кругом полыхала война, товарищи были далеко, а единственный спутник догнивал где-то на восточных склонах Сьерра-Невады. Предательское уныние заполнило его душу, он боролся с ним, но тоска возвращалась снова и снова. «Что же дальше? – думал в каком-то отчаянии Чихрадзе. – Неужто я больше не увижу дома?». Сам по себе этот факт не слишком удручал его – он и так большую часть жизни провёл вдали от родины. Плохо было другое – сослуживцы могли посчитать его дезертиром. Носить клеймо предателя было невыносимо.

Бесконечный переход, в который он оказался вовлечён прихотью судьбы, уже начал утомлять его. Однообразие обстановки и занятий изматывало не хуже дорожных тягот. Он чувствовал себя заключённым в огромной камере-одиночке, да таким по сути и был. Как ещё можно назвать человека, которого по многу часов безвылазно держат в душной смердящей повозке? Он не мог пожаловаться на отношение к себе, но неизбежная оторванность от общества, проистекавшая из незнания языка, сильно угнетала его. Не бреясь уже более двух недель, он зарос густой чёрной щетиной; волосы его свалялись в какие-то жёсткие пучки, под ногти забилась несмываемая грязь. Привыкший к чистоте, Чихрадзе с трудом переносил такую свою запущенность, но делать было нечего – вода в этом крае представляла собой большую редкость.

Впрочем, местность понемногу оживала. Каменистая пустыня прорежалась сосновыми перелесками, в скальных расщелинах всё чаще встречался хвойный кустарник. Ящериц и скорпионов сменили горные бараны, лисы и волки. Всё это отдалённо напоминало милый сердцу Кавказ. Тут и там встречались убогие ранчо со стадами тощих коз, вокруг хлипких дощатых хижин бегали босоногие дети в рваной одежде. Хозяева смотрели на проходящих солдат неприветливо – всякое появление в этих местах большого отряда грозило им разорением. Партизаны, впрочем, вели себя дисциплинированно – не грабили, не насиловали; если на пути встречалась церковь, они собирались в ней на молитву. Командир строго следил за порядком и исправно платил за все реквизиции, которые производили бойцы по его приказу. Правда, люди, у которых мятежники изымали мясо и молоко, были не слишком рады его деньгам; случалось даже, они ругались с ним, не желая принимать красненькие банкноты, но выбора у них не было.

Всякий раз, занимая некую позицию, командир рассылал во все стороны разъезды, которые, бывало, не возвращались по нескольку дней. Затем, по мере того, как отряд продвигался на восток, эти разъезды опять вливались в него, а на смену им приходили другие. Иногда, если партизаны находились вблизи оживлённой дороги или какого-нибудь поселения, где можно было встретить федеральные силы, они устраивали засады. В одну из таких засад и попал дилижанс с русскими офицерами.

В сами поселения мятежники предпочитали не соваться. Возможно, не хотели сталкиваться лоб с лоб с северянами, а может быть, опасались выдать себя. Лишь однажды они заняли какой-то захудалый городишко, но уже через день поспешили убраться оттуда, предварительно вычистив все закрома.

Неторопливое движение отряда иногда ускорялось, и тогда возницы немилосердно хлестали лошадей, а вдоль цепи повозок носились всадники с ружьями наперевес. По всей вероятности, это происходило в те моменты, когда рядом обнаруживалось крупное соединение федеральных войск. Самих федералов, впрочем, Чихрадзе почти не видел. После отвратительной сцены у реки, где были расстреляны трое солдат Союза, он только один раз столкнулся с ними – в том самом городке, кратковременно занятом мятежниками. Это были молодые ребята из казначейства, охранявшие местный банк. Когда южане вошли в город, они не сопротивлялись и спокойно дали себя разоружить, после чего были препровождены на какой-то склад, временно переоборудованный в тюрьму.

То кратковременное пребывание в городке запомнилось гардемарину показательной казнью нескольких представителей местной власти, которых повесили прямо перед зданием церкви. Удивительно, но эта расправа не вызвала у Чихрадзе никакого содрогания. Возможно, у него притупились чувства за время путешествия, а может быть, он подсознательно проникся симпатией к южанам и начал воспринимать их врагов как своих. Он смотрел на дрожащих бледных людей, которых вели к эшафоту, слушал, как командир оглашает приговор перед собравшейся толпой, и с каким-то кровожадным азартом наблюдал за тем, как несколько солдат очень умело управляются с верёвкой, вздёргивая на ней одного человека за другим. Он видел слёзы на глазах у женщин, и нахмуренные лица мужчин, но не ощущал ничего кроме скуки. Кто-то из приговорённых кричал и пытался вырваться, его огрели по голове прикладом и, полубессознательного, втащили на эшафот. Другие держались молодцами, только злобно взирали на своих палачей и молчали. Один принялся угрожать им, но ему тоже двинули по зубам прикладом, а затем изрядно потоптались, пока он не утих. После чего, подняв из пыли, вздёрнули вслед за остальными.

Они уходили из городка, провожаемые гробовым безмолвием. Жители отгородились от своих мучителей плотно закрытыми дверьми и ставнями окон. Ни единого человека не было на улице, только собаки вылезли из подворотен посмотреть, как пришельцы покидают скованное ужасом место…

Охранник положил гардемарину руку на плечо и отвлёк его от воспоминаний. Чихрадзе досадливо посмотрел на него, не желая возвращаться в своё узилище. Ему хотелось сидеть и сидеть, глазея на чернильно-бездонный небосвод, и чтобы над головой переливалась звёздная крупа, а вокруг фыркали невидимые во тьме кони. Чувство покоя, затопившее его впервые за многие месяцы, было так непередаваемо прекрасно, что он забыл на мгновение о гибели товарища и собственной незавидной судьбе, и наслаждался этим моментом, мечтая лишь о том, чтобы он продолжался как можно дольше. С огромной неохотой поднялся он на ноги и хотел уже лезть в фургон, как вдруг за спиной раздался короткий возглас, и охранник остановил его. Чихрадзе обернулся. Из темноты на него надвигались пять фигур. Сначала гардемарин не узнал их, но когда они подошли ближе, он увидел, что это командир отряда и несколько офицеров, в том числе тот, что выспрашивал его о бароне Стекле. Командир произнёс длинную тираду, показывая на своих спутников и жестами давая понять, что отныне пленный переходит в их распоряжение. Он изобразил, будто скачет на лошади.

– Что, прямо сейчас? – недовольно буркнул Чихрадзе.

Командир опять заговорил, повторяя свои жесты.

– Ладно, я понял, – сказал Чихрадзе по-грузински. – Когда отправляемся?

Командир засмеялся, похлопал его по плечу и ушёл. Офицер, что спрашивал о русском после, выступил вперёд, и медленно, с расстановкой, начал что-то говорить. Разумеется, Чихрадзе не понял ни слова. Но американца это не смутило. Он повторил два раза, ткнув себя в грудь:

– Макферсон. Том Макферсон.

– Понятно, – неохотно ответил Чихрадзе. – Тебя зовут Том Макферсон. А моё имя ты знаешь, так что представляться не буду.

Макферсон по очереди представил ему остальных офицеров. Затем принялся что-то длинно объяснять, яростно жестикулируя и крутясь волчком. Гардемарин устало слушал его, даже не пытаясь понять. Отчего-то ему вдруг стало безразлично, что дальше будет с ним и куда заведёт его эта авантюра. События развивались помимо его воли, а потому грузину оставалось лишь отдаться на волю стихии. Наконец, американец выдохся. Озабоченно посмотрев на молчаливого русского, он произнёс короткую фразу, показал на небо, и, бросив пару слов охранникам, удалился. Вместе с ним ушли и его спутники. Страж ткнул дулом в сторону повозки.

– Как ты мне надоел, – вздохнул Чихрадзе.

Он залез в фургон и начал устраиваться ко сну. Судя по всему, назавтра ему предстоял тяжёлый день.

Глава пятая
Следствие продолжается

Следователь Нисон, несмотря на свою относительную молодость, был человеком опытным и в своём деле весьма искушённым. Услыхав о подозрениях Семёна Родионовича, он вовсе не отмёл их с пренебрежением, как могло показаться, а напротив, тут же ухватился за эту ниточку, хотя и не подал виду. В самом деле, кому ещё придёт в голову похищать русского резидента как не полякам? Но поскольку польская эмиграция, как и любая другая, группировалась вокруг Таммани-Холла, а тот в свою очередь имел тесные контакты с нью-йоркской бандой «Мёртвые кролики», сыщик решил прощупать именно это направление.

У «Мёртвых кроликов» с полицией были непростые отношения. Точнее сказать, между ними шла вялотекущая война. На первый взгляд, в этом нет ничего удивительного, ведь обязанность полиции в том и состоит, чтобы бороться с разного рода бандами. Однако не всё так просто. Нью-йоркские банды, происходившие в основном из нищего и насквозь криминального района Пяти углов, являлись чем-то большим, нежели обычными бандами. Они покрывали подпольные казино и кулачные бои, вели контрабандную торговлю, и даже имели своё нелегальное производство. Не брезговали и работорговлей. Разумеется, при такой всеохватной деятельности эти банды должны были иметь своих покровителей в верхах, другими словами, ориентироваться на те или иные политические силы в городском руководстве. Так оно и было. Две крупнейшие шайки – «Мёртвые кролики» и «Парни с Тенистой улицы» (известные также как «Чёрные птицы») – являлись в то же время нелегальными продолжениями двух партий, задававших тон в Конгрессе: Демократической и Республиканской. «Мёртвые кролики», состоявшие в основном из ирландцев, защищали интересы иммигрантов и потому пользовались поддержкой демократов в лице бывшего мэра Фернандо Вуда и губернатора штата Нью-Йорк Горацио Сеймура. Естественно, не задаром. В период выборов они использовали все возможности, дабы убедить избирателей в необходимости голосовать за нужного кандидата. «Парни с Тенистой улицы», гордившиеся своим американским происхождением, ориентировались на местных республиканцев. Однако им приходилось нелегко. Нью-Йорк кишмя кишел приезжими, и численное преимущество явно было на стороне «Мёртвых кроликов». Такое положение сохранялось до 1857 года, когда власти на федеральном уровне постановили распустить прежнюю полицию, рекрутировавшуюся главным образом из ирландцев, и заменить её муниципалами, неподконтрольными мэру. Решение это вызвало настоящую битву между противоборствовавшими силами, причём Вуд открыто встал на сторону городской полиции, а муниципалов поддержали «Птицы». Победа досталась тому, за чьей спиной была верховная власть, то есть новообразованной муниципальной полиции. С тех пор на улицах то и дело происходили скрытые от глаз стычки между стражами порядка и «Мёртвыми кроликами». Понятно, что в такой ситуации полицейскому было небезопасно соваться в район Пяти углов. И всё же Нисон решил попробовать. Если русского агента не вывозили за пределы города, то могли содержать только там.

Было бы преувеличением сказать, что Пять углов являлись районом, куда полиция никогда не заглядывала. Заглядывала, и весьма часто, а иногда даже проводила облавы. Но всё же в этих кварталах царил закон кулака и дубинки; банды, контролировавшие его, вели нескончаемую борьбу друг с другом, вследствие чего кровь лилась там непрерывно. Одно убийство в сутки – такова была обычная статистика Пяти углов. Множество душ забирали также туберкулёз, запойный алкоголизм, голод и семейное насилие. Привычной вещью было и сведение счётов с жизнью. Одним словом, Пять углов не принадлежали к тем районам, которые охотно показывают иностранцам. Но именно здесь, в сырых подвалах и задымлённых пивных, нередко проворачивались дела на миллионы долларов, здесь находились логова теневых хозяев города, сюда спешили наведаться доверенные лица политиков, желавших сделать карьеру на Манхэттене. Сюда же устремился и Нисон.

Безусловно, он не собирался действовать вслепую. По прошлым делам он знал некоторых обитателей Пяти углов, и надеялся, что они тоже не забыли его. Первым, кому он решил нанести визит, был ирландский брадобрей Ричард О’Ши, которого Нисон когда-то самолично упёк в кутузку за подделку монеты. С тех пор минуло добрых десять лет, в течение которых сыщик почти ничего не слышал об ирландце. Но он не сомневался, что тот узнает его. Иначе и быть не могло – преступники всегда помнят своих следователей. Посему, сверившись по картотеке, где живёт его бывший подопечный, и расспросив о нём уличного полисмена, Нисон быстро отыскал нужный адрес и уверенно открыл скрипучую рассохшуюся дверь, над которой красовалась изъеденная червём вывеска: «Парикмахерская О’Ши и сыновей». Послышался сухой треск ржавых колокольчиков, дверь тяжело повисла на петлях, и следователю пришлось приложить усилие, чтобы захлопнуть её.

– Ручку не дёргать, – раздался строгий голос. – Она у нас на двух шурупах…

Нисон поднял глаза и растянул губы в улыбке.

– Как делишки, Дик? Помнишь меня?

Стоявший к нему спиной брадобрей с мазком в руке обернулся и чуть не выронил свой инструмент.

– Офицер Нисон? Каким судьбами?

– Соскучился по мне, Дик?

– Не сказал бы… Признаться, вашему лицу я бы предпочёл другие.

– А ты невежлив, Дик. С чего бы это? Опять что-то скрываешь от закона?

– Мне с вами расшаркиваться ни к чему. И так потерял три года жизни, полируя нары. А всё благодаря вам.

– Да ты что? Неужто это я заставлял тебя подделывать монеты?

Брадобрей скосил глаза на клиента, сидевшего со вспененным лицом.

– Что вам надо, мистер? Я работаю и не могу отвлекаться.

– Я подожду. Мне спешить некуда.

Нисон развязно уселся на шаткий стул, стоявший возле стены, и положил ногу на ногу. Парикмахер досадливо посмотрел на него, затем крикнул кому-то:

– Ленни!

Откуда-то примчался молодой паренёк в дерюжных штанах и подтяжках на голое тело.

– Закончи за меня, – велел ему О’Ши. – Я пока поговорю с мистером Нисоном.

– Хорошо, отец.

– Прошу сюда, – показал ирландец на коридор, ведущий во внутренние помещения.

Следователь поднялся и проследовал за брадобреем в маленькую комнатку, где стояла двуспальная кровать и трюмо с замызганным зеркалом. Потолок был низкий, прямо под ним располагалось крохотное окошко с открытой форточкой. Ирландец достал из нагрудного кармана сигарету и закурил. Руки его немного дрожали.

– Что вам угодно?

Сыщик сунул руки в карманы и смерил его оценивающим взглядом.

– Недавно в Нью-Йорке пропал русский дипломат, – сказал он. – Скорее всего, был похищен поляками. Мне нужна вся информация об этом. Любые слухи, намёки, пьяный бред – всё, что знаешь.

– Мне ничего неизвестно.

– А если подумать?

– И если подумать – тоже. Почему вы пришли именно ко мне?

– Потому что я тебя знаю.

– И это всё? По-вашему, я должен быть в курсе всех похищений, совершаемых в Нью-Йорке?

Нисон снисходительно усмехнулся. Протянув руку к нагрудному карману ирландца, он извлёк оттуда сигарету. Закурив, сказал:

– К тебе приходят разные люди. Ты общаешься с ними, они передают тебе слухи и сплетни. Давно известно: парикмахеры – самые осведомлённые люди в городе. И ты хочешь уверить меня, что ничего не слышал о похищении?

– Ничего. И вообще, мне надо идти работать. Если у вас всё…

– Дик, Дик… – покачал головой следователь. – Никак ты не можешь усвоить, что спорить со мной бесполезно. Помнишь, ты клялся, что не занимаешься подделкой денег? Достаточно было одного обыска, чтобы уличить тебя. Думаешь, у меня не поднимется рука сделать это ещё раз? Или ты будешь убеждать меня, что завязал с тёмным прошлым? Дик, Дик… Я знаю тебя как облупленного, и почти уверен, что в своих кладовых ты хранишь ещё множество замечательных вещей. Знал бы ты, как у меня чешутся руки упрятать тебя снова. Что может остановить меня? Разве только твоя искренность…

– Зря стараетесь, офицер. Я ничем не смогу вам помочь.

Нисон выплюнул сигарету на пол, раздавил её носком ботинка и вдруг сильно толкнул О’Ши в грудь. Ирландец упал на кровать, а сыщик наклонился к нему и, схватив за воротник, зашептал:

– Не води меня за нос, Дик. Ты – прожжённый мошенник, всю жизнь водишься с подонками и отщепенцами. Твоя биография – сплошные аферы. Наверно, даже на тот свет ты потянешь мошну с деньгами, чтобы отсыпать из неё апостолу Петру. Как ни прибедняйся, а меня ты не обманешь. Ты – делец, им был, им и останешься. Всегда держишь нос по ветру. Слушай меня, негодяй: либо ты выкладываешь всё, что знаешь, либо я спускаю на тебя свору полицейских псов.

– Не пугай меня, Нисон, – зашипел в ответ ирландец. – Я чист перед законом, и на понт меня не возьмёшь. За взяткой пришёл, фараон хренов? Так бери, сколько влезет. Я вашу породу знаю. Только тем и занимаетесь. Бери, бери, не отнекивайся, сволочь полицейская. Другого-то тебе ничего и не надо. Расследование он ведёт, легавый… Держи карман шире. За зеленью пришёл. Что, совсем обеднело управление, что побируш посылают, хе-хе?..

Нисон побагровел и ткнул ему кулаком в нос. Потом отпустил воротник и сказал, выпрямившись:

– Храбрый ты стал, как я погляжу. Солидную крышу имеешь? Так я на твою крышу плевать хотел. Всех вас, голубчиков, давно пора к рукам прибрать. Распустились тут на вольных хлебах.

– Давай, прибери, – буркнул О’Ши, доставая из кармана платок и промокая окровавленный нос. – А то видишь как мы тут разъелись на левые-то доходы…

Он сидел, сгорбившись, на кровати и глядел в пол. Офицер нависал над ним, как борец над поверженным противником. Сжав кулаки, он разглядывал скукоженного ирландца, а в голове его тем временем лихорадочно работала мысль. Ему вдруг стало предельно ясно, что он ничего не добьётся от этого человека. Нисон взвесил всё это и сказал:

– Тряхануть бы тебя как следует, да времени нет. Живи пока, вша бандитская. Я ещё вернусь.

Он развернулся и направился к выходу. В коридоре столкнулся с перепуганной женой О’Ши. Та стояла, прижавшись к стене и приоткрыв рот от страха. Кажется, она приняла сыщика за одного из местных ночных баронов. Тот не удостоил её даже взгляда и вышел на улицу.

Что ж, первый выстрел оказался холостым. Не беда, в заначке имелось ещё несколько патронов, да и день только начинался. Сыщик пораскинул мозгами и решил навестить другого своего знакомого. Тот жил недалеко, в паре шагов от парикмахерской О’Ши.

Путь его лежал в непритязательную пивнуху, занимавшую полуподвал пятиэтажного деревянного дома, в котором как в муравейнике ютилось несколько десятков семей рабочих. В этой пивной днём и ночью раздавались пьяные песни, а поножовщина была настолько обыденным явлением, что ради неё даже не вызывали полицию. Возле входа неизменно лежало несколько упившихся вусмерть человек, а по сторонам дежурили дешёвые шлюхи, болевшие всеми болезнями, какими только могла наградить их профессия.

Нисон спустился в тёмное затхлое помещение и, прищурившись от табачного дыма, высмотрел хозяина заведения. Тот непринуждённо беседовал о чём-то с поддатым клиентом, опершись правым локтем о замызганную стойку. Час был ранний, поэтому пивная была полупуста, лишь за одним столом сидело два полусонных пропойцы с жестяными кружками в руках. С кухни доносились женские голоса и железный стук посуды.

Отодвинув клиента, следователь подсел за стойку и расплылся в улыбке. Хозяин вздрогнул.

– Офицер Нисон? – шёпотом спросил он.

– Ты поразительно догадлив, Сонни.

– Но почему здесь? Вы хотите погубить меня?

– Ты же не собираешься объявлять всем, ктозашёл к тебе на огонёк, верно?

Хозяин затравленно оглянулся и бросил на стойку полотенце, висевшее у него на плече.

– Здесь не место. Пойдёмте внутрь.

Ведомый Сонни, сыщик проследовал в комнатушку, где хозяин кабака держал пустую тару. Все стены здесь были заставлены ящиками, бидонами и бутылками. Повсюду валялась упаковочная бумага, воняло прогорклым маслом и пылью. Свет поступал из коридора, окон в комнатушке не было.

– Зачем вы пришли? – шёпотом спросил Сонни.

– За сведениями. Ты слышал что-нибудь о похищении русского дипломата?

– Нет.

– Не дури. Отвечай начистоту.

– Клянусь здоровьем моей безвестной матери, я ничего не знаю.

– Мне что, отвезти тебя в управление?

Хозяин виновато понурился.

– Ну ладно… слышал. Но я не знаю, кто его украл.

– Что же ты слышал?

То, что его украли.

– И всё?

– Да.

Нисон положил ему руку на плечо.

– Сонни, мне нужно знать правду. Ты ведь не собираешься играть со мной в кошки-мышки, верно?

– Нет, не собираюсь. Но я правда ничего не знаю.

– А если я скажу, что видел на столе у шефа донос на тебя? Пиво водой разбавляешь, жулик, да ещё приторговываешь краденым барахлом. Ай-ай-ай, нехорошо.

Глаза кабатчика забегали.

– Это чьи-то наветы. Я никогда бы не осмелился…

– Это ты в суде будешь доказывать. – Нисон посильнее сжал его плечо. – Ты ведь чист перед законом, и готов сотрудничать с полицией, не так ли?

– Конечно, – пробормотал хозяин, облизнув губы.

– Тогда выкладывай, что болтают о похищении этого русского.

– Честное слово, офицер… – начал было кабатчик, но под взглядом сыщика сник и опустил глаза. – Я не могу, – тихо промолвил он.

– Чего не можешь?

– Не могу ответить. Это… выше моих сил.

– Вот как?

– Да. Поймите, если я скажу хоть слово, моя жена и дети умрут.

– А если не скажешь, то загремишь на пять лет. Выбирай.

– Лучше тюрьма, чем смерть близких.

Нисон пристально посмотрел на него и вдруг врезал ему кулаком под самое брюхо. Кабатчик скорчился от боли.

– Выкрутиться думаешь? – зашептал полицейский, схватив его за волосы. – Я тебе не зелёный юнец, чтобы на жалость брать. У меня тоже есть жена и дети, и они тоже хотят есть. И если ты не развяжешь свой поганый язык, то – видит бог – я упрячу тебя далеко и надолго, а ублюдков твоих отправлю в приют.

– Прошу вас, – заныл Сонни со слезами на глазах. – Не надо. Лучше убейте меня прямо здесь, но не трогайте детей.

– Колись, тараканья душонка, что тебе известно.

– Я только слышал, что… о, господи, как больно… слышал, что в этом деле был замешан Моравский. И что поляки рассорились с «Мёртвыми кроликами». Больше ничего. Клянусь!

– Из-за чего они рассорились?

– Не знаю… Не бейте меня! Я и так сказал всё, что знал.

– Ссора произошла до или после убийства Моравского?

– Не знаю… До… А может, после… Я не помню…

– А если я сейчас вставлю твои пальцы в дверную щель, это освежит тебе память?

Кабатчик вдруг упал на колени и разрыдался, обняв ноги Нисона.

– Пожалейте меня, лейтенант. Ради моей семьи. Ради нашей с вами дружбы.

Полицейский надменно взирал на него.

– Что это тебе взбрело в голову? Я с такими как ты дружбы никогда не водил. Ты – стукач, подвальная крыса, а я – офицер нью-йоркской полиции. Понимаешь разницу?

– Да-да, понимаю. Простите меня, офицер.

– Бог простит. А я прощать не буду. Запомни: я терплю тебя лишь до тех пор, пока ты мне полезен. Усёк? Не разочаруй меня, Сонни.

– Обещаю… Никогда… Будь я проклят, если…

– Вот-вот. О сатане вовремя вспомнил – он тебя давно поджидает. Но пока ты здесь, выкладывай, что знаешь. Мне нужно немного – всего несколько слов. Ну же, Сонни, возьми себя в руки. Ты увидишь – говорить правду легко и приятно. Попробуй хоть разок.

– Всем святым клянусь… – хныкал кабатчик. – Возьмите что хотите. Заберите дом и деньги. Но не спрашивайте об этом русском.

– Чего ты боишься, дружище? Неужели в этом городе есть дьявол хуже меня?

Сонни забился в беззвучных рыданиях. Съёжившись, он пытался обнять ноги офицера, но тот брезгливо отступал.

– Что-то ты совсем раскис, приятель. Чёрт с тобой, молчи. Всё равно ты ни на что не годен.

Он вышел в коридор. Перед ним в дверном проёме, ведущем на кухню, застыв от страха, стояло несколько посудомоек и маленький сынишка кабатчика. Несомненно, они слышали всё, что доносилось из кладовой. Оцепенение их длилось всего секунду. Потом мальчишка метнулся на улицу, а женщины поспешно вернулись к своим занятиям. «Скверно, – подумал следователь. – Теперь щенок разболтает о нашем разговоре».

Он вышел из пивной и втянул носом пропахший гарью воздух. Надо было уносить ноги. Скоро сюда явятся крепкие ребята Джона Морриси – вожака «Мёртвых Кроликов». Ох и влетит же от них Сонни! Ну да поделом – хватит жрать из двух кормушек.

Нисон окинул подозрительным взором окрестности и зашагал прочь. Под ногами его расплёскивалась грязная жижа, над головой коптили дымоходы, а по сторонам тянулись бесконечные деревянные строения с прогнившими стенами и разбитым стёклами. Из приоткрытого окна в одной из этих развалюх хор нетрезвых мужских голосов тянул знакомую до боли песню, которая со времени битвы пятьдесят седьмого года превратилась в своеобразный гимн «Мёртвых кроликов».

 
Они дрались субботней ночью,
сходились, рвя друг друга в клочья.
Газеты описали драму;
Стреляли, резали, крушили,
и кипяток нещадно лили
В бою за берег Иордана.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 
 
Четвёртого июля в ночь
они старались превозмочь
Друг друга; был составлен план.
Кого-то ранили, иных убили,
немало крови там пролили
В бою за славный Иордан.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 
 
Тенистой улицы бойцам
с подмогой мусора явились,
Приказ такой был сверху дан;
Дубины, пули, кирпичи летали,
и жатву смерти собирали —
Трудна дорога в Иордан.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 
 
Ряды полиции сомкнулись,
но Кролики лишь усмехнулись,
И в новый бой вступили рьяно;
Швыряли камни, кирпичи,
ужасный стон стоял в ночи.
Враг отступил от Иордана.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 
 
Сраженье кончилось, оно
лишь помраченье принесло одно,
Намёк во снах был людям дан:
Как чёрт на палках разбитной
бродил по тёмной мостовой
Всю ночь, волнуя Иордан.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 
 
С приходом дня, едва просохла кровь,
они сошлись на битву вновь,
Лицом к лицу стояли там.
Пришли солдаты и без промедленья
Рассеяли столпотворенье,
Прогнав и Кроликов, и Птиц за Иордан.
 
 
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через Байяр никогда не прошла.
Сбросим шинели, засучим рукава,
Чтоб мразь через квартал ни в жизнь не прошла.
 

«Чёрт побери, – мысленно ругался Нисон, идя по направлению к церкви святого Георгия. – Что за дерьмо тут творится? Кажется, этим русским занимались очень серьёзные парни, иначе Сонни не трясся бы так, да и ирландец был бы более уступчив. А может, они в самом деле ни хрена не знают? Ерунда. Сонни сказал, что «Кролики» расплевались с поляками… С чего бы это? Не поделили добычу? Возможно. Наверно, из-за этого и замочили Моравского. Что же делать? Позарез нужен новый стукач. Желательно, из поляков. И не из болтливых. А то сразу разнесётся слух, что я копаю под «Кроликов». Впрочем, он и так разнесётся – пацан постарается… Значит, мне нечего терять. Так же как и Сонни».

Обмозговав своё положение, Нисон решил вернуться в управление и пошарить там в картотеке. Наверняка найдётся человек, висящий на крючке у полиции. Можно заставить его сливать информацию. Если только… Нисон усмехнулся. Если только Гаррисон уже не перехватил его.

В управлении, однако, его ждал сюрприз. Гаррисон сам заявился к нему.

– Как продвигается следствие? – спросил он.

Нисон отвлёкся от проглядывания карточек на своём столе и поднял на него глаза.

– Так себе. А что?

Гаррисон уселся на стул, потёр живот.

– Ко мне сегодня явился этот русский. Рассказал о своих подозрениях насчёт поляков.

– Чёртов сукин сын, – усмехнулся Нисон. – Никак не угомонится.

– Мы с ним навестили гамбургского посланника герра Шлайдера. Ты слышал о нём? Это агент южан в Вашингтоне, а заодно – деловой партнёр Моравского. – Гаррисон вопросительно посмотрел на коллегу.

– Нет, не слышал. А почему ты взял с собой русского?

– Он мог пригодиться мне… И пригодился. Во всяком случае, немец оказался куда словоохотливее, чем можно было ожидать от дипломата. Изложил нам свою версию событий. Хочешь услышать?

Нисон пожал плечами.

– Зачем?

– На тот случай, если похищение русского и убийство поляка связаны между собой.

– Ты думаешь, они связаны?

– Не знаю. Но логика русского мне близка.

– Что ж, валяй. Я тебя внимательно слушаю.

– Э нет, дружище. Прежде ты мне скажи, что нащупал по своему делу.

– Ничего. Одни смутные догадки.

– А в этих догадках присутствует «Калифорниан Атлантик Кампани»?

– Нет. Что это?

– Фирма, торгующая хлопком с европейцами. Шлайдер и Моравский контролировали её.

– Очень интересно, – безразличным голосом сказал Нисон.

Гаррисон смерил следователя пытливым взглядом.

– Это всё, что ты можешь сказать?

– Да.

– Ты неразговорчив сегодня.

– Мне нечего сказать.

– Неужели у тебя нет версий?

– Нет. Мои источники не оправдали себя. Теперь приходиться рыться в картотеке в надежде откопать нужного стукача.

– Неужели так глухо?

– Да.

– Может, всё-таки обратить внимание на слова русского и начать шерстить поляков?

– Именно этим я и хочу заняться. У тебя нет знакомых крыс среди них? Желательно, не из пугливых.

– Что ты имеешь в виду?

– Те, с кем я сегодня общался, были явно запуганы. Они готовы были загреметь на нары, лишь бы не сболтнуть лишнего. Меня это несколько огорчило, – Нисон потёр кулак.

– Любопытно. Кто же их так напугал?

– Вот и я хотел бы это знать.

– Ты не допускаешь, что в наших с тобой делах замешаны большие люди?

Нисон устремил на коллегу пристальный взгляд.

– Допускаю.

– Шлайдер толковал что-то о республиканцах. Говорил, что Моравский был им поперёк горла, и они его устранили.