Текст книги "Зенитчик: Зенитчик. Гвардии зенитчик. Возвращенец"

Автор книги: Вадим Полищук

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 56 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Дальше я ему все как было рассказывал, только про женщину с детьми упоминать не стал. Почти дошли до встречи с окруженцами, и тут полковник меня удивил.

– Из показаний красноармейца Семяхина и штрафника Костромитина следует…

– Жив?!

– Кто?

– Костромитин, Сергей.

– Ну ты тупой! Как бы он мертвый показания давал? Жив, естественно.

– А за «тупого» можно и по морде получить, – наехал я на полковника.

Тот пошел на попятную.

– Ну ладно, ладно, извиняюсь.

– Мне извинения твои до одного места. Лучше скажи, как он в штрафники попал?

Полковник сунул нос в свои бумаги.

– Обыкновенно. Из плена почти сразу сбежал, зиму перекантовался в какой-то деревне там же на Брянщине, весной перешел линию фронта. Четыре месяца его продержали в фильтрационном лагере, потом присудили три месяца штрафного батальона.

– А дальше?

– Что дальше?

– Дальше с ним что было?

– Откуда я знаю? Мы же с ним в одном времени, я отсюда его будущее узнать не могу.

– Узнай! Я тебя очень прошу, узнай! Придумай что-нибудь! Ну, скажи, что клиент условия ставит, сотрудничать отказывается.

Не выдержав моего напора, полковник соглашается.

– Да ладно, ладно, узнаю. Попробую, по крайней мере. Но это будет не скоро. Запрос уйдет через два дня, ответ – еще через две недели.

А вот это уже интересно! Значит, постоянной связи с будущим у них нет, только периодическая, раз в две недели. Что из этого следует? Пока ничего конкретного. Но интересный факт, очень интересный.

– Я подожду, сколько надо подожду. Ну, так что там за показания?

– А-а, когда они тебя встретили, ты был в компании каких-то окруженцев. Кто такие?

– Обычные окруженцы. Я и был-то с ними меньше двух суток. Никого не убил, никого не спас. Просто вместе шли на восток.

Неожиданно полковник меняет тему:

– Скажи, а на чем мы засыпались?

– На мелочах. Возраст твой званию не соответствует, про две тысячи четвертый год ляпнул и в запале не заметил. Да и вообще ни вы, ни обстановка не соответствуете реалиям нынешнего времени. Вы другие, совсем другие, говорите не так, не так двигаетесь, глаза у вас другие. Неужели из прежних попаданцев так никто ничего и не заметил?

– В отличие от тебя, они слишком мало пробыли здесь, чтобы разобраться в нюансах поведения людей. К тому же их привозили из тюрем, а одного вообще из палаты психбольницы. Попав в чуть более человеческие условия, они плыли и были готовы на все, лишь бы не попасть обратно и вернуться назад, в свое время. А ты успел пробыть здесь год, адаптировался к местным условиям, в том числе бытовым, даже неделя в одиночке не смогла выбить тебя из колеи.

– А сколько всего их было?

– Пять. Нет, шесть. Точно шесть, ты – седьмой.

– И все из одного времени?

– Нет из разных. Большая часть из начала двадцать первого века, но двое были из самого конца двадцатого. Мы тоже место и время их появления анализировали. Время совпадает с открытием нашего портала, а вот место абсолютно непредсказуемо. Да, и еще один момент – они все находились в движении.

– То есть шли или ехали?

– Точно.

– И что с ними дальше было?

– Ничего, обратно отправили. Чего им здесь делать? Да и последствия их исчезновения из своего времени какие-никакие тоже могли быть.

– Кстати, на пересылке почти неделю в камере меня специально держали?

– Да, чтобы ты посговорчивее был. А как ты догадался, что я в армии не служил?

– Только не служивший в армии оболтус в возрасте двадцати пяти лет…

– Двадцати шести.

– Хорошо, только оболтус в возрасте двадцати шести лет может догадаться нацепить на себя полковничьи знаки различия. Насколько я помню, в эти годы столь успешную карьеру сделал только сын вождя. Ну, может, еще два или три человека. Хомячина на станции это тоже просек, потому и не хотел меня отдавать, несмотря на приказ и безупречные документы. И не отдавал, пока сам не позвонил своему начальству и не получил подтверждение подлинности приказа. Так?

– Так, – подтвердил мою догадку полковник.

До основной части моей эпопеи добрались уже после обеда. Пришлось признаться в том, что поворот к Рогачевским мостам – моя идея. Костромитин и Семяхин об этом упомянули. И про подбитые танки пришлось рассказать, это шило в мешке тем более не утаишь. Больше всего полковника интересовало: кто решение принимал и кто непосредственно стрелял. В конце этих эпизодов он подвел итог:

– Значит, решение остановиться и открыть огонь принял лейтенант?

– Он.

– И выстрел производил тоже он?

– Да. Я наводил, а выстрел производил заряжающий, то есть Костромитин.

– А вдвоем они могли стрелять?

– Вдвоем? По неподвижному танку вполне. Темп стрельбы, конечно, не тот будет, но могли.

– Этот танк меня больше всего беспокоит. Не должно вас там было быть, не должно.

– А второй танк? Который на днепровской переправе, там нас тоже быть не должно было.

– Там вы не одни были. По ходу дела, этому танку и так, и так конец. Не вы, так противотанкисты его бы все равно подбили. Ну, поехали дальше.

– Поехали, – согласился я.

Так, эпизод за эпизодом, к концу третьего дня я ему весь свой путь в этом времени и рассказал. Не врал. Ну, почти не врал. Работу местные товарищи проделали немалую, путь мой буквально по дням и километрам восстановили. А самое поганое, не знал я, что у полковника в папке, переданной ему из НКВД, и компьютере его есть. А потому и врать было опасно, но пару моментов я все-таки утаил – ни к чему этим контролерам самозваным такие подробности знать. Полковник парень нормальный, и язык общий мы с ним вроде бы нашли, но о том, что мы сейчас по разные стороны баррикад, я никогда не забывал.

Полковник с явным облегчением человека, сделавшего неприятную, но необходимую работу, собрал свои бумаги и выключил компьютер.

– Ну, вот и все, успели. Сейчас передам все материалы Джеймсу, а завтра утром он отправит их дальше. Ответ придет через две недели.

– А как они их проверять будут?

Этот вопрос меня очень интересовал.

– Не знаю, – признался полковник, – краем уха слышал, что есть у них носители с исторической информацией, сохраненной еще до всяких переходов во времени и защищенной от изменений даже в случае всяких хронокатаклизмов. Вот с ней, видимо, сверяться и будут. Если никаких расхождений с реальностью нет, значит, последствия твоих действий ничтожны.

– И после этого меня обратно отправят?

– Ну да.

Посмотрим, посмотрим. Значит, завтра утром у них плановое открытие межвременного перехода. Очень, очень интересно. Надо будет как-нибудь посмотреть. Ну хоть одним глазком.

Надеждам моим сбыться, однако, не удалось. Утром, выходя в туалет, я по привычке толкнул дверь моей камеры, но она не шелохнулась. Я толкнул сильнее – результат был прежним. Закрыта, догадался я и, уже окончательно проснувшись, забарабанил по ней кулаками.

– Эй, откройте! Выпустите человека!

Спустя пару минут лязгнул запор и в камеру заглянул старший мордоворот.

– Чего орешь?

– Мне в туалет надо.

– Сейчас.

Дверь закрылась, опять лязгнул запор. Вскоре старший вернулся и, открыв дверь, сунул мне в руки эмалированное ведро.

– Сюда ссы. К обеду выпустим.

И свалил. Я плюхнулся обратно на кровать. С-с-сволочи! Поубивал бы гадов! Деваться было некуда, пришлось валяться дальше. Сначала хотел выплеснуть содержимое ведра в морду первому, кто откроет дверь, но потом остыл. Часа через два мысли мои вернулись к причине заточения. Сколько они портал открытым держать будут? Несколько минут, скорее всего, но не несколько часов. А чего они меня так надолго заперли? Нет, они не только сам переход мне показывать не хотят, но и что-то еще. А что? Начал перебирать варианты. Нет, все не то. А что, если… Так, так, вот это уже хоть на что-то похоже.

Итак, еще раз. Допустим, сперли они здесь из музея картинку известного художника. Перетащили к себе и выставили на аукцион или частному коллекционеру предложили. А покупатель захочет экспертизу провести. Обязательно захочет, это не бронетехнику в музеи толкать, здесь контроль на высоком уровне. Предположим, достоверно известно, что творил автор картины четыреста лет назад. А экспертиза покажет, что холсту от силы триста. Так как последние сто лет он преодолел одним прыжком и субъективно ему на сто лет меньше, чем должно было быть. Картину объявят подделкой более позднего времени. Может, за нее и дадут приличные деньги, старый холст как-никак, но уже не те, что за шедевр всемирно известного мастера.

А уж золото инков и вовсе не продать, если они пятьсот лет назад исчезли, а металлографический анализ показывает, что плавили это золотишко лет десять назад. И что тогда делать? Прихватить сокровище и спрятать его в том же времени в надежном месте. Значит, укр… добыли, перетащили к себе, оценили добычу, отправили обратно и закопали в том же времени. А потом в своем откопали. Или достали. С золотом подобный фокус пройдет, но не с холстами старых голландцев – им климат определенный нужен, иначе никакая реставрация после ста лет в земле им не поможет. А что, если это здание и есть одно из таких хранилищ? Места мало? Но я видел только часть первого этажа. А может, есть еще специально оборудованный подвал. Но обследовать здание мне не дадут, если только не перебить охрану.

Перебить. Легко сказать. Что-нибудь колюще-режущее или ударно-дробящее можно достать и здесь, но пустить его в ход. На войне все убивают по-разному. Кто-то с ножом в зубах ночью через нейтралку ползет. Кто-то ловит мышастого цвета фигурки в прорезь прицела своей трехлинейки. Кому-то командуют азимут и прицел, а за спусковой шнур дергает другой человек. А кто-то сидит в десятках километров от фронта и стрелочки на карте рисует, но тоже убивает. И не в пример больше, чем трое первых вместе взятых. Из пушки стрелять это одно, а взять и воткнуть нож в человека, который твоей жизни непосредственно не угрожает, я, пожалуй, не смогу. Нет, не смогу.

Ну, чего разнылся? Они тебе кто? Враги. В кутузку на неделю посадили, сейчас взаперти держат. Посадили, но не убили же. Сейчас кормят, домой отправить обещают. Обещают, это точно. Стоп. Действовать надо, исходя из каких-то целей, а не из сиюсекундного любопытства. А какая у меня цель? Вернуться обратно? Тогда надо сидеть тихо и не совать свой нос в их дела. Явить всему миру правду? Всему явно не удастся, а учитывая тесные связи этих ребят с верхушкой местного НКВД, может, и не всему тоже не удастся. Ладно, будем посмотреть. Пока сидим тихо, собираем информацию и ждем, чем закончится моя проверка. Приняв решение, я, наконец, успокоился, а минут через двадцать и вовсе заснул.

Желудок разбудил меня точно к обеду. Гремя ведром, я с недовольной рожей выполз в коридор. Пусто. Пока я спал, хозяева закончили свои темные делишки и отперли дверь в мое узилище. На обратном пути из туалета удачно натолкнулся на полковника.

– Ну, что? Все концы попрятали или еще нет?

Полковник попытался прошмыгнуть мимо, но я перекрыл ему дорогу.

– Слушай, потомок, а тебе здесь работать не противно?

Совесть у парня где-то, видимо, осталась, смотреть мне прямо в глаза он не мог.

– Бывает, – признался он, – и нередко. Но ты не думай, я не только за деньги, хотя и за деньги тоже. Это же все жутко интересно.

– Понятно. И долго тебе здесь еще коптить?

– Четыре года. Точнее, четыре с небольшим, а там контракт заканчивается.

Это тоже понятно. Контракт у парня до конца сорок шестого, как раз к концу растаскивания немецких трофеев. Дальше им здесь делать нечего. Но кто-то должен эту пещеру Али-бабы охранять. Потому что, если в каком-нибудь восьмидесятом или девяностом году кто-нибудь случайно на нее наткнется, то все их усилия пойдут прахом. Мало того что в своем времени они ни хрена не получат, так и спецслужбы того времени могут зашевелиться, узнав о находке большого количества произведений искусства, «уничтоженных» много лет назад. Поэтому объект этот они должны контролировать все сто лет, надежно контролировать без всяких случайностей. Но выполнять эту задачу, скорее всего, будут местные.

– Заканчивается! А обед еще не закончился? – я перевел разговор на другую тему.

– Да оставили тебе, не волнуйся.

– Я бы посмотрел, как ты волновался после месяца на тыловой норме. Ладно, иди, сбрасывай переработанный ленд-лиз в сталинский унитаз.

Полковник скрылся за дверью туалета, а я пошел наверстывать упущенное. Ведь завтрак мне принести тоже никто не догадался, а просить их не стал – я тоже гордый. После обеда, делая вид, что просто гуляю, я еще раз обшарил всю территорию, но ничего интересного не нашел. Вечером, лежа на гремящей панцирной сетке, наконец, включил голову. Если хранилище действительно существует, то в нем нужно поддерживать определенный микроклимат. Там должны быть более или менее постоянные температура и влажность. Как этого достичь? Ответ прост – кондиционер. Скорее, два, на случай поломки одного. А может, и три. Но компрессор кондиционера механизм достаточно шумный, его можно услышать. Не факт. Хорошую звукоизоляцию поставить, и на естественном шумовом фоне ни одно человеческое ухо не услышит. Электроэнергия? Тоже не годится. Кабель можно легко спрятать, да и лазить по коммуникациям мне никто не позволит. Но сейчас днем температура далеко за двадцать, тепло с кондея надо куда-то сбрасывать, значит, должна быть вентиляция. А вентиляция – это трубы, причем трубы приличного диаметра, их в стену не спрячешь. А на этом здании только одна труба, из котельной.

Следующее утро я начал с изучения системы отопления здания. Котельная притулилась с жилого края здания, того, где держали меня. Снаружи дверь закрыта на амбарный замок, мне с таким не справиться. Облом? Еще нет. С тыльной стороны обнаружился люк, через который в котельную ссыпали уголь. Створки люка закрыты на хлипкий примитивный замочек от честных людей. Осталось найти обрезок стальной проволоки, и через пять минут я, стараясь не сильно испачкаться, проник внутрь. На мою удачу, уголь на зиму хозяева завезти не успели.

Солнечный свет проникал в помещение через маленькие грязные окошки, отбрасывая на пол и стены причудливые изломанные тени. Посредине стоял грязный угловатый котел. Сейчас он был холодным и безжизненным, только поблескивал водомерными стеклами и какими-то приборами. Полчаса поисков ничего не дали, никаких лишних труб найти не удалось. Спрятали в дымоходе котла? Нет, не может быть. Там высокие температуры, сажа, его чистить должны, в конце концов.

Я выбрался наружу, защелкнул замок и осмотрел себя. Если хочу, чтобы мои похождения остались незамеченными, то нужно немедленно устроить постирушку. Я уже направился к входу, когда взгляд мой упал на гараж. Гараж! Над крышей гаража торчала короткая труба. Если стоять рядом с гаражом, то ее не увидишь – край крыши закрывает, видно только с приличного расстояния. На мой взгляд, труба слишком широкая для естественной вентиляции небольшого помещения. Я рысью обогнул здание, подкрался к гаражу с тыльной стороны. Повезло. За гаражом валялся зеленый ящик приличных размеров. Поставив его «на попа», я легко дотянулся до края крыши. Подпрыгнул, скребя по кирпичу стены коленями, а по грязному гудрону локтями, вскарабкался на плоскую крышу. Сразу кинулся к трубе, прикрытой сверху широким колпаком. Есть ли в ней другие трубы, не видно. Я просунул руку в щель между колпаком и трубой и чуть не взвыл от радости. Есть! Есть явно ощутимый поток воздуха, причем более теплого, чем окружающий.

Спуститься с крыши оказалось труднее, чем забраться. Три с лишним метра высоты. Для моей неподготовленной к таким прыжкам тушки риск повредить себе что-нибудь слишком велик. Пришлось лечь на крышу и осторожно сползти с нее задом, заодно собирая всю накопившуюся грязь. Хотел зацепиться за край и только потом спрыгнуть, но пальцы соскользнули, и я сначала чувствительно отбил себе пятки, а потом приложился задом. Хорошо хоть упал на траву, где не было камней и не торчали корни деревьев. Едва я вошел в жилое здание, как черт вынес навстречу младшего мордоворота.

– Где это ты так изгваздался?

– Шел по лесу, споткнулся, упал в лужу.

Пока он осмысливал информацию, просочился мимо, направляясь к себе в камеру. Дождей несколько дней не было, летнее солнце все лужи давно высушило.

Итак, хранилище для ценностей все-таки есть. Ну ладно, ладно. Еще неизвестно, что именно там находится, но подземный бункер под зданием точно имеется. Теперь надо уточнить место расположения самого объекта, а для этого придется идти за периметр. Хорошо, предположим, узнаю я место, а дальше что делать? Нет пока ответа. И что с хозяевами здешними делать, непонятно. Черт, вода жесткая, холодная, мыло мылится плохо. Да и какое это мыло? Вонючее, по консистенции больше похоже на комок глины. Из чего только его делают?

И чего я, в самом деле, на них взъелся? Ну, тырят ребята по-тихому антиквариат с золотишком. Кому от этого плохо? Мне. Мне от этого плохо. Но если оставить личное, то есть еще два момента. Во-первых, когда-нибудь они точно доиграются. Что-то не то сопрут, кто-то не туда попадет и пропадет, вот и здравствуй, хронокатаклизм мирового масштаба. Не страшно? Это потому что никто этого еще не переживал, но сами хрономародеры такого события не исключают и всеми силами стараются не допустить. Во-вторых, вызывает серьезные возражения сам способ добычи ценностей. Ну не приходят же они в музей и не предлагают бабушкам-вахтершам указать наиболее ценные экспонаты на вынос, так как через пятнадцать минут начнется пожар и все равно все сгорит. И не прямо из огня они картинки выхватывают в последний момент. Нет, охрану музея надо нейтрализовать до начала пожара и до того, как она начнет стрелять. Или, скажем, перехватили они «золотой» галеон. И что? Предложат испанским идальго помочь в переноске особо ценного груза на свой корабль, объяснив, что завтрашний шторм их посудина не переживет вместе со всем экипажем? Боюсь, что матросики не поймут и начнут палить в добродетелей из всего, что есть под рукой. А дотянутся, так и в рукопашную полезут. За золото, за свое золото. Его так просто не отдают, проще всего забрать у трупа.

Я продолжал драить шершавую хэбэшку вонючим обмылком. Нет, надо их остановить. Но как? Как? Самому мне в будущее путь заказан, машины времени здесь нет. Захватить хранилище и потребовать прекратить шляться по времени? Ну да, так они меня и послушали! Могут просто не открыть портал, и останусь я тут, под крылом товарища Сталина, до скончания века. Ну, вроде грязь отстиралась. Я скрутил гимнастерку жгутом и начал отжимать грязную мыльную воду. Руки красные, как гусиные лапы. Струя воды опять потекла на обмундирование, смывая мыло. Взять бы кого-нибудь из этих деятелей, скрутить, как гимнастерку, и выжать информацию, будто мыльную воду. Так, с верхом, будем считать, закончили. А пока информации мало – действовать рано, поэтому ждем. Ждем и смотрим по сторонам, слушаем, анализируем и делаем выводы. В раковину, под струю ледяной воды плюхнулись шаровары. Начало августа на дворе, солнце, жара, а вода холодная, будто с ледника течет. Но ледника поблизости нет и в ближайшие три месяца не будет, значит, артезианская.

Нижняя нитка колючки приподнялась заранее подготовленной рогаткой. Однако маловато будет. Тут же подобранный сук решил проблему. Кряхтя, осторожно пролез под проволокой между двумя сучьями, не услышав, к великой радости, треска рвущейся материи. Прихватив обе палки, я тщательно скрыл следы выхода за периметр. В общем, лес оказался вполне проходимым, обычный среднерусский лес, лиственный. Сначала я двинулся параллельно дороге, ведущей от ворот. Метров через сто она вывела меня на другую грунтовку, наезженную гораздо основательнее. Осмотревшись, я повернул налево в направлении, как думал, Москвы. Через пятьсот метров дорогу по диагонали пересекла лесная просека, вполне прилично расчищенная от кустов.

А еще через двести метров мне пришлось срочно нырять в кусты. Через минуту мимо меня пропылила полуторка с двумя здоровенными баллонами за кабиной. Нет, это не баллоны, а газогенератор. Такой автомобиль мне удалось увидеть впервые, из-за пожароопасности газогенератора въезд на территорию складов ГСМ и боеприпасов таким машинам был категорически запрещен, поэтому в армии они не использовались. К тому же мощность мотора и тяговые возможности грузовика тоже существенно снижались по сравнению с бензиновым вариантом. В кузове сидели какие-то бабки абсолютно деревенского вида, виднелись разноцветные узлы. Видимо, это и есть местный рейсовый транспорт, только ходил он не до райцентра, а непосредственно до столицы. Значит, двигаюсь я в правильном направлении.

Однако далеко продвинуться мне не удалось. Еще через километр лес начал снижаться и редеть, а потом вдруг разошелся по сторонам и сменился полями по обе стороны дороги. На открытое место я высовываться не рискнул, хотя название видневшейся вдалеке деревеньки мне бы очень пригодилось. Но подобраться ближе не было никакой возможности – ближе чем на полкилометра лес к домам не подходил. К тому же в таком виде, без ремня и пилотки, мне с местными лучше не встречаться – за дезертира примут, а бдительность здесь должна быть на высоком уровне, столица рядом. Потоптавшись пару минут, я повернул обратно, лимит времени у меня не бесконечный, межвременные засланцы могут обнаружить мое отсутствие и начать поиски.

На следующий день я повторил выход, добрался до грунтовки, но в этот раз повернул направо, надеясь добраться до другого населенного пункта и узнать его название. И на этом пути меня ждала неудача. Деревня обнаружилась километра через два, но подойти достаточно близко, чтобы прочитать название на дорожном указателе, не удалось. Здешние крестьяне повырубали леса и распахали освободившиеся земли если не при Иване Грозном, то уж при Петре наверняка. Пришлось возвращаться ни с чем.

А третий раз, плюнув на дороги, ломанулся прямо через лес в противоположную от ворот сторону, стараясь выдерживать направление по солнцу. Приблизительно через час я понял, что элементарно заблудился. Остановившись, прислушался и сквозь шум листвы услышал, как мне показалось, шум проезжавшей машины. Минут через десять я вышел к довольно оживленному, по местным меркам, шоссе. Это означало, что каждые три-пять минут по нему в ту или другую сторону проезжала машина. Среди них попался даже сто первый ЗиС. Большой, черный и вальяжный, он прокатил мимо, покачиваясь на мягких рессорах и поблескивая хромом бампером, стеклом фар и салона.

Попытка пройти вдоль дороги быстро завершилась – приходилось постоянно прятаться от проезжавших машин, да и время уже начало поджимать. Пришлось возвращаться. Естественно, мимо нужного объекта я промахнулся, вышел к грунтовке и свернул не в ту сторону. В довершение всех неудач чуть не попался на глаза велосипедистке. Буквально в последний момент я заметил ее и успел упасть в придорожный кювет, ветки кустов, растущих со стороны леса, прикрыли меня от взгляда девушки. На боку у нее висела большая черная сумка, видимо, я повстречался с местной почтальоншей.

Короче, проходил я часа четыре, а то и больше. Под проволокой пролез благополучно, спрятал средства преодоления периметра, но на подходе к дому столкнулся с младшим мордоворотом.

– Ты это где шлялся?

– И это вместо «здравствуйте»? Культурные люди сначала здороваются.

– Ты мне зубы не заговаривай! Я спрашиваю: ты где был?

– Да так, гулял. Лес, птички, грибочки, ягодки. Опять же воздух свежий, для здоровья полезный.

Младший наконец понял, что я над ним издеваюсь, и набычился.

– А ты помнишь, что тебе за периметр выходить запрещали?

– А ты помнишь, куда я тебя с твоим запретом послал?

– Ах ты!

От ручищи мордоворота я увернулся и вскинул кулаки, готовясь отразить следующую атаку. Справиться с таким амбалом я не надеялся, но отступать было поздно. Поединок, впрочем, не состоялся. Младший извлек из кармана ТТ и демонстративно передернул затвор.

– А ну пошел!

Ствол пистолета дернулся в направлении входа.

– Не рискнешь.

– А ты попробуй.

Я посмотрел ему в глаза, и пробовать как-то расхотелось. Не убьет, конечно, но ляжку прострелить может вполне, а это очень больно.

– Ладно, твоя взяла.

Направляясь к двери, я слышал за спиной его сопение. Запор на двери моей камеры лязгнул, отрезая меня от солнца, свежего воздуха и свободы. Прямо в сапогах я плюхнулся на кровать. Допрыгался! И так ничего толком не узнал, а теперь уж подавно не получится. Долго досадовать на себя не удалось, запор опять лязгнул, и на пороге возник сам Джеймс-Гарри в сопровождении младшего.

– Вы меня разочаровали.

– А вы и не барышня, чтобы я вас очаровывал.

– Хорошо, скажем так, вы злоупотребили моим доверием.

– Подумаешь, за периметр вышел! С кем я там мог общаться? С медведями?

– Здесь нет медведей, – выдал справку Гарри, – и вы отсутствовали не меньше двух часов. Поэтому я вынужден принять меры.

И ушел. А я остался. Похоже, все одиннадцать оставшихся дней придется мне провести под замком, точнее, под запором.

Так и получилось. За десять дней отдохнул, отоспался, отъелся, морда опять округлилась, вроде даже животик наметился. Дальше туалета не выпускали, ничего нового узнать не удалось, реального плана дальнейших действий не было, да и не удалось бы ничего предпринять – следили за мной строго. Короче, полный провал по всем направлениям, оставалось только покориться судьбе. Во второй половине решающего одиннадцатого дня в мою камеру заглянул старший мордоворот.

– На выход.

Зачем на выход? Могли бы и сами сюда прийти и на месте приговор объявить. Однако делать нечего, пришлось идти. Старший привел меня в ту же импровизированную комнату для допросов. Там меня ждал только один полковник, и рожа у него была подозрительно довольной, так и захотелось по ней съездить, но руки мне сковали за спиной, учли предыдущий опыт.

– Ну, как отдохнули? – не без ехидства поинтересовался полковник.

– Вашими молитвами, – ответил я, – ты лучше скажи, про Сергея что-нибудь узнал?

Он как-то сразу скис.

– Узнал.

Я только один вопрос задал:

– Когда?

– Да сядь ты. Поздно уже. Четыре дня назад.

Вот и все, в душе образовалась пустота, даже дальнейшая судьба стала мне безразлична. Пауза затягивалась. Первым решился нарушить молчание полковник.

– Зато с твоим делом все в порядке – никаких отклонений, даже в малейшей степени, от естественного хода истории не обнаружилось.

Он зашуршал бумагами на своем столе, нашел нужную.

– Вот. «Вероятность хронокатаклизмов вследствие пребывания фигуранта в прошлом с сорок первого по сорок второй исчезающе мала».

Закончив цитировать документ, посмотрел на меня.

– Так что, как говорится, в свое время с чистой совестью.

– Подожди, подожди. Это что же выходит: я тут больше года проторчал, четыре танка подбил, жизнью рисковал, и все зря? В грязи по самые… по самые… по колено! Вшей кормил! А в результате? Что был, что не был, никакой разницы?

Полковник-майор пожал плечами.

– Выходит, зря, к вашему счастью. А насчет последствий не обольщайся, ты сделал не больше, чем любой другой сержант на твоем месте.

– И к вашему тоже, а то бы еще не один год за мной хвосты подчищали.

– Это так, – согласился полковник, на какое-то время в нем вдруг прорезался простой парень, его вдруг потянуло на откровенность, и он опять съехал на «ты». – А знаешь, у нас тут случай в прошлом году был. Нашли мы танк, редкий, кавэ два из первых серийных. Он во время марша сломался, экипаж его бросил, а там ремонта на десять минут. Проверили, нигде он больше не всплывал, ни в каких сводках или документах не упоминался. Место глухое, неприметное, короче, идеальный вариант. Решили мы его прихватить, открыли портал, подогнали технику, все как обычно, тащим, а он ни с места. Как будто к земле прирос!

– Там же пятьдесят тонн, а то и больше.

– Пятьдесят две у экранированного, – уточнил полковник, – но наша техника даже на «королевский тигр» рассчитана, а в нем почти семьдесят тонн! Короче, и так, и сяк его, стоит будто приклеенный! Ну просто мистика какая-то! Тут гаврики откуда-то нарисовались из окруженцев. Мы решили в сторонке переждать, пока они уберутся, а эти забрались в танк и давай там чего-то орудовать. Затем немецкая колонна подошла. Из танка пальнули, из колонны ответили, но колонна тыловая, ничего серьезного в ней не было, только броню кавэ поцарапать могли. Короче, расстреляли окруженцы боекомплект и ушли, правда, не все, а немцам тоже не сильно досталось. Артиллеристы окруженцы оказались хреновые.

– А с танком что?

– Да ничего, немцы взорвали. Ни себе, ни людям, сволочи! Еще и фотографировали долго. Я эту фотку видел потом с подписью «прямое попадание авиабомбы крупного калибра в русский танк».

– А как же он нигде не всплывал? – удивился я.

– Так он же целый был! Мы целый и искали, а после взрыва я его сразу узнал.

Полковник вдруг наклонился ко мне и понизил голос:

– У меня иногда такое ощущение, будто сверху за нами кто-то постоянно наблюдает. По мелочам пошалить разрешает, а чуть что существенное зацепим, так сразу по рукам получаем. Не то что ход истории, судьбу отдельного человека изменить не дает, как с этим танком. Вот и тебе он ничего значительного сделать не позволил. Мы же об этом ничего не знаем! Так, шарим в темноте на ощупь.

– Некоторые кнопки научились нажимать, а как программа работает, не представляете.

– Вроде того, – согласился полковник и добавил: – «История не знает сослагательного наклонения», не помню, кто сказал. Мы эту истину на своей шкуре частенько чувствуем.

На некоторое время мы замолчали, я обдумывал услышанное. Потом первым нарушил тишину, переведя разговор на другую тему.

– Ну, и что дальше?

– Дальше тебя обратно отправят.

– И когда меня обратно?

– Как сэр Джеймс решит. Но думаю, завтра утром. Чего тянуть?

– Логично.

Вот и поговорили. Я встал со стула.

– Прощай, потомок.

– И тебе счастливо добраться.

Ушел я не оглядываясь. В коридоре меня встретил старший, довел до камеры, снял наручники и лязгнул запором. Вечером принесли ужин – гречку с основательно надоевшей тушенкой и алюминиевую кружку с чаем. Сегодня чай оказался неожиданно приличным, обычно давали какую-то сладковатую бурду. Допив чай, я хотел поставить кружку на стол, но пальцы не смогли ее удержать, и она с громким звяканьем упала на пол. Руки и ноги перестали подчиняться, в голове еще успела мелькнуть мысль: что-то подмешали, сволочи.

Эпилог

– Мужчина! Мужчина! Вы живы? С вами все в порядке?

Открыв глаза, я увидел склонившуюся надо мной проводницу.

– Да не тряси ты меня! И так тошно. Вроде живой я.

Мозги, наконец, включились, и я понял, что лежу на полу в туалете вагона. Хорошо хоть туалеты теперь в поездах более или менее чистые и пол сухой, не то что в советские времена.