Текст книги "Песчаная жизнь (сборник)"

Автор книги: Вадим Шамшурин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Эй, братиша, подкинешь немного деньжат?

Так и есть, они самые. Серые, болезненные, источающие свой сладковатый густой запах, натянутые до обрыва, опасные. Со мной особо разговаривать никто не стал. Я был чужаком, по ошибке забредшим туда, куда совершенно не следовало. Я нарушил незримую границу. Когда меня били, я с удивлением ощущал облегчение. Страха больше не было. Только вспыхивали яркие вспышки, когда чья-нибудь нога слету футболила мою голову. Гол. И я потерял сознание. Я очнулся от холода, лежа на земле, на полусгнившей траве под забором. В некотором удалении, кто-то стоял и ждал, когда я очнусь. Я пошевелился, постанывая от всплесков боли, перевернулся на бок. Я был без куртки и без ботинок. Один глаз не открывался, и я видел все, как на плоском экран в кинотеатре. Звук был соответствующий.

– Ты дурак, – сказала Алла.

Алла училась в нашей школе, но потом ее толи перевели, толи исключили. Говорили, что она стала героинщицей. Лицо ее было, как скорбная маска, и губы словно не шевелились.

– Они хотели тебя убить, ты им не нравишься.

Я молчал. Странное кино.

– Но я сказала, что тебя знаю. Но этого будет недостаточно. Они в следующий раз не остановятся.

Она стояла все там же и не подходила ближе. Грязная земля. Ржавая сетка рабицы. Низкое небо. Черно-белый мир.

Но маятник настроения на то и маятник, если он не сломан, то он не остается на месте. И уже на следующий день, глядя на расступившееся небо, на облака в свете низкого холодного солнца, я наполнялся уверенностью, что все образуется, что все идет по плану, и этот план подписан не мною, в этом моя судьба, и поезд уже не остановить. Мы с бабушкой заварили чай из ее запасов, и она даже дала мне деньги, чтобы я сходил в магазин и купил «Сникерс». Поделив его на две равные части, мы пили чай в прикуску и размышляли, как это будет. Мы приедем в начале лета, большой город встретит нас шумной и равнодушной толпой, снимем квартирку ближе к моему колледжу, чтобы я спокойно себе сдавал экзамены. Здесь квартира будет искать своего покупателя, и с этим тоже проблем быть не должно, несколько месяцев можно и подождать. После моего поступления мы купим квартиру, я устроюсь на подработку, будем жить скромно, но с единицей в уме, ведь я молодой, я все смогу, ведь там, это не здесь. Там…

Ночью я ворочался, то засыпая, то просыпаясь от бабушкиных вздохов. Они становились все чаще, они вплетались в мою дрему.

Я услышал только, как бабушка сгоняет кошку и садится на кровати.

– Мне плохо, – выдыхает она.

– Бабуля, спи, – бормочу я.

И после этого абсолютная тишина. Я с облегчением проваливаюсь в глубокий сон. Просыпаюсь утром. Бабушка мертва.

На похоронах только я и родители. Мама плачет, не переставая. Отец плохо себя чувствует. Я бросаю ком сырой глины в могилу, дальше могильщики быстро закапывают. Холодно. Моросит дождь. Мама сгорблена. Похожа на старушку. Мы едем в автобусе с кладбища вместе. Почти не разговариваем. Но мне хорошо рядом с ними, как давно не было. Словно мы опять одно целое. Доезжая до центра мы выходим из автобуса, идем некоторое время в одну сторону. Они держатся друг за друга и идут чуть в стороне от меня. Проводив их до парадной, я прощаюсь с ними, от чего им словно становится легче. Я не застаю дома Валеры, иду к дому Тани. Мы стоим на крыльце. Таня хохочет над моими шутками, и я остроумен отчаянно, как никогда до этого. От смеха она не может дышать. Мне страшно возвращаться домой. Я предлагаю остаться с нею до утра. Она не может отдышаться. Заливается новым смехом. Через несколько дней она узнает все. Смотрит на меня недоуменными и испуганными глазами. Я опускаю взгляд, протискиваюсь дальше по школьному коридору.

Прижав кошку к себе, я чувствую, как бьется ее сердце. Я выхожу из квартиры. Спускаюсь вниз. Выхожу во двор. Воняет от стоящих неподалеку мусорных контейнеров. Кошка испуганно мяучит. Я не пытаюсь успокоить ее. Я не пытаюсь найти оправдание себе. Я захожу за угол дома, идет дождь, она дрожит, совершенно не ко времени я вспоминаю, как кормил ее котенком, мне было лет пять, когда родители принесли ее домой. Я отдираю ее когти от себя и опускаю на землю, у окна в подвал. Она не перестает звать и жаловаться. Она старая. Она не проживет на улице и двух недель. Но быть может кто-нибудь будет более милосердным, чем я. Из забавы или жалости сделает то, что был должен сделать я. Я спешу прочь, не оглядываясь.

– Гражданство?

– У меня нет гражданства.

– Родственники?

– Здесь разрешение родителей.

Я готов к этим вопросам. На все вопросы у меня есть справка, я, предвосхищая, все раскладываю на стойке.

– Вы понимаете, что обратно уже не сможете вернуться.

– Да.

– Не мне Вас переубеждать. Подпись здесь, здесь и здесь.

Я расписываюсь и прохожу. Все на удивление просто. Меня просят раздеться. Моют и стригут. Выдают свободный комбинезон. Везут на автобусе. Из автобуса я вижу окна нашей старой квартиры. Через полчаса мы в аэропорту. Через два часа уже на месте. Двигатели разогреваются. Вокруг меня люди в таких же комбинезонах. Разных возрастов, поодиночке и группками. Ко мне подходит серьезный мальчик и внимательно смотрит на меня снизу вверх.

– Ты тоже летишь на Луну?

Я киваю.

– У тебя растерянный и одинокий вид. Не надо бояться. Хочешь, можешь взять меня за руку.

И тут я начинаю рыдать.

Ночь наизнанку

– Да, успеешь ты на свое метро! Что ты так дергаешься?

– Не дергаюсь я, – ответил Алексей и дернулся, – у меня дел еще куча, да и на работу завтра.

Они стояли на черной лестнице между вторым и третьим этажом. Темно. Грязно. Все в строительной пыли. Внизу какие-то мешки со строительным мусором, битым кирпичом, деревяшками. Пролет выше завален стальными кроватями. Кирилл, несмотря на запрет, курил. У него был жалкий вид – застиранная выцветшая пижама с печатями на карманах, словно порядковые номера у заключенных, желтый цвет кожи, желтые в темноте белки глаз. Пахло лекарствами и заразой. Алексей пришел навестить его в Боткинские бараки, но, глядя на друга, тысячу раз пожалел об этом. Все время ловил себя на том, что сдерживает дыхание, старается вдыхать меньше больничного воздуха. И еще нестерпимо чесалась рука, которую в самом начале пожал Кирилл. К тому же было сложно общаться с Кириллом, который стал циничным, агрессивным и обидчивым.

– Уже двенадцатый час. Мне, правда, пора.

– Да, тебя уже отсюда до утра не выпустят, – затрясся от смеха Кирилл, – не знаю, как ты сюда вообще попал, сегодня даже нет приемных часов. Ну, ничего, рядом со мной вчера бомж сдох, койка пока свободна. Переночуешь.

Кашляет-смеется. Алексей втянул голову в плечи, на лице изобразил улыбку, мол, шутка отличная, и непроизвольно попятился.

– С днем рождения, Киря, еще раз. Извини, но, правда, надо бежать.

– Да, уж. Крутой день рождения. Все боятся ко мне прийти. Один вот ты, герой. Дай, я тебя обниму, – раскинул руки, сделал движение навстречу, но потом опять засмеялся, и сразу поник, – Ладно, понятно все, что уж тут. Иди. Спасибо, что пришел. Я это навек запомню.

Алексей, почувствовал, что ему неприятно, то, как это говорит Кирилл. Можно было ожидать и большей благодарности.

Он проводил Кирилла до его палаты, и все-таки, как ему этого не хотелось, протянул на прощание руку. Кирилл пристально посмотрел на него. Криво улыбнулся. Стремительно вцепился, стал сжимать его пальцы. Алексея охватила паника, не в силах совладать с собой, он рванулся в попытке высвободиться. Кирилл отпустил его и усмехнулся:

– Не заразный я. Хоть сырым меня ешь.

Развернулся и, не оборачиваясь, скрылся в палате.

Коридоры были пустыми и темными. Алексей спешил прочь. Никого из медицинского персонала он так и не встретил. Было лишь слышно, как где-то ржали и матерились.

Больница – между мир. Воздух, которого боишься. Борешься с желанием натянуть футболку на лицо, но это, знаешь, не поможет. Хочется бежать, понимаешь, что все это пустые выдумки, но страх вытесняет весь здравый смысл, думаешь не о том, что всё это глупости, а о том, что если сейчас побежишь, то тебя обязательно схватят и разорвут в клочья, а если не побежишь, то может быть… но не в силах сдерживать шаг, начинаешь бежать, сознание бьется в ужасе, а сердце уже остановилось. И кто-то начинает рвать твою плоть.

А если Кирилл не врал, и, правда, его уже не выпустят? Не могут же двери больницы быть открыты ночью, больные ведь должны быть заперты, а то им ничего не помешает выйти на улицы города, и они разбредутся в разные стороны в своих застиранных пижамах, с вытянутыми вперед руками, с бледными пустыми лицами, как в черно-белых фильмах про зомби, будут ловить прохожих, заражать их своими болезнями, переодевая их в свои пижамы, все больше и больше будут становиться полчищ людей в пижамах, заполонят весь город.

Дверь была открыта. Алексей вылетел на улицу, ему лишь казалось, что он не бежит, а на самом деле он несся, что было мочи. Выдохнул. Захлебнулся от облегчения и радости. Жив. Усмехнулся разыгравшемуся воображению. Поспешил к метро.

Вывернул на улицу профессора Иваншевича. Показался Старо-Невский проспект. На светлом небе носились стрижи. Лето. Белые ночи.

Алексей добрался до метро, начал спускаться вниз по эскалатору, дежурная что-то стала говорить про поезда в сторону «Лиговского проспекта», но только, когда она повторила еще раз, Алексей понял: поездов больше нет. Он рванул вниз, выбежал на перрон и в недоумении уставился на электронное табло, поезд ушел двенадцать секунд назад, и времени было без двадцати минут час.

Застыл истуканом, словно изваяние на острове Пасхи. И с таким же выражением на лице.

– И как теперь мне добираться до «Пионерской»? – пролепетал себе под нос.

С утра ему нужно было на работу. Денег на машину не было, последние он потратил на подарок Кириллу – на идиотскую бензиновую зажигалку. Да и их бы едва ли хватило.

На перроне стояло еще несколько горемык. Один пьяный балансировал на краю, то отступая на шаг, то вновь нависая над рельсами. Он мало что соображал, только слюняво чмокал губами и что-то бубнил. Вскоре на его брюках стало разрастаться мокрое пятно, и из брючины натекла лужа. Он вначале отошел в сторону, как будто он тут ни при чем, а потом, шатаясь, направился вглубь станции, оставляя за собой мокрый след.

Еще стояла бабуля с тележкой, но она, быстро сообразив, что поезда в направлении центра больше не будет, перешла на другую сторону и села на поезд к «Новочеркасской», словно ей было все равно куда ехать.

Алексей также приметил девушку, которая, как и он, стояла в сомнениях, не зная, что делать дальше. Невольно он отвлекся от своих тревожных мыслей, неосознанно бросил оценивающий взгляд, и затем что-то притянуло его внимание, словно странное свечение, какая-то отчетливость во всей фигуре, эта девушка словно концентрировала в себе весь сумрачный свет подземелья. Непроизвольно он стал рассматривать её. Чуть широковатое лицо. Загорелая, смуглая кожа. Стрижка у нее была короткая, волосы черные, но с белыми мелированными прядями, лепестками в разные стороны. Майка свободная и короткая, обхватывая грудь, чуть оголяя живот, Алексей заметил, как блеснула в пупке серьга.

Девушка пришла к какому-то решению и направилась к выходу. И на эскалаторе, гладя снизу вверх на её гладкие чуть красноватые от загара ноги, Алексей прикидывал, сколько километров до дома ему нужно пройти, и какое количество времени на это потребуется. Выходило что где-то около четырех часов. Других вариантов не было, только если возвращаться обратно в больничку к Кириллу.

Выйдя на поверхность, в досаде сплюнул:

– Встрял!

Но вместе с тем, он чувствовал какое-то странное удовлетворение, словно он специально все подстроил в тайне от самого себя.

Поймал себя на том, что ищет взглядом девушку, но её, как и не было.

Алексей встал лицом к Александро-Невской лавре, по левую его руку ширился и уходил вдаль мост, в спину упирался Невский проспект. Расправил плечи и улыбнулся чему-то светлому в теплом небе. Алексей чувствовал, что все хорошо, пусть его ждет долгий путь, бессонная ночь и работа завтра, но таких ночей не так много в жизни. Выспаться можно будет и потом. Он поправил лямку легкого рюкзака, в котором лежали конспекты и хлопковая кофта на молнии, и повернулся по направлению к дому. Манила далекая перспектива, алело небо, в груди набухала сила. И уверенность, что ему все ни по чем.

Алексей упруго шагал по асфальту мостовых, поглядывая в отражения витрин, любуясь собой, встречая светлым открытым взглядом идущих навстречу людей, которых было достаточно много, несмотря на поздний час. Не было ощущения ночной опустошенности, скорее наоборот, город полнился гуляющими парочками, и чуть подпитыми гражданами, а также блаженными со всякой четвероногой живностью. Светлое небо и теплый воздух смешивался в голове с ночной усталостью, тело не обманешь, оно привыкло в это время спать. Алексей позевывал. Но он знал, что это пройдет, нужно только это время перебороть, как, когда готовишься к экзаменам, в два часа ночи ты бодрее, чем в одиннадцать часов вечера.

Пространство поддавалось легко. Оглянувшись назад, Алексей увидел, что перспектива сомкнула проспект в точку, а впереди замаячила гранитная стамеска на площади Восстания.

Пребывая в благодушном настроении, Алексей вряд ли бы обратил внимание на милицейский уазик, который медленно проехал мимо, но тут шедшая впереди девушка вдруг нырнула за припаркованную машину и спряталась за колесом. Алексей подумал, что ей, может быть, плохо, но как только уазик проехал, девушка распрямилась, поправила узкую юбку, и, бросив мельком настороженный взгляд на Алексея, пошла неспешно дальше. Алексей непроизвольно стал догонять её. И когда они поравнялись, скосился на нее, пытаясь увидеть лицо. Мелькнула бледная щека, и красный рот. Вдруг холодные пальцы вцепились ему в локоть, он рванулся, выкатил глаза, как испуганная лошадь, но она держала крепко, при этом глядя куда-то в сторону, прошипела:

– Тише, юноша, тише. Делай вид, что мы просто гуляем.

Совсем рядом завизжали тормоза, Алексей повернул голову, увидел милицейский уазик, который дернулся и застыл. Тут же начали открываться двери.

– Не останавливайся и не смотри в их сторону, – шептала спутница.

Но Алексей ничего не мог с собой поделать. Неспешно из машины появились тяжелые грузные милиционеры с автоматами наперевес. Блеснули лычки и золотые зубы.

– Эй, замерли живо!

Алексей застыл, девушка же тянула его вперед.

– Здравствуй, Ирочка, – зашевелил полными губами один из трех милиционеров.

Она остановилась и посмотрела на него, в ненависти прищурившись. Скривились губы.

– Чего тебе? – вызывающе с истеричными нотками в голосе крикнула она. Алексей почувствовал, как её пальцы до боли впились ему в руку.

– Опять за старое? – улыбнулся милиционер, но в этой улыбке не было ничего доброго.

– Я просто гуляю…

– «Я просто гуляю», – передразнил милиционер, и потом уже с ненавистью добавил, – Шалава!

Алексей попробовал высвободиться, но пальцы держали крепко. Его словно никто не замечал, но вместе с тем, данная сцена была без него, словно, немыслима. У него даже не было чувства сопричастности, какое бывает, когда смотришь фильм в кинотеатре, наоборот, казалось, ко всему происходящему он не имеет никакого отношения, в любой момент может исчезнуть, никто и не заметит. Не тут-то было.

– А это что за стручок? – мутные покрасневшие глаза уставились на него.

– Это мой парень! – взвизгнула дамочка.

– Подождите, – подал голос Алексей, – я тут ни при чем, она сама…

– Рот закрой, – в один голос рявкнули милиционер и проститутка.

Его отвезли в отделение. Всю дорогу милиционер, он же, как оказалось, Сережа, и проститутка Ира орали друг на друга, стегали по лицу, то он её, то она его. Потом затихли, начали целоваться, обниматься, их высадили в каком-то дворе, Сережа потащил Иру в заросли сирени, Алексея же повезли дальше. Два оставшихся милиционера были молчаливы, не разговаривали даже друг с другом, включалась рация, были слышны мало понятные разговоры, но и в них милиционеры не участвовали.

В отделении Алексея посадили на скамью, с одной стороны которой, свернувшись, спал бомж. Алексей уже потерял ощущение реальности всего происходящего от густого сладковатого запаха, который исходил от него. Вонь забивала ноздри и разъедала мозг. Грязное пальто, ботинки на босу ногу, на оголенных участках кожи подтеки грязи и болячки, содранные, сочащиеся желтой густой жидкостью. Алексей прямо чувствовал, как какой-нибудь сифилис перебирается к нему прямо по доскам скамейки, карабкается по ткани шорт, ползет выше, проникает в рот, нос, уши, выедает глаза. Алексей, побледневший, сидел не в силах шевельнуться, ни живой, ни мертвый, еще секунду и он вскочит заорет, не в силах справиться с паникой.

– Ей, студент, – позвали из соседней комнатки. Алексей подскочил и, преисполненный благодарности, рванул туда.

За столом сидел какой-то человек в обычной одежде, неряшливого вида, с лицом в ссадинах. На столе ничего не было, ни карандашей, ни толстых папок с растрепанными тесемками и надписью «ДЕЛО №», ни лампы, свет которой должен был бы слепить глаза. Не стол следователя, а какая-то школьная парта.

– Что же ты студент по продажным бабам пошел? Неужели тебе не хватает внимания общажных дам?

– Я не…

Как ни испуган был Алексей, он приметил и странную позу, в которой сидел следователь. Не угрожающе нависая над столом, и даже не вальяжно откинувшись назад на спинку стула, а согнувшись, спрятав руки, чуть ли не касаясь поверхности стола подбородком, будто бы его что-то тянуло или удерживало.

– Да, ясно, ясно. Дело молодое, всего хочется попробовать, и триппер и гонорею, – засмеялся визгливо своей шутке странный следователь, – ни одни же учебники и журнальчики почитывать. Ладно, студент, пятьсот рублей, и по рукам.

– Но у меня нет, – в раскаянии пролепетал Алексей.

– Нет? – озадаченно переспросил следователь, взгляд еще мгновение назад полный озорства и веселья, вдруг погас и глаза налились злобой и ненавистью.

– Жмодничаешь!? Нычишь! Ну, достанется нам на двоих одна камера!

Лоснится вспотевшая кожа на шее.

– Кто вы?! – в ужасе лепечет Алексей.

Появляются милиционеры из уазика. Отковывают следователя от стола, куда-то его отводят.

Они спокойно и методично проверили рюкзак Алексея, прощупали всю одежду, просмотрели конспекты, долго вглядывались в его студенческий, а затем вдруг сказали, что он может идти.

– Но как же…

– Что?!

– Нет, ничего, – Алексей быстро запихал свои вещи в рюкзак и ринулся прочь.

Пошел дворами, из одной арки в другую, увидел впереди в просвете между домами оживленную улицу, вышел там же где его и забрали, в конце Старо-Невского проспекта. Почти у самого Московского вокзала.

Алексей посмотрел на вход в здание вокзала. Что-то внутри спросило:

– Может завалиться спать в зале ожидания или камере хранения.

Глянул на Невский, уходящий дальше по прямой за горизонты, потянуло туда.

– В ментовке побывал, до продажной женщины дотрагивался, от грязного бомжа, кто знает, сифилис подцепил. И это все? Приключений достаточно?

Неспешно бредут красавицы, ты в мгновение уже загипнотизирован волнующей пластикой их тел, мимо проезжают, вздрагивая басами из динамиков, дорогие машины, и приостанавливаются, а красавицы, как рыбы – кто-то тянет невидимую леску, бьются и сопротивляются, но не устоять против невероятной незримой силы и очарования мечты о будущем счастливом существовании в достатке и радости, только и надо, что поддаться на уговоры ухоженных наглых мужчин, сесть в машину, поехать в бар-суши, есть роллы из все той же рыбы, а дальше…

Зашумели в голове мысли о дрянной девочке Лене.

Замелькали перед глазами голые ягодицы Кирилла между раскинутыми в стороны её коленями, и отстраненный мутный взгляд её глаз, обращенных на Алексея, стоящего на пороге ее комнаты в общежитии, с букетом полевых цветов, купленным у бабули на пересечении Среднего проспекта и Пятой линии. Лена даже не заметила его тогда, или же просто играла с ним, как кошка с мышкой, когда уже на следующий день, как ни в чем ни бывало, поглаживала его по колену в аудитории на общей лекции, сверкала озорно глазами, была такой близкой и желанной, и вместе с тем, такой чужой, мерзкой, слизкой, вызывающей дрожь от омерзения, сводя его с ума.

Уже прошло несколько месяцев, как он порвал с дрянной девчонкой Леной, но она лезла ему в голову, возвращалась в снах, виделась в толпе, являлась в грезах. Он мечтал, что однажды она приползет на коленях и начнет просить у него прощения, и он простит её, но будет навечно выше её нравственно, в этом будет его власть и сила над ней, она будет боготворить его, ползать у его ног… Но он видел её в коридорах университета, в ней не было и капли раскаяния, она вовсю продолжала жить, словно Алексея, такого замечательного и святого, и вовсе не существовало. И тогда ему становилось очень жалко себя, он был готов расплакаться, огромных усилий ему стоило сдерживаться, чтобы не подбежать к ней, пасть в ноги, и, размазывая слезы, умолять, умолять, умолять…

Алексей шел и дышал, вбирая полной грудью воздух, выдыхал. Таким образом, ему почти всегда удавалось успокоиться. Передышать. И если не мог заснуть – это также был проверенный способ. Так и сейчас. Полегчало. Словно очнулся. Понял, что уже дошагал до Аничкова моста, с его конями и голыми мужиками. Фонтанка двигала сильной жилистой водой, и небо, отражая движение реки, тлело далекими облаками, таял далекий коготок месяца.

Тем временем в Фонтанке кто-то тонул.

Человек в одежде размахивал руками и кричал, Алексей побежал к спуску к реке, уже хотел скидывать с себя одежду, но увидел, что человек перестал вопить, и теперь мылит мылом голову, фыркает и довольно кряхтит. Заметив удивленное и испуганное лицо Алексея, человек замер, потом улыбнулся и крикнул:

– И себя вымою и одежду постираю.

И, правда, он стал мылить одежду, вновь окунаясь и крича какую-то безумную, но радостную песню.

Алексею захотелось закурить, он нервно пощупывал нижнюю губу, стал рыться в своем рюкзаке, но, конечно же, ничего не нашел. Он бросил курить уже месяц как. Однажды утром, проснувшись около двенадцати дня, все никак не мог подняться с кровати, лежал полностью разбитый, уставший от жизни. Хотелось смерти, он чуть не заплакал, как это делал уже не раз с момента разрыва. И ему стало так противно, он словно посмотрел на себя со стороны – жалкое безвольное существо, никакой другой судьбы для которого не подразумевается – только это мнимое существование, изо дня в день размазывание соплей по руке и дальше по жизни. Он вскочил как ошпаренный, решил все поменять, все исправить, первым делом он начал собирать одежду, разбросанную по комнате, грязную, мятую, запихивать все в стиральную машину, набрал воды в ведро, стал мыть полы по всей квартире. Но потом вдруг на него накатила невероятная усталость, сел прямо на пол, чувствовал, как растекается по полу и набухает от разлитой воды. Дополз до кровати. Решил, что в качестве волевого подвига достаточно будет пока только бросить курить. Лежал, страдал, и не курил.

Тут перед Алексеем вынырнул синегубый дядька, широко улыбаясь, со следами размокшего мыла на одежде и голове, стал вылезать на выложенный булыжником скат, с него потоком текла вода, но он словно не замечал, словно это было в порядке вещей, Алексей давно не видел настолько довольную мину, при этом дядька смотрел на Алексея с таким торжеством, словно он только что выиграл спор. Алексею стало ясно, что надо драть когти, чтобы не вляпаться в очередную историю, уже начал подниматься, но дядька тут же спросил:

– Сигаретки не найдется?

– Нет, не курю.

– Может быть тогда трубочку, – и уже оказалось, что будто Алексей спросил сигаретку, а дядька снисходительно хлопает по карманам в поисках.

Он выхватил словно из воздуха трубку, в руках вонзили совершенно сухие спички, трубка без труда раскурилась, сверкая тлеющим табаком, отражающимися огненными искорками в черном взгляде.

Попыхтели по очереди. В тишине.

– Ну, я пойду, – прервал молчание Алексей.

– Иди, ведь всему рано или поздно приходит однажды конец – изрек сосед, с которого, не переставая, текла вода и его от холода уже подбрасывало. Выдержал паузу, Алексей застыл в ожидании момента Истины:

– И у каждой истории есть свое продолжение…

«Псих!» – подумал Алексей.

На что сосед довольно крякнул и подмигнул.

Людей навстречу попадалось все меньше, становилось холоднее. Алексей достал из рюкзака кофту, глянул на свои конспекты – может их сжечь? – согреться мимолетным огнем, лечь на пепел, свернувшись в позе эмбриона, заснуть, замерзнуть, и больше не проснуться. А утром поливальные машины, очищая город от нечистот и отбросов, смоют струями его тело в канализацию.

На башне со странным перекрестием стальных прутьев на манер вигвама, что поднималась за Гостиным двором, на циферблате мнимо застыли стрелки, времени было уже начало четвертого, Алексей не удивился, все расчеты ни к черту, он в это время должен был уже пройти половину пути, но пространство поддавалось сложнее, чем он думал в самом начале. При этом все стало неважным, в голове шумело и он не ощущал пространства, будто находился в каком-то сне, ничему не удивлялся, и ни на что не мог повлиять, даже на скорость своей ходьбы, как и бывает во сне, когда хочешь бежать, но не можешь, потому что мешает одеяло.

Невский проспект это нагромождение достопримечательностей. Памятник стоит на памятнике и подпирает памятник, спасти бы свой разум от этой концентрации величия, не сойти б с ума от благоговения и восторга… Видимо, поэтому на Невском и полно сумасшедших в любое время дня и ночи. По одну сторону Казанский собор, а по другую – надпись PEPSI подпирает небо вместе с куполами Спаса на Крови. Невозможно постоянно думать обо всем этом, идешь и ничего не замечаешь, ничто не будоражит воображения, даже пустующий пьедестал памятника Гоголю, а вот и он сам, стоит на углу Малой Конюшенной у входа в отделение CITY банка, пытается отыскать свою кредитную карточку, но карманы шинели пусты, с острого носа капает.

Алексей прошел до начала Невского, до самого Адмиралтейства, вывернул на Дворцовую площадь, вышел на набережную и встал. Дворцовый мост был разведен. Мимо плыли длинные черные баржи, одна за другой. Алексей сел на скамейку, стал ждать. Он открывал глаза и закрывал. Мост был то сведен, то разведен, на Алексея напало оцепенение, ему хотелось, чтобы все остановилось и замерло, вся его жизнь, плыли только бы нескончаемым потоком эти черные баржи.

– Мальчик, – услышал Алексей рядом знакомый женский голос. Так любила называть его дрянная девочка Лена. Алексей совсем не удивился, увидев её прямо перед собой. Он отстраненно смотрел на нее, не выказывая ни удивления, ни радости, отчего тень недоумения пробежала по её лицу.

– Мальчик пьян? – попробовала пошутить и посмеяться она.

– Нет, – ответил Алексей и стал сонно смотреть, как сводят крылья моста. Небо уже наливалось рассветом, разгорались золотые нити высоких облаков, сияющим крестиком в небе летел самолет. Лена была не одна. Перед глазами Алексея появилось радостное и желтое лицо Кирилла.

– Вот и снова свиделись. Вот так встреча! А ведь от меня газанул, только лови.

– Я на метро опоздал, – зевнул Алексей и отвернулся.

Этот сон ему совершенно не нравился. Он глянул на Лену, на её припухшее от бессонной ночи лицо, на тусклую в утреннем свете косметику и вялые каштановые кудри. Она глядела на Алексея с какой-то отчаянной ласковостью, и по тому, как она посматривает на его кофту, Алексей догадался, что Лене интересна скорее эта теплая, мягкая, с флисовым начесом кофта, чем он сам. Но Алексей не кинулся от этой догадки сразу же снимать кофту, только поправил воротник, от чего сам себе удивился. Откуда у него это равнодушие и спокойствие?

Лена держала дистанцию от Кирилла. По лицу Кирилла было видно, что он измучен её близостью, и этой невозможностью к ней прикоснуться. Пусть он говорил, что его болезнь не заразна, но выглядел он именно как зачумленный, логика и здравый смысл здесь не работали. Алексей заметил, что опять начал дышать осторожно, да и Лена смотрит и дышит в другую сторону. И долго они так пытают друг друга?

– Ты что здесь делаешь? – нашел резонным спросить Алексей.

– Я сбежал. У меня сегодня все же день рождения, – заулыбался Кирилл. И в этой улыбке проскользнула какая-то ненормальная детскость, словно Кириллу исполнилось года три, он может показать это растопыренной пятерней, ждет поощрения взрослых и похвалу.

– Вчера был, – вставила Лена.

Кирилл вздрогнул, и загнанно посмотрел на неё, но она смотрела на воду, на то, как от моста расползались, словно насекомые, легкие прогулочные катера и лодки. Они уже не были похожи на влюбленную парочку, самозабвенно гуляющую белыми ночами по рассветному городу. Лена (это было отчетливо видно) хотела свалить, как можно скорее домой, посматривала на другой берег, на Васильевский остров, где находилась общага. Кирилл же, выглядел так, что словно его приговорили к смерти, к расстрелу, этим утром, или, может быть, следующим, точно никто не знает, но дело решенное.

Но Алексею было все равно, он просто хотел от них уйти, чужое напряжение передавалось ему, ему было не по себе, хотелось, как можно скорее вернуться в свое шагающее одиночество.

– Ладно, – сказал он, – я пойду.

– Куда! – в один голос вскрикнули Лена и Кирилл и переглянулись. Они боялись оставаться наедине друг с другом. Алексей поежился.

– Туда, – махнул он рукой.

– Я с тобой, – заявила торопливо и нервно Лена, – проводишь меня до дома.

Алексей обернулся и посмотрел на застывшего, посеревшего лицом, Кирилла. Утренний ветер трепал большую не по размеру чужую одежду на нем. Какой бедолага ходит сейчас по городу в его пижаме?

– Пока, мой золотой мальчик, – бросила через плечо дрянная девочка Лена.

– Он приехал ко мне в середине ночи, начал нести чушь, что любит меня. Умолял простить за что-то.

– Это гепатит?

– Нет, какое-то отравление, с осложнением на печень, его лечат, но наверняка не вылечат, печень посадил на всю жизнь. Да не в этом суть. Он жалкий. Дай мне свою кофту. Холодно.

Алексей с сожалением стянул кофту. Шел и думал о том, что совсем непонятно, что так привлекало его в этой толстоватой девушке, с желтыми от курева зубами. А она, не переставая, тараторила, но он не вслушивался в смысл, шагал себе по улице Репина, и все раздумывал, как бы так вернуть кофту обратно, чтобы не провожать Лену до общаги, и свернуть сразу на Съездовскую линию, а там дальше к Тучковому мосту.