Текст книги "В половине пятого"

Автор книги: Урсула Кребер Ле Гуин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 4 страниц)

Фотография

Отчищая кухонную раковину, которую она предварительно засыпала отбеливающим порошком и оставила на несколько часов, чтобы вывести пятна застарелой ржавчины, Элла заметила, что та девушка из жилого комплекса разговаривает со Стивеном. Она ополоснула раковину, достала из кухонного ящика, где хранилась всякая всячина, темные очки, слегка протерла их посудным полотенцем, надела и вышла на задний двор.

Стивен пропалывал грядку у забора, а девушка стояла по ту сторону, так что из-за забора торчали только ее голова и плечи. На животе у нее, в сумке-кенгуру, сидел ребенок. Во сне он совсем сполз, и теперь виднелась только его крошечная головка, гладенькая и мягкая, точно спинка котенка. Стивен трудился, как всегда низко опустив голову, и, казалось, не обращал на девушку никакого внимания, но как только Элла вышла на порог, она сразу, еще до того, как захлопнулась затянутая сеткой дверь, услышала, как Стивен говорит:

– …зеленая фасоль.

Девушка, вскинув на нее глаза, воскликнула радостно:

– Ой, здравствуйте, миссис Хоуби! – А Стивен даже головы не поднял, продолжая полоть сорняки.

Элла прошла туда, где еще утром развесила выстиранное белье, и пощупала – не высохло ли. Майки Стивена и ее желтое, не требующее глажки платье были уже сухими, а вот его джинсам стоило еще повисеть; впрочем, она и так это знала и пощупала их исключительно для того, чтобы оправдать свой выход во двор.

– Нет, до чего же у вас сад симпатичный! – сказала девушка.

У них-то перед восьмиквартирным домом, построенным лет десять назад, не было ничего, кроме цемента и гаражей, стоявших на том самом месте, где когда-то у Паннисов в саду цвела огромная жакаранда. Там теперь ребенку даже и поиграть негде. Хотя, пока этот ребенок успеет подрасти, его мать, разумеется, уже съедет оттуда; такие, как она, живущие за счет пособия и талонов на питание, никогда на одном месте подолгу не остаются; эти безработные мужчины и безмужние девицы вечно включают музыку на полную мощность, а по ночам курят травку в своих крошечных душных квартирках.

– Мы со Стивеном в магазине познакомились, – сообщила ей девушка. – На прошлой неделе. Он мне помог донести до дому покупки. Ужасно мило с его стороны! Я ведь была с ребенком, и руки у меня ну просто совсем отваливались.

Стивен усмехнулся, но головы так и не поднял.

– А вы здесь давно живете? – спросила девушка. Элла перевешивала джинсы, чтобы хоть чем-то себя занять, и ответила ей не сразу – только после того, как швы на штанинах полностью совпали.

– Мой брат тут всю жизнь прожил. Это его дом.

– Вот как? Здорово! – сказала девушка. – Надо же, всю жизнь! Просто удивительно! А сколько вам лет, Стивен?

Элла думала, что он не ответит и будет совершенно прав, потому что эта девица явно не знакома с правилами приличий, однако он, помолчав, сообщил:

– …четыре. Сорок четыре.

– Сорок четыре года здесь, на одном месте? Здорово! И дом у вас тоже очень симпатичный.

– Был симпатичный, – сказала Элла. – Когда мы были детьми, здесь в каждом доме жила только одна семья. – Она сказала это подчеркнуто сухо. Впрочем, девушка, следовало признать, держалась очень мило, нос не задирала и вопросы свои задавала непосредственно Стивену, а не обращалась к Элле у него над головой, как это чаще всего и бывает. А то еще, бывает, человек нагнется к нему и орет, будто Стивен совсем глухой, хотя у него только правое ухо слышит неважно.

Стивен встал, старательно отряхнул землю с колен и прошел через лужайку в дом, ногой открыв и закрыв за собой дверь.

Элла присела на узкий цементный откос у прачечной и стала выдирать из травы кустик одуванчика. Этот одуванчик рос здесь уже много лет, его выпалывали, но он каждый раз вырастал снова. Нужно удалить все, даже самые мелкие частички корней одуванчика, если хочешь от него избавиться, а у этого одуванчика корни уходили глубоко под цементный откос.

– Неужели я его чем-то обидела? – спросила девушка, поправляя спящего в сумке-кенгуру ребенка.

– Да нет, – сказала Элла, – он, наверное, просто фотографию ищет, чтобы вам показать. Фотографию этого дома.

– Он у вас правда очень милый, – сказала девица. Голос у нее был низкий и чуть хрипловатый, какой-то надтреснутый, как это порой бывает у детей. В общем, детский голосок. Хотя у взрослых такой голос называется «сексуальным». Но эта девчушка казалась Элле совсем еще ребенком. Дети рожают детей, как говорили в одной телепередаче.

– А вы тоже всегда здесь жили, миссис Хоуби?

Элла ответила не сразу: она трудилась над корнем одуванчика, расшатывая его; потом, сняв темные очки, подняла голову и посмотрела на девушку.

– Мы с мужем держали отель в одном курортном местечке, – сказала она. – Там, в горах, где мамонтовые деревья растут. Над рекой. Это очень старый отель и довольно известный, его еще в девятнадцатом веке, в восьмидесятые годы построили. Мы там двадцать семь лет прожили. Когда умер мой муж, я еще два года сама всем управляла. Но потом умерла моя мать и оставила Стивену этот дом, вот я и решила отойти от дел и переехать сюда, к нему. Он ведь никогда с чужими людьми не жил. И ему пятьдесят четыре года, а вовсе не сорок четыре. Он иногда путается в цифрах.

Девушка слушала ее очень внимательно. Потом спросила:

– Неужели вам пришлось продать тот старинный отель? Или он по-прежнему ваш?

– Нет, я его продала, – сказала Элла.

– А какой он был?

– Обычная сельская гостиница, только довольно большая. Двадцать шесть номеров. Высокие потолки. Просторная столовая с террасой и видом на реку. Кухню, разумеется, пришлось модернизировать, а водопровод и канализацию полностью переделать. В прежние времена на севере было много таких гостиниц. Элегантных. Тогда мотели еще не появились. Люди приезжали к нам на неделю, а то и на месяц. А некоторые, с семьей или поодиночке, проводили у нас каждое лето. Или каждую осень в течение многих лет приезжали. И перед отъездом обязательно резервировали номер на следующий год. Мы также могли предложить своим постояльцам отличную рыбалку на реке – у нас там водилось много форели – и прогулки в горы, пешие или верхом. Наша гостиница называлась «На старой реке». О ней даже в нескольких книгах упоминается. А нынешние владельцы называют ее «постель и завтрак». – Элла подкопалась пальцами под самый корень одуванчика, уходивший глубоко в темную землю, и дернула. Корень, естественно, оборвался. Эх, надо было взять тяпку или совок!

– Как это, наверное, замечательно, – сказала девушка, – быть хозяевами такого отеля! – Элла могла бы рассказать ей, что за четверть века у них не было ни дня отпуска, что этот отель выпил из нее все соки, что именно он в итоге и убил Билла – взял да и сожрал за просто так обе их жизни; что он был заложен-перезаложен, а денег, которые она получила за «постель и завтрак», не хватало даже на то, чтобы скромно прожить здесь. Но поскольку у девушки от восторга то ли голос сорвался, то ли дыхание перехватило, как если бы она вдруг увидела перед собой опушку заповедного леса и сам старый отель среди лужаек над рекой – каким, точно издалека, вспоминался он и самой Элле, старинное, благородное, прекрасное здание, – она сказала лишь: «О, это тяжкий труд!» – но при этом все же слегка улыбнулась.

Стивен наконец вышел из дома и устремился к ним через лужайку; на девушку он почти не смотрел; один раз быстро на нее глянул и тут же снова уставился на ту фотографию в рамке, которую держал в руке. На снимке были запечатлены их родители на крыльце этого самого дома в тот год, когда они его купили, Элла в платьице с передничком, усевшаяся на верхнюю ступеньку крыльца, и Стивен в детской коляске, совсем еще малыш. Девушка взяла фотографию и довольно долго ее рассматривала.

– Это мама. Это папа. Это Элла. А это я – в раннем детстве, – с тихим смехом пояснил Стивен.

Девушка тоже рассмеялась, потом вдруг хлюпнула носом и, не скрываясь, вытерла нос и глаза.

– Господи, а эти деревья-то здесь какие еще маленькие! – воскликнула она. – Вы с тех пор, наверно, немало сил на этот сад положили. – Она, осторожно протянув руку над изгородью, передала фотографию Стивену. – Спасибо большое, что вы этот снимок мне показали. – Ее негромкий хрипловатый голосок прозвучал так печально, что Элла отвернулась и снова принялась, ломая ногти, копаться в земле, тщетно пытаясь отыскать оборвавшийся корень одуванчика, и копалась до тех пор, пока девушка не ушла, потому что больше нечего было добавить к тому, что она уже ей рассказала.

История

Энн сидела, выпрямив спину, на выкрашенном белой краской железном стуле, стоявшем на вымощенной плиткой терраске за домом. Она была в белом платье и босиком. Старые, выше крыши, кусты лобелии у нее за спиной бурно цвели. У противоположного края террасы, выходившего на лужайку, сидел среди раскиданных пластмассовых игрушек ее сынишка. Элла время от времени посматривала на них в кухонное окошко сквозь щели между желтыми металлическими пластинками жалюзи; горячие полуденные лучи солнца, просачиваясь внутрь, заставляли стены и низкий потолок кухни светиться медовым светом, как светится зажженная свеча из пчелиного воска. Тодд двигал игрушки туда-сюда, но никакого смысла в этих перестановках Элла не видела; ей казалось, что эти предметы совсем друг другу не подходят. К тому же, беря в руки ту или иную игрушку, мальчик ничего не говорил и никаких историй не выдумывал. Вот, бросив фигурку какого-то животного, он взял в руки сорванный цветок одуванчика, потом и его тоже бросил. Время от времени, правда, он то ли что-то монотонно напевал, то ли просто гудел, но так громко, что Элла слышала эти звуки вполне отчетливо; он как бы ритмично вздыхал через нос «ан-хан, ан-хан, хан…» и, напевая эту гортанную песенку, раскачивался из стороны в сторону или слегка подпрыгивал на месте, и тогда его лицо, наполовину скрытое толстыми стеклами очков, светлело и становилось по-детски безмятежным. Он вообще был очень симпатичным ребенком.

А его мать, Энн, казалась сейчас просто красавицей – в солнечном свете ее бледная, чуть влажная кожа так и светилась, а темные волосы, волной падавшие на плечи, блестели, четко выделяясь на фоне тенистых кустов и маленьких бледных кремовых цветов лобелии. Господи, ну кто мог подумать, что она станет такой красавицей? Когда она была девочкой, Элла считала ее внешность довольно заурядной. Она тогда старалась сдержанно относиться к внучке, не искала в ней признаков возможной красоты, понимая, что если эта красота действительно начнет проявлять себя, то ей, Элле, девочку, скорее всего, долго не придется видеть. Стивен и Мэри редко приезжали к ней на Запад, а после развода Мэри и вовсе запретила девочке ездить одной. Так что могло пройти года три или четыре, прежде чем Энн разрешили бы приехать к бабушке. А ведь внуки куда быстрее становятся взрослыми, чем собственные дети.

Стивен-то в детстве был очень хорошеньким! Люди даже останавливали ее на улице, чтобы полюбоваться мальчиком, когда он в своей сине-белой матроске ехал в прогулочной коляске или шел с нею за ручку к старому рынку. Его голубые глазки так ярко светились, а голова вся была в веселых белокурых кудряшках. А тот невинный, полный бесконечного доверия взгляд, какой иногда бывает у маленьких мальчиков, он сохранял еще очень долго, чуть ли не до двадцати лет. А какие истории сочинял Стивен уже в возрасте Тодда! Порой он начинал рассказывать такую историю утром и до позднего вечера продолжал что-то бормотать, пока она не выходила из себя, а он тогда забирался куда-нибудь под стол и все рассказывал свою бесконечную сагу о Лесном Псе и об этой – как ее? – Панче. Эту Панчу, как и многих других персонажей своих историй, он выдумал сам. У них тогда и телевизора-то не было. Да и таких ярких пластмассовых игрушек – солдатиков, танков, всяких чудовищ – тоже. Пока они жили на ранчо, Стивену даже играть было не с кем; разве что Ширли иногда привозила на денек своих девочек. Вот он и выдумывал себе героев, с которыми случались бесконечные приключения и в которых Элла все время путалась, и преспокойно играл с игрушечными машинками и всякими деревяшками, отходами с лесопилки, заменявшими ему кубики, или со старой катушкой от ниток, такой большой, деревянной, как делали раньше, или с допотопными деревянными прищепками для белья. И пока он играл, она постоянно слышала его негромкий, по-детски хрипловатый голосок, монотонно приговаривавший: «И вот они пошли туда… бур-бур-бур… и ждали там, а потом все вместе отправились в другое место… бур-бур-бур… А когда дорога кончилась, они упали с нее, и все падали вниз, вниз, вниз, вниз, и кричали: помогите, помогите, где же Панча?» И так далее, и тому подобное. Он не умолкал даже поздно вечером, уже улегшись в кроватку.

– Стивен?

– Что, мам?

– Закрой-ка рот и спи!

– Но я же сплю, мам! – Искреннее негодование. Ей с трудом удавалось подавить смех. Она на цыпочках выходила за дверь, и через минуту в комнате вновь слышался его шепот: «И тогда они сказали: давайте пойдем… пойдем… к озеру. И там по озеру плыла та лодка, и когда Лесной Пес начал тонуть, шлепать по воде руками, плескаться, кричать: помогите, помогите, где же Панча? Я – Лесной Пес, я здесь, я тону…» Затем наконец она слышала негромкий зевок. И наступала тишина.

Куда все это ушло? Что с ним сталось? Тот смешной маленький мальчик, который обо всем на свете рассказывал свои собственные истории, ничего не понял бы из рассказа о руководителе телефонной компании, недавно женившегося в третий раз, чья единственная дочь – от первого брака – сидела сейчас на белом стуле и смотрела, как ее единственный сын, рожденный вообще вне брака, качается взад-вперед, монотонно напевая песенку собственного сочинения, состоящую из одного лишь гортанного слога.

– Энн, – спросила Элла, раздвигая жалюзи, – тебе диетическую колу или лимонад?

– Лимонад, бабуля.

Что из всего этого получилось? – вновь спросила она себя, доставая из холодильника лед, а из буфета стаканы. Почему та история оказалась лишена всякого смысла? Ведь она когда-то возлагала на Стивена такие надежды, так уверена была, что он непременно совершит в жизни нечто достойное, благородное. Ни словечка по-людски – разумеется, глупо было ожидать счастливого конца. Может, лучше было бы ей быть такой, как Энн? Бедная девочка! У нее-то и вовсе никаких надежд нет перед лицом самой жестокой реальности, как нет и гордости… «Он никогда не будет полностью самодостаточным, но уровень его зависимости от других людей можно значительно снизить…» Может, было бы лучше, честнее рассказывать только очень короткие истории, вроде этой? Но неужели все прочие истории оказались ложью, романтическим вымыслом?

Элла поставила два высоких стакана и пластмассовую чашечку на поднос, положила лед, налила лимонад и тут же, негодующе цокая языком и сердясь на себя, вынула лед из чашечки Тодда и подлила туда лимонада. Рядом с чашечкой она положила четыре печеньица в виде фигурок животных и понесла поднос в сад, ногой привычно открыв и закрыв за собой затянутую сеткой дверь. Энн тут же вскочила, взяла у нее из рук поднос и поставила его на шаткий железный столик. Завитушки, украшавшие столешницу, за долгие годы после многократных перекрашиваний напрочь забила белая эмалевая краска, но ржавчина кое-где все же проглядывала.

– Можно кое-кому взять печенье? – тихонько спросила Элла.

– Да, конечно, – сказала Энн. – Конечно! Тодд! Посмотри-ка, что у нас тут? Посмотри, что тебе бабушка принесла!

Маленькие очки с толстыми стеклами растерянно поворачивались из стороны в сторону. Мальчик встал и подошел к столу.

– Подойди ближе, Тодд. Бабушка даст тебе вкусное печенье, – строго сказала ему молодая мать, отчетливо выговаривая каждое слово.

Ребенок продолжал стоять неподвижно.

Элла взяла одно печеньице.

– Вот, возьми-ка, милый, – сказала она. – Это, по-моему, тигр. Вот идет тигр, он идет прямо к тебе. – Вкусный «тигр» проследовал через весь поднос, перепрыгнул через бортик и добрался до края стола. Элла, правда, не была полностью уверена, что ее четырехлетний внук следит за передвижениями «тигра».

– Возьми печенье, Тодд, – сказала ему мать.

Ребенок медленно поднял руку и протянул ее к столу ладонью кверху.

– Прыг! – сказала Элла, и «тигр» прыгнул прямо мальчику на ладошку.

Тодд посмотрел на «тигра», потом на мать.

– Съешь его, Тодд. Это очень вкусно.

Ребенок стоял неподвижно, держа на ладошке печенье. Потом посмотрел на него и сказал:

– Прыг.

– Правильно! Он прыгнул! Прямо к Тодди! – сказала Элла, чувствуя, как к глазам подступают слезы. Потом взяла еще одно печеньице, в виде свинки, и свинка тоже пропутешествовала через весь поднос к краю стола. – А это у нас свинка. Она тоже умеет прыгать, Тодди. Прыг! Ты хочешь, чтобы она прыгнула?

– Прыг! – сказал ребенок.

И это было лучше всякой истории.

– Прыг! – сказала его прабабушка.