355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Умберто Эко » Маятник Фуко » Текст книги (страница 13)
Маятник Фуко
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 14:41

Текст книги "Маятник Фуко"


Автор книги: Умберто Эко



сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 50 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

ХЕСЕД

23

Аналогия противоположных есть взаимоотношение света к тени, пика к бездне, полного к пустому. Аллегория, матерь любых догм, есть замена отпечатка – следом, действительности – тенью; она есть ложь истинности и истинность лжи.

Элифас Леви, Догма высокой магии.
/Eliphas Levi, Dogme de la haute magie, Paris, Bailire, 1856, XXII, 22/

Я попал в Бразилию из любви к Ампаро и остался из любви к стране.

Я никогда не понимал, почему эта дочь потомков голландцев, которые поселились в Ресифи и смешались с индейцами и суданскими неграми, девушка с лицом жительницы Ямайки и манерами парижанки носила испанское имя. Я никогда не мог осилить бразильские имена. Их не найдешь в ономастических словарях, и существуют они только в Бразилии.

Ампаро говорила, что в их полушарии, когда вода всасывается в водослив раковины, струя, образующая воронку, вращается не в ту сторону, как у нас.

Я не мог проверить, так ли это на самом деле. Не только потому, что в нашем полушарии никому и в голову не взбредет следить, в каком направлении завихряется вода, стекаемая в умывальник, но и потому, что после моих различных опытов в Бразилии я осознал, что это очень трудно заметить. Всасывание происходит слишком быстро, чтобы можно было уследить за ним, а его направление зависит, наверное, от силы и наклона струи, формы умывальника или ванны. И потом, если бы это было правдой, то что происходило бы тогда на экваторе? Вода лилась бы, вероятно, прямо вниз, не завихриваясь, или не текла бы совсем?

В те времена я решил не драматизировать эту проблему, но в субботу вечером, в перископе, мне поверилось, что все действительно зависит от теллурических глубинных токов и что Маятник бережет именно этот секрет. Ампаро была непреклонна в своей вере. «Неважно, каков будет результат опыта, – говорила она, – речь идет об идеальном законе, который можно проверить в идеальных условиях, то есть не проверить нигде. Но факт остается – закон правдив». В Милане Ампаро привлекала своей разочарованностью. В Бразилии же, ощущая праистоки родной земли, она стала какой-то недосягаемой, экстравагантной, способной к подкожному рационализму. Я чувствовал, что ею владеют древние страсти, но она всегда обуздывала их, патетическая в своем аскетизме, принуждавшем ее отказываться от соблазнов.

Я оценивал яркую противоречивость ее натуры, наблюдая за дискуссиями с товарищами. Собрания проходили в бедно обставленных домах, украшениями в которых служили пара плакатов, множество предметов народного творчества, портреты Ленина, северо-восточная терракота, которую обожали cangaceiro, или индейские фетиши. Я прибыл в Бразилию в смутное с точки зрения политики время, и, имея богатый опыт, приобретенный в своей стране, решил держаться в стороне от идеологии, особенно там, где ее не понимал. Речи товарищей Ампаро только усилили мое чувство неуверенности, хотя и открыли новые просторы для интересов. Естественно, они все были марксистами и, на первый взгляд, говорили почти как все европейские марксисты, но на самом деле речь шла об иных вещах; во время какой-нибудь дискуссии о борьбе классов они вдруг начинали рассуждать о «бразильском каннибализме» или о революционной роли афро-американских культов.

Итак, слушая речи о культах, я пришел к убеждению, что здесь даже идеологическое движение идет в обратном направлении. Они обрисовали мне в общих чертах панораму внутренних маятниковых миграций, когда обездоленные с севера направлялись на промышленный юг, становились люмпен-пролетариатом в огромных метрополиях, задыхающихся в облаках смога, потом, потеряв всякую надежду, возвращались на север, чтобы через год снова предпринять побег на юг; но во время этих колебаний многих из них всасывали в себя большие города и, поглощаемые многочисленными автохтонными церквами, они отдавались сеансам спиритизма, взыванию к африканским божествам… И здесь товарищи Ампаро расходились во мнениях: для одних культы были возвращением к корням, противостоянием миру белых, для других – наркотиком, при помощи которого господствующий класс укрощал огромный революционный потенциал, еще для кого-то это было горнилом, в котором белые, индейцы и негры расплавлялись, обретая смутные перспективы и неясную судьбу. Ампаро верила, что религия (и особенно псевдотуземные культы) всегда была опиумом для народов. Позже, когда я держал ее за талию в Школе Самбы, пристраиваясь к серпантину танцующих, которые чертили синусоиды в невыносимом ритме барабанов, для меня стало очевидным, что она примыкала к этому миру всем своим естеством – мышцами живота, сердцем, головой, ноздрями… А потом мы выходили, и каждый раз она первая с сарказмом и горечью препарировала глубокую оргиастическую набожность, медленное, неделя за неделей, месяц за месяцем, сгорание в ритуале карнавала. «Это те же племенные и шаманские нравы, – говорила она с революционной ненавистью – как и в футболе, когда проигрывающие расходуют энергию, которая пригодилась бы им для борьбы, подавляют чувство мятежа, чтобы применить заклинания и колдовство, вымаливая у богов всех возможных миров смерть для защитника противников, забывая о власти, которая доброжелательно наблюдает за их исступлением и энтузиазмом, и добровольно обрекая себя на жизнь в мире иллюзий».

Постепенно у меня исчезло ощущение различия. В этой вселенной лиц, несущих на себе отпечаток столетней истории неконтролируемой гибридизации, я привыкал не различать расы. Я отказался определять, чем отличается прогресс от бунта или – как говорили товарищи Ампаро – от заговора капитала. Разве мог я думать по-прежнему как европеец, когда узнавал, что надежды крайних левых поддерживает некий епископ Нордеста, подозреваемый в том, что в молодости симпатизировал фашистам; а сейчас он с неутомимой верой высоко возносит факел восстания, ставя все с ног на голову, чем повергает в ужас Ватикан и барракуд с Уолл Стрит, подогревая ликующий атеизм пролетарских мистиков, покоренных грозным и очень добрым ликом Богоматери, которая, одолеваемая семью скорбями, наблюдала страдания своего народа.

Однажды утром, побывав с Ампаро на ее любимом семинаре по классовой структуре люмпен-пролетариата, мы отправились на машине в сторону взморья. На пляже тут и там виднелись подношения, свечки, ритуальные белые корзины. Ампаро сказала, что это подарки Иеманже, матери вод. Машину мы остановили. Ампаро медленно подошла к кромке прибоя. Я спросил, верит ли она во все это. Она огрызнулась, что верить в это невозможно. Потом добавила: «Бабушка водила меня сюда на пляж и просила богиню вырастить меня красивой, умной и счастливой. Какой это ваш философ рассуждал о черных кошках, коралловых рожках, в смысле „это неверно, но я верю“? Ну так вот: лично я в это не верю – но это верно».

Тогда-то я и решил подэкономить на зарплатах и попытаться съездить в Баию.

Именно в то время, и я это знаю точно, меня начало убаюкивать ощущение сходства: все имеет таинственные аналогии со всем.

Возвратясь в Европу, я трансформировал эту метафизику в механику и поэтому попал в западню, из которой и сегодня не нахожу выхода. Но тогда я действовал в потемках, где различия стирались. Как и подобает расисту, я думал, что верования других могут превратить сильного человека в кроткого мечтателя.

Я изучил чужие ритмы, способы релаксации тела и ума. Я осмыслил все это в тот вечер в перископе: чтобы бороться с мурашками в конечностях, я двигал ими так, словно стучал в агогон. «Подумай только, – говорил я себе, – чтобы освободиться от власти неведомого, чтобы доказать себе, что не веришь в него, ты принимаешь его очарование». Как атеист, который видит ночью дьявола и рассуждает так: дьявола, конечно же, не существует, это только иллюзия, порожденная возбужденным сознанием, или, возможно, расстройством пищеварения, но дьявол не знает этого, ведь он верит в свою теологию наизнанку. Что могло в нем, таком убежденном в своем существовании, вызвать страх? Вы креститесь, и он, наивный, исчезает во вспышке серы.

Со мной произошло то же, что и с одним умником-этнологом, который в течение многих лет изучал каннибализм и, бросая вызов тупоумию белых, рассказывал всем, что человеческое мясо имеет изысканный вкус. Безответственное высказывание, так как никто не сможет продегустировать это мясо. Но в конце концов кто-то, жаждущий правды, захочет проверить это на нем самом. А когда его сожрут кусок за куском, он уже не узнает, кто прав, – остается лишь слабая надежда на то, что все пройдет в соответствии с ритуалом, чтобы как минимум оправдать собственную смерть. Так же и я в тот вечер должен был поверить, что План подлинный, в противном случае в течение последних двух лет я был бы всемогущим творцом злобного кошмара. Лучше бы кошмар оказался действительностью: если вещь настоящая, то она настоящая, и ничего с этим не поделаешь.

24

Sa uvez la faible Aischa dee vertiges de Nahash, sauvez la plaintive

Heva des mirages de la sensibilite, et que les Kherubs me gardent.[57]57
  Спасите слабую Айшу от головокружения Нахаша, спасите жалостную Хеву от миражей чувствительности, и пусть хранят меня Херувимы (франц.)


[Закрыть]

Жозефен Пеладан, Как становятся феями
/Josephin Peladan, Comment on devient Fie Paris, Chamuel, 1893, p XIII/

Пока я блуждал в сумрачном лесу подобий, получилось письмо от Бельбо.

Дорогой Казобон,

я не знал вплоть до вчерашнего дня, что Вы в Бразилии, я как-то потерялвас из виду и даже не знал, что Вы защитились (мои поздравления), хорошо, что ваши друзья в «Пиладе» смогли дать Ваш адрес. Я считаю, что следуетпоставить Вас в известность о некоторых новостях, касающихся дурацкойистории с полковником Арденти. Прошло уже больше двух лет, если не ошибаюсь, но все равно мне хочется еще раз попросить у Вас прощения за то, что, неподумав, припутал Вас к этому делу.

Я почти забыл об этом злосчастном эпизоде, но две недели назад ясовершал прогулку по Монтефельтро и, в частности, побывал замке Святого Лео. В восемнадцатом веке, кажется, это было папское владение, в общем папаименно туда сослал Калиостро, заточив его в камеру без двери (туда попадали, в первый и единственный раз, через люк в потолке) и с окошком, сквозькоторое приговоренный мог видеть только две приходские церкви. Там на нарах, где Калиостро спал и умер, я увидел букет роз и мне объяснили, что у него досих пор масса поклонников, паломничающих по калиостровеким местам. Самыенастырные из пилигримов – члены «Пикатрикса», тот миланский кружок соспециализацией по мистериософии, выпускающий, в частности, журнал, которыйназывается – оцените фантазию – «Пикатрикс».

Так как я любопытен и досуж, по прибытии в Милан я приобрел номер этогосамого «Пикатрикса», из которого почерпнул, что через несколько дней у нихнамечалось собрание, гвоздем которого по программе было пришествие духаКалиостро. Я пошел посмотреть.

Штаб-квартира имеет следующий вид. Сплошные транспаранты скаббалистическими знаками, куча сычей, филинов, ибисов и скарабеев, а такжесомнительных восточных божеств. В глубине виднеется трибуна, на просцениуме – горящие факелы, вместо подставок неотесанные поленья, в самом концеалтарь, на алтаре треугольной формы покров и статуэтки Озириса и Изиды. Вокруг расставлены: Анубис,[58]58
  Египетское божество, покровитель умерших, часто изображался в виде человека с головой собаки или шакала.


[Закрыть]
бюст Калиостро (я так думаю; кого жееще?), позолоченная мумия марки «Хеопс», два пятисвечных канделябра, гонг, подпертый двумя переплетенными аспидами, столик, на столике платок сиероглифами, а на нем – пюпитр. Еще там были две короны, две треноги, чемоданного вида саркофаг, трон, кресло под семнадцатый век, четыреразрозненных стула – в общем, гостиная Робин Гуда. Свечи, свечонки, свечуги, сплошное пылание, понятное дело, интеллекта.

Выходят на сцену семь отроков в подрясниках цвета ясного, жара алого – цвета красного, следом за ними главный заклинатель, который в то же времяисполняет обязанности заведующего «Пикатриксом» и имеет трогательную фамилиюБрамбилла, общую для большинства миланских булочников. Мотая по полу розовойс прозеленью мантией, Брамбилла выводит за собою звезду программы: девицу-медиума.

Выйдя, Брамбилла увенчал сам себя тройною короной с полумесяцем, вытащил ритуальный меч, начертал на просцениуме магические фигуры, адресовался к каким-то ангельским духам, кончающимся на «эль», что сразунапомнило мне псевдосемитскую абракадабру в полковничьем – если помните – послании Ингольфа. Но потом я об этом забыл, потому что затевалось нечтоневероятное, микрофоны, стоявшие на подмостках, подключили к синтонизатору, чтобы перехватывать звуковые волны, блуждающие в пространстве. Оператор, ксожалению, справлялся неважно, и в динамиках сначала был слышен джаз, апотом «Радио Москвы». Брамбилла раскрыл свой саркокофр, вытащил оттуда «гримуар»,[59]59
  Черная книга, используемая для заклинаний.


[Закрыть]
саблю и кадило и завыл «Приидет царствие», да так, что «РадиоМосквы» действительно заглохло, хотя потом, в самый драматический момент, оно бабахнуло снова, причем хором веселых казаков, знаете, которые стригутзадницами по земле. Брамбилла нашел в своей книге заклинание «КлючСоломонов», поджег пергамент на треноге, слава богу, обошлось без пожара, покричал еще каких-то божеств из храма Карнака, упрашивая, чтоб онивосставили его на кубический камень Есода, а потом стал домогаться какого-тоТоварища 39, и чувствуется, что этот товарищ хорошо знаком всейсобравшейся публике, потому что по рядам прошло рыданье. Одна слушательницавпала в транс и закатила глаза, торчали белки. «Врача, – закричали, – врача». Брамбилла тогда обращается к Высокому Могуществу Пентакулов, идевица, которую тем временем посадили в лжесемнадцативечное кресло, начинаеттрястись, подскакивать, Брамбилла наседает на нее с воплями, требуя выходана связь, точнее, требуя связи от Товарища 39, который, как к тому времени ядогадался, не кто иной как сам Калиостро.

И тут-то начинается неприятная часть рассказа. Девица в самом жалкомвиде, она, скорее всего, действительно страдает, с нее льет пот, она рычит, корчится, корячится и изрыгает какие-то несвязанные выкрики – не то храм, нето врата, открыть, создать пучину силы, взойти на Великую Пирамиду,Брамбилла клубится по сцене, жонглирует гонгом и зычно кличет Изиду, явзираю на все это, и вдруг девица, на переходе от бульканья к реву, выдаетна-гора шесть печатей, сто двадцать лет ожидания и тридцать шесть неведомых.

То есть никакого сомнения быть не может. Она имела в виду эаписку изПровэна. Я так и замер. Но в это время девица выдохлась, рухнула как куль,Брамбилла успокаивал ее, поглаживая виски, благословлял собравшихся своимкадилом и говорил, что собрание окончено.

Отчасти от неожиданности, отчасти от любопытства, я приближаюсь кдевице, которая тем временем пришла в себя и уже надела потертый макинтош. Итут меня кто-то берет под локоть. Поворачиваюсь – комиссар Де Анджелис. Говорит мне оставить девицу в покое, от нас она не убежит. А мнепредлагается пройти с ним, выпить кофе. Я бреду за ним, ощущаю, что менявзяли с поличным. В баре он меня спрашивает, что я делал там и почему хотелговорить с девицей. Я негодую, говорю, что у нас еще пока не тоталитаризм ия могу ходить куда угодно и разговаривать с кем угодно. Комиссар извиняетсяи объясняет: в расследовании дела полковника у них полный штиль, но онипопробовали понять, чем он занимался первые два дня в Милане. Через год, вообразите себе, благодаря счастливейшему совпадению показаний, обнаружилось, что кто-то видел, как Арденти выходил из штаб-квартирыПикатрикса с этой вот девицей. С другой стороны, дама представляет собойинтерес и для отдела борьбы с наркобандами, как сожительница одного из их «героев».

Ну, я сказал ему, что забрел на этот шабаш совершенно случайно, но былудивлен, услышав от этой девушки одну фразу о шести печатях, которую в своевремя произносил и полковник. Он заметил, что довольно интересно, что черездва года я так детально помню фразы, которые произносил полковник, а тогда, на следующий день после встречи, мог припомнить только невнятный разговор осокровищах тамплиеров. Я сказал ему на это, что именно о сокровищахполковник и произнес эту фразу и что сокровище это скрыто что-то вроде подшестью печатями, и что в тот момент мне не показалась эта информация ценнойдля полиции, учитывая, что все сокровища запечатываются шестью печатями изолотыми скарабеями. Комиссар мне на это говорит, вот именно, не понимаюпочему вас настолько поразили слова медиума, если на всех сокровищахприпечатывают по шесть скарабеев. Тут я протестую против тона и говорю, чтоперед ним не рецидивист и ранее не судимый, и вообще хотелось бы понять…Он меняет тон, с широкой улыбкой начинает делиться соображениями. По егомнению, не странно, что Арденти подучивал девушку говорить именно это, он, видимо, хотел ее использовать как средство связи в поисках своих астральныхконтактов. Такая бесноватая – будто простая губка, фотографическаяпластинка, ее подсознание больше всего похоже на луна-парк, товарищи из «Пикатрикса» промывают ей мозги каждый божий день, и не удивительно, что всостоянии транса – а в транс она действительно впадает по-настоящему, у неес психикой большие проблемы – ей припоминаются какие-то речи, которые онаслышала в давнишние времена.

Казалось бы, хорошо, да только через два дня Де Анджелис появляется уменя в конторе и говорит мне: вы подумайте только, он пошел вчера проведатьэту девицу, а ее дома нет. Он спрашивает у соседей, никто ее не видел свечера накануне, приблизительно со времени выступления. Комиссарвстопорщивается, чует неладное, ломает дверь в квартиру, там все вверхтормашками, простыни на полу, подушки в коридоре, повсюду мятые газеты, ящики выкинуты. Исчезла и она, и ее сутенер – содержатель – сожитель или какхотите называйте.

Он говорит, что если я хоть что-нибудь знаю, лучше, если я заговорюнемедленно, потому что довольно странно, что девица испарилась, и причинэтому может быть, по его мнению, две: либо стало заметно, что комиссар ДеАнджелис ею интересуется, либо кто-то увидел, что доктор Якопо Бельбо хочетс ней поговорить. А это значит, что все рассказанное ею в трансе, неисключено, имеет достаточно серьезную подоплеку, и, возможно, даже сами Они,Те, непонятно кто, прежде не отдавали себе отчета в том, что девицанастолько информирована. «Вообразите кстати, что какому-либо моему коллегезападает в голову, что укокошили ее вы, – добавляет Де Анджелис с ласковойулыбкой. – И вы убедитесь, что лучше нам с вами маршировать в ногу». Тутмое терпение начало лопаться. Бог свидетель, что это со мной бывает не такуж часто, но я, видимо, дал это почувствовать и заодно спросил полковника, скакой стати человек, которого не оказывается дома, непременно должен бытькем-то убит, неважно, мною или не мною. Тот в ответ спросил, а помню ли яэпизод с трупом полковника. Я на это сказал, что убил я ее или похитил, нопроизошло это тогда, когда я находился в его обществе. Он сказал, чтостранно, что я так хорошо знаю, когда это произош ло, и что в любом случавон наблюдал меня только до полуночи, а что случилось потом, ночью – за этоон не отвечает. Я его спросил, всерьез ли он говорит всю эту нелепицу. Онменя спросил, читал ли я в своей жизни когда-нибудь детективы. И знаю ли я, соответственно, что полиция должна подозревать всех и любого, у кого неимеется на данный случай алиби блистательного, как Хиросима. Что онпредлагает свою голову для пересадки сию же самую минуту, если я способенпредоставить алиби на период с полуночи того вечера до следующего утра.

Что мне сказать вам, Казобон. Может быть, лучше было бы выложить емувсе. Но в нашей деревне любят стоять на своем, а давать задний ход не любят.

Я пишу Вам потому, что точно так же, как я отыскал Ваш адрес, способенотыскать его и комиссар. Если он захочет связаться с Вами, Вы как минимумбудете знать, какой линии придерживался я. Но так как эта линия мне кажетсяне самой лучшей, если Вы считаете для себя возможным, расскажите ему все. Мне очень совестно, простите за откровенность. Я чувствую себя замешаннымсам не знаю в чем, и ищу любого оправдания, хотя бы в минимальной степенидостойного, и не нахожу. Наверное, действительно сказываются геныдеревенских предков. Упрямцы и тупицы. Мерзкий народ.

Вся новелла кажется мне – как говорил знакомый доктор из Вены – unhelmlich.[60]60
  Unheimlich – тревожащий (термин Фрейда) (немецк.).


[Закрыть]

Ваш Якопо Бельбо
25

… и все причастные тайн, многочисленные, преданные, объединенные: иезуитизм, магнетизм, мартинизм, философия камня, сомнамбулизм, эклектизм – все родилось от них.

Ш.-Л. Каде-Гассикур, Гробница Жака де Моле
/C.-L. Cadet-Gassicourt, Le tombeau de Jacques de Molay, Paris, Desenne, 1797, p. 91/

Письмо обеспокоило меня. Не из-за того, что меня мог бы начать разыскивать Де Анджелис, тоже мне опасность, на другом полушарии, а из каких-то других, более неуловимых причин. Тогда я решил: вероятно, из-за того, что оно рывком возвращало меня в ту жизнь, которую я оставил. Теперь-то я знаю, что смутила меня очередная цепочка совпадений, подозрение на аналогию. Инстинктивная реакция была – раздражение: все тот же Бельбо, все с теми же комплексами. Я решил вытеснить это из памяти и Ампаро ничего не рассказал.

Хорошо, что пришло второе письмо через два дня, в котором Бельбо меня успокаивал.

История с бесноватой обрела рациональное объяснение. Один осведомитель известил полицию о том, что любовник девчонки оказался в эпицентре неприятной разборки по поводу партии наркотиков, которую он распродал в розницу вместо того, чтобы передать честному оптовику, оплатившему все авансом. Таких штук у них очень не любят. Так что они просто уносили ноги.

Копаясь в газетах и журналах, разбросанных у них по квартире, Де Анджелис нашел кое-какие «Пикатриксы» с жирными красными подчеркиваниями. В одном месте речь шла о сокровищах тамплиеров, в другом о розенкрейцерах, которые жили не то в замке, не то в пещере, как бы то ни было, там была надпись POST 120 ANNOS РАТЕВО[61]61
  Явлюсь через 120 лет (лат.).


[Закрыть]
и об этой компании говорилось, что они – «тридцать шесть незаметных». Таким образом, у Де Анджелиса больше не было вопросов. Бесноватую подпитывали этой литературой (кстати, ею же питался и наш полковник), чтобы она бормотала это и подобное, когда впадала в транс. Расследование закрывалось и передавалось в отдел наркобанд.

Письмо Бельбо прямо дышало облегчением. Гипотеза Де Анджелиса выглядела наиболее экономичной.

В тот вечер в перископе я говорил себе, что, возможно, все произошло абсолютно иначе: медиум действительно процитировала несколько фраз, услышанных из уст Арденти, но речь шла о том, о чем журналы никогда не писали и о чем никто не должен был знать. В среде «Пикатрикса» был кто-то, заставивший замолчать полковника, убрав его; этот кто-то заметил, что Бельбо хотел поговорить с медиумом, и устранил девушку. Затем, чтобы направить расследование по ложному пути, он убрал также ее любовника и внушил наводчику версию о побеге.

Это просто при условии, что существовал План. Но был ли он на самом деле, если мы сами его изобрели, причем гораздо позже? Возможно ли, чтобы реальность не только превзошла вымысел, но и опередила его, иначе говоря, бежала впереди и исправляла ошибки, которые вымысел еще допустит.

И все же тогда, в Бразилии, это письмо вызвало у меня совсем другие мысли. Снова я остро ощутил, что всякая вещь имеет сходство с некоей другой. Я думал о путешествии в Баию и посвятил полдня посещению книжных магазинов, магазинов с предметами культа, а также мест, которые раньше обходил десятой дорогой. Я открыл для себя маленькие магазинчики, почти законспирированные, и торговые центры, переполненные статуэтками и деревянными идолами. Я купил «перфумадорес» Иеманжи, благоухающие ладаном таинственные фигурки, благовонные палочки, бутыли с приторно-сладкой жидкостью для распыления под названием «Священное сердце Иисуса», дешевые амулеты. И множество бестолково подобранных книг: одни для верующих, другие для тех, кто изучал верования вперемешку с заклинаниями злых духов, «Como adivinhar о future na bola de cristal» и учебники по антропологии. А также монография о розенкрейцерах.

От этого всего в моей голове был сплошной хаос, Сатанинские и мавританские обряды в Иерусалимском храме, африканские шаманы и люмпен-пролетариат с северо-востока, послание из Провэна со своими ста двадцатью годами и сто двадцать лет розенкрейцеров.

Стал ли я странствующим шейкером, годным только для перемешивания различных напитков, или вызвал короткое замыкание, ибо ноги беспорядочно блуждали в переплетении разноцветных проводов, которые запутывались сами по себе в течение длительного времени? Я добыл книгу о розенкрейцерах. Затем я сказал себе, что если останусь в этих книжных лавках еще на несколько часов, то встречу как минимум дюжину полковников Арденти и столько же медиумов.

Я вернулся домой и официально заявил Ампаро, что мир полон дегенератов. Она обещала меня утешить, и мы закончили день вполне естественно.

Время близилось к концу 1975 года. Я решил больше не заниматься подобиями и уделить свою энергию работе. В конце концов меня наняли преподавать итальянскую культуру, а не тамплиерство.

Я углубился в философию гуманизма и обнаружил, что, не успевши выбрести из сумерек Средневековья, люди светского современного мышленья не нашли ничего лучшего, как ухватиться за каббалу и чародейство.

Прообщавшись два года с гуманистами, читавшими заклинания, чтобы принудить природу сделать то, что она совсем не собиралась делать, я получил новые сообщения из Италии. Оказалось, что мои давние друзья, если не все, то многие, стреляли в затылок тем, кто с ними был не согласен, чтобы принудить людей сделать то, что они совсем не собирались делать.

Я не в состоянии был это постичь. Я решил, что, значит, отныне составляю собою часть третьего мира и что поездка в Баию назрела. Я положил в чемодан историю культуры Возрождения и давно мною купленную книгу о розенкрейцерах, пылившуюся на стеллаже.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю