Текст книги "Четыре Георга"

Автор книги: Уильям Теккерей

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 9 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]

Самые знатные люди, молодые аристократы с гувернерами и им подобные, ездили за границу и проделывали "большое турне", отечественные сатирики потом высмеивали их офранцуженные или итальянизированные манеры; но огромное большинство англичан не выезжало за пределы своей страны. Деревенский сквайр подчас за всю жизнь не бывал дальше, чем за двадцать миль от дома. Ездили разве что к целебным источникам, на курорты, в Хэрроугет, Скарборо, Бат, Эпсом. Старые письма пестрят названиями этих увеселительных мест. Гэй пишет о скрипачах Танбриджа, о том, как дамы устраивают для одних себя отдельные веселые балы и как джентльмены угощают дам чаем и музыкой. Одна из юных красавиц, с которыми он там познакомился, не любила чая. "Здесь есть одна молодая девица, – пишет он, – у которой очень своеобразные вкусы. Я знаю юных красавиц, которые если и молят о чем-нибудь бога, то о титулах и экипажах, о хорошем муже или о козырном тузе; эта же, хоть имеет всего семнадцать лет от роду и состояние в 30 000 фунтов, превыше всего на свете ставит добрую кружку эля. Когда близкие уговаривают ее отказаться от этой привычки, чтобы не испортить фигуру и цвет лица, она отвечает с величайшей искренностью, что, жертвуя фигурой и цветом лица, она рискует разве что остаться без мужа, в то время как эль – это ее страсть".

В каждом провинциальном городе был свой дом собраний, – эти старые замшелые строения и по сей час можно видеть в заброшенных гостиных дворах заштатных городков, из которых огромная злокачественная опухоль – Лондон высосала все соки. Так, Йорк в течение всей зимы и во время сессий выездного суда был местом сосредоточения северной знати. Славился своими презднествами Шрусбери. В Ньюмаркете, как я читал, собиралось "большое и блестящее общество, не считая бродяг и мошенников"; есть описания двух ассамблей в Норидже, во время которых и зала собраний, и галерея, и все более мелкие помещения были до отказа забиты публикой. Или вот прелестная картина загородной жизни в Чешире (она принадлежит перу фрейлины королевы Каролины; пишущая ждет не дождется, когда можно будет вернуться в Хемптон-Корт с его удовольствиями и развлечениями):

"Мы собираемся в комнате для рукоделия в исходе девятого часа, едим, обмениваемся шуткой-другой, и так до двенадцати, когда мы разбредаемся по своим комнатам и слегка приводим себя в порядок, – назвать это переодеванием, во всяком случае, нельзя. В полдень большой колокол сзывает нас в залу, украшение которой составляет всевозможное оружие, отравленные дротики, старые сапоги и башмаки, некогда служившие обувью великим мужам, шпоры короля Карла Первого, снятые с его ног при Эджхилле..."

После этого они обедают, и вечер кончается танцами и ужином.

Что же до Бата, то вся английская история принимала там ванны и пила воды. Георг II и его королева, принц Фредерик и его двор, – едва ли найдется в первой трети прошлого столетия сколько-нибудь известный человек, который бы не бывал там в прославленной "Колодезной зале", где за председателя сиживал кавалер Нэш и где его портрет висел между бюстами Ньютона и Попа.

Веленье рока таково,

Предмет сатиры прост:

В обрубках Ум и Мастерство,

А Глупость – в полный рост.

Мне бы тоже хотелось взглянуть на эту "Глупость в полный рост". О, это была великолепная глупость в парче и кружевах, выступающая на красных каблуках и держащая в руке золотую табакерку, нагловатая глупость, которая умела внушать к себе почтение. Хотелось бы увидеть благородного безумца Питерборо в сапогах (подумать только, у него хватило наглости разгуливать по Бату... в сапогах!), при звездах и голубой ленте, с двумя капустными кочанами под мышками и с ощипанной курицей в руке – приобретением для собственного обеда. Нередко наезжал сюда Честерфилд, играл по крупной и стоически улыбался, терзаемый подагрой. Бывала здесь Мэри Уортли, молодая и красивая, и Мэри Уортли, старая, безобразная, нюхающая табак. Приезжала мисс Чадли, избавившись от одного мужа и занятая подыскиванием следующего. Много дней провел здесь Уолпол, больной, надменный, нелепо разодетый и церемонный; всегда остроумный и рассудительный собеседник, а для близких – нежнейший, щедрый и преданный друг. Живи мы с вами тогда, и мы бы, как все, прогуливаясь по Милсом-стрит, вдруг – т-с-с! – спешили снять шляпы, когда мимо медленно проезжал в фаэтоне большой, изможденный, страшный человек, весь укутанный фланелью, выставив в окно экипажа землистое, худое лицо огромные глаза горят из-под пышного пудреного парика, брови грозно нахмурены, грозный нос крючком, – и мы бы шепотом говорили друг другу: "Вот он, смотрите! Вот он, Великий коммонер мистер Питт!"

Идем дальше, а церковные колокола начинают мелодичный перезвон, и тут нам встречается наш пылкий приятель Тоби Смоллетт об руку с Джеймсом Квином, актером, которые объясняют нам, что колокола звонят в честь мистера Окорока, известного скотопромышленника из Тотенхема, нынче утром удостоившего Бат своим прибытием на воды; а друг наш Тоби, дойдя до дома, грозит тростью перед закрытой дверью своего соседа креола капитана Глиста, у которого двое чернокожих слуг с утра учатся игре на валторнах.

Стараясь представить себе тогдашнее английское светское общество, надо помнить, что оно по многу часов в день проводило за картами. Обычай этот ныне у нас почти вывелся, но пятьдесят лет назад был распространен, а еще за пятьдесят лет до того – повсеместен. "Игра в карты так вошла в моду, – пишет Сеймур, автор книги "Придворный картежник", – что человек, не владеющий этим искусством, будет сочтен в обществе дурно воспитанным и не заслуживающим участия в светской беседе". Карты были повсюду. Читать в обществе было не принято и считалось дурным тоном. "Книги не подходящий предмет для гостиных", – утверждали старые дамы. Книги вызывали как бы ревность и досаду. У Гарвея вы прочтете, что Георг II всегда впадал в ярость при виде книги; и его королеве, которая любила читать, приходилось заниматься этим украдкой, закрывшись у себя в гардеробной. А карты годились для всех. Каждый божий вечер короли и дамы Британии играли королями и дамами четырех мастей. При европейских дворах, настолько мне известно, обычай играть в карты сохранился до сих пор не ради острых ощущений, – а просто для времяпрепровождения. А у наших предков он был распространен весьма широко. "Книги! Ради бога, не говорите мне про книги, – сказала старая Сара Мальборо. – Я умею читать только людские мысли и игральные карты". "К Рождеству старый добрый сэр Роджер де Коверли рассылал в подарок всем своим арендаторам по связке свиных колбас и по колоде игральных карт", – так описывает "Зритель" идеального помещика. Одна почтенная дама-романистка, в чьи письма я нет-нет да и заглядываю, восклицает: "Помилуйте, ведь благодаря картам мы, женщины, меньше сплетничаем!" А старый мудрый Джонсон высказывал сожаление, что не научился играть. "В жизни это очень полезное умение, говорит он. – Оно порождает доброжелательство и объединяет людей". Дэвид Хьюм не ложился в постель, не сыграв партии в вист. Уолпол в одном из писем выражает картам горячую признательность. "Я поставлю алтарь валету пик, пишет он в своем галантном стиле, – в благодарность за спасение очаровательной герцогини Графтон". Герцогиня, будучи в Риме, засиделась за карточным столом, когда должна была присутствовать на концерте у кардинала, а в это время там провалился пол, и все монсеньеры попадали в подвал. Даже диссентерские священнослужители смотрели на игру благосклонно. "Не думаю, пишет один из них, – чтобы честный Мартин Лютер совершал грех, когда садился после обеда за партию в трик-трак, дабы отвлечься от мыслей и тем способствовать пищеварению". Что же до служителей Высокой церкви, то эти играли все, вплоть до епископов. В крещенский вечер при дворе устраивались парадные карточные игры.

"Нынче у нас крещение, и Его Величество, а также Принц Уэльский и все рыцари орденов Подвязки, Шотландского Чертополоха и Бани явились в воротниках своих орденов. Их Величества, Принц Уэльский и три старшие принцессы отправились в дворцовую капеллу, предшествуемые герольдами. Герцог Манчестерский нес державный меч. Король и принц, в соответствии с обычаем, положили к алтарю приношения золотом, ладаном и миррой. А вечером Их Величества играли с придворными в азарт в пользу старшего конюшего; говорят, Король выиграл 600 гиней; Королева – 360; Принцесса Амелия – 20; Принцесса Каролина – 10; а герцог Графтон и граф Портмор – по нескольку тысяч".

Перелистаем дальше эту хронику за 1731 год и посмотрим, чем занимались другие наши предки.

"Корк, 15 января. – Сегодня некто Тим Кронин приговорен к смертной казни за убийство и ограбление мистера Сэлинджера и его супруги – он будет повешен на две минуты, после чего обезглавлен и четвертован и остатки будут выставлены на четырех перекрестках. Преступник состоял в услужении у мистера Сэлинджера и совершил убийство в сговоре со служанкой, каковая приговорена к сожжению на костре; а равно и с садовником, которому он потом нанес удар по голове, дабы не делиться с ним добычей.

3 января. – На дороге близ Стоуна, в Стаффордшире, некий ирландский джентльмен стрелял в почтальона, каковой почтальон два дня спустя скончался, а означенный джентльмен взят под стражу.

В Бангэе, графство Суффолк, в конюшне джентльмена был найден повесившийся бедняк. Обнаруживший его человек перерезал веревку и побежал за подмогой, а нож свой оставил. Бедняк, придя в чувство, перерезал этим ножом себе горло и прыгнул в протекавшую рядом реку; однако мимо проезжали люди и успели его вытащить, и теперь он, по-видимому, останется жить. Достопочтенный Томас Финч, брат графа Ноттингемского, назначен послом в Гаагу на место графа Честерфилда, который в настоящее время возвращается на родину.

Уильям Купер, эсквайр, и его преподобие мистер Джон Купер, личный капеллан Ее Величества и владелец прихода Грейт-Беркхемстед в графстве Хартфордшир, назначены в Комиссию по делам о несостоятельности.

Чарльз Крей, эсквайр, и Макнамара, эсквайр, между которыми существовала давняя вражда, приведшая к тому, что на протяжении последних трех лет оба свыше пятидесяти раз привлекались к ответственности за нарушение общественной тишины, встретились в присутствии мистера Эйрса из Галловэя и разрядили друг в друга пистолеты, вследствие чего все трое были на месте убиты, к великой радости своих миролюбивых соседей, как добавляют ирландские газеты.

Цена на пшеницу стоит от 26 до 28 шиллингов квартер; на трехпроцентные облигации – 92; на лучший сахар рафинад – около 9 1/4 за голову; на чай китайский черный – 12-14 ш., индийский – 18 ш., китайский зеленый – 36 шиллингов за фунт.

В Эксоне сэр У. Кортни, баронет, с большой торжественностью отпраздновал день рождения сына; присутствовало более тысячи человек. Была зажарена целиком бычья туша, выставлена бочка вина и несколько бочек пива и сидра для арендаторов. Одновременно сэр Уильям выделил сыну, достигшему совершеннолетия, замок Паудрэм и большое имение.

Чарльзворт и Кокс, два стряпчих, осужденные за подлог, были выставлены к позорному столбу перед Королевской Биржей. Первый жестоко пострадал от жителей, ко второму же публика была благосклонна, человек шесть или семь поднялись к позорному столбу, дабы защитить его от оскорблений черни.

Убился насмерть мальчик, упав на железные пики с фонаря, куда взобрался, чтобы лучше видеть мамашу Нидем у позорного столба.

Мэри Линн сожжена на костре за участие в убийстве своей хозяйки.

Александру Расселу, пехотному солдату, приговоренному на январской судебной сессии к смертной казни за уличный грабеж, заменили смертный приговор пожизненной каторгой в колониях, однако, получив тем временем наследство, он был помилован подчистую.

Пэр Англии лорд Джон Рассел заключил брак с леди Дианой Спенсер в своей резиденции Мальборо-Хаус. Он имеет в настоящее время состояние в 30000 фунтов и получит еще 100000 после смерти бабки, вдовствующей герцогини Мальборо.

1 марта, в день рождения Королевы, когда Ее Величеству исполнилось сорок восемь лет, в Сент-Джеймском дворце состоялось большое собрание внати. Ее Величество была в роскошном туалете с кисейным, шитым цветами головным убором; в подобном же уборе была и Ее Королевское Высочество. Самое богатое платье, как находят, было на лорде Портмуре, хотя у одного итальянского графа взамен пуговиц было нашито двадцать четыре бриллианта".

Новое платье ко дню монаршего рождения считалось непременным для всех верноподданных граждан. Об этом обычае несколько раз упоминается у Свифта. Постоянно пишет о нем и Уолпол – со смехом, однако заказывает себе новомодную одежду из Парижа. Если король и королева не пользуются любовью, на утреннем приеме во дворце бывает мало новых туалетов. Генри Фильдинг в статье, направленной против Претендента, шотландцев, французов и папистов, которая была опубликована в третьем номере "Истинного патриота", рисует воображаемую картину: Лондон захвачен Претендентом, самого Фильдинга сейчас должны повесить за верность короне, веревка уже стянула ему шею – и дальше он пишет: "Тут в спальню вбежала моя дочурка и положила конец сновидениям, пальчиками раскрыв мне веки и пролепетав, что пришел портной и принес мне новое платье ко дню рождения Его Величества". В его "Щеголе из Темпла" герой наряжается на день рождения короля в серый бархатный костюм за сорок фунтов. Можно не сомневаться, что сам мистер Гарри Фильдинг тоже имел во что по такому случаю нарядиться.

Дни торжеств были, бесспорно, грандиозны, зато будничная жизнь при дворе была невыносимо скучной.

"Не стану досаждать Вам, – пишет Гарвей в письма к леди Сандон, описанием наших занятий в Хемптон-Корте. Никакая рабочая лошадь не ходит так строго все по одному неизменному кругу; так что, определив с помощью календаря день недели и с помощью часов – время суток, Вы можете с полной достоверностью сказать, не прибегая к иным источникам сведений, помимо собственной памяти, что именно сейчас происходит в стенах дворца. Прогулки пешком и в портшезах, приемы и аудиенции заполняют утро. А вечером Король играет в коммерс или трик-трак, а Королева – в кадриль, и каждый вечер бедная леди Шарлотта принимает ее вызов, и Королева дергает ее за капюшон а Наследная Принцесса щелкает ее по пальцам. Герцог Графтон еженощно на сон грядущий принимает снотворную дозу успокоительной лотереи, сладко засыпая между принцессами Амелией и Каролиной. Лорд Грэнтем бродит из комнаты в комнату, точно безутешный призрак, а на устах его печать, как пишет Драйден; по временам он ни с того ни с сего вдруг взбадривается, словно огонь в очаге, который помешали кочергой, чтобы ярче горел. Но вот, наконец, Король встает; игра окончена; можно расходиться. Их Королевские Величества удаляются, он – об руку с леди Шарлоттой, она – с лордом Лиффордом; лорд Грэнтем уходит с леди Фрэнсис и мистером Кларком; кто идет ужинать, кто прямо спать; и так день да ночь – сутки прочь".

Любовь короля к родному Ганноверу служила предметом довольно грубых шуток для его английских подданных; при упоминании о сосисках с капустой все неизменно покатывались со смеху. Еще когда к нам приехал наш теперешний принц-консорт, на улицах Лондона распевали песенки, в которых высмеивалось все немецкое. В витринах колбасных лавок выставлялись гигантские сосиски, служившие, как надо было понимать, ежедневной излюбленной пищей немецких господ. Я сам помню карикатуры по случаю бракосочетания принца Леопольда с принцессой Шарлоттой; высокородный принц изображался в лохмотьях. Супругу Георга III называли нищей германской герцогиней, поскольку в Англии считалось, что все герцоги, кроме английских, нищие. Король Георг платил нам той же монетой. Он считал, что нигде, кроме Германии, нет хороших манер. Однажды Сара Мальборо прибыла с визитом к принцессе как раз в тот момент, когда ее королевское высочество секла одного из своих монарших отпрысков. По этому поводу находившийся тут же Георг заметил ей: "Да, в Англии ни у кого нет хороших манер, потому что смолоду вас плохо воспитывают". Он утверждал, что в Англии ни один повар не умеет жарить мясо, ни один кучер не умеет править лошадьми; он счел возможным усомниться в превосходстве нашей знати, наших лошадей и нашего ростбифа!

Пока он находился вдали от своего возлюбленного Ганновера, там все оставалось так же, как и при нем. В конюшнях содержалось восемьсот лошадей, при дворе сохраняли полный штат камергеров, гофмейстеров и пажей; каждую субботу при дворе устраивались ассамблеи – церемонии, на мой взгляд, благородные и трогательные, на которых собиралась вся ганноверская знать. В зале ассамблей устанавливалось большое кресло, на сиденье помещался портрет короля. Вельможи, поочередно выступая вперед, кланялись креслу и образу Навуходоносорову и говорили вполголоса те речи, которые они произносили бы, восседай перед ними в кресле сам владетельный курфюрст.

А он постоянно ездил в Ганновер. В 1729 году он уехал туда на целых два года, в течение которых Англией правила за него Каролина, и его британские подданные нисколько по нем не скучали. Потом он уезжал в 1735 и в 1736 году, а между 1740 и 1755 годами побывал на континенте не менее восьми раз, и только разразившаяся Семилетняя война вынудила его отказаться от этих увеселительных вояжей.

На родине королевский образ жизни не изменялся. "Наше существование при дворе однообразно, как в монашьей обители, – пишет придворный, которого цитирует Фэзе. – Каждое утро в одиннадцать часов и каждый вечер в шесть мы в самый зной скачем в карете в Херрен-хаузен по несусветно длинной липовой аллее, дважды в день с ног до головы покрывая пылью и себя и лошадей. Ни малейшие отступления от заведенного порядка при короле не допускаются. За трапезой и за картами он видит перед собой одни и те же лица и по окончании игры неизменно удаляется в свою опочивальню. Дважды в неделю бывают представления французского театра; в остальные дни – карты. И так, вздумай Его Величество навсегда остаться в Ганновере, можно было бы на десять лет вперед составить календарь его жизни, с точностью определить, в какие часы он будет заниматься делами, есть и развлекаться".

Старый язычник сдержал обещание, данное умирающей жене. Теперь в милости была леди Ярмут, и ганноверский свет обходился с ней со всем возможным почтением, хотя, когда она приезжала в Англию, у нас ее, по-видимому, не жаловали. В 1740 году короля в Ганновере посетили две его дочери: Анна, принцесса Оранская (которую, а равно и ее супруга, и их свадьбу нам презабавно описали Уолпол и Гарвей), и Мария Гессен-Кассельская с мужьями. Это придало ганноверскому двору невиданного блеску. В честь высоких гостей король устроил несколько празднеств, был, в частности, дан роскошный бал-маскарад в зеленом театре в Херренхаузене – в том самом зеленом театре, где кулисами служили липы и буксовые изгороди, а зеленая трава – ковром, где некогда взор Георга и его папаши, старого султана, услаждали танцами дамы фон Платен. Подмостки и почти весь парк были освещены цветными фонарями. Чуть ли не все придворные явились в белых домино и походили, как пишет очевидец, "на души блаженных в Елисейских полях. Позднее в галерее на трех огромных столах был сервирован ужин, и король веселился от души. А после ужина снова начались танцы, и я воротился домой в Ганновер только в шестом часу, уже при свете дня. Несколько дней спустя в Ганноверском оперном театре была устроена большая ассамблея. Король приехал в костюме турка; тюрбан его украшал роскошный бриллиантовый аграф; леди Ярмут была наряжена султаншей; но всех затмила принцесса Гессенская".

Так, стало быть, бедная Каролина спит в гробу, а пылкий коротышка Георг, краснолицый, пучеглазый, белобровый, в возрасте шестидесяти лет лихо отплясывает с мадам Вальмоден и резвится в обличий турка! Еще целых двадцать лет развлекался так на турецкий манер наш престарелый маленький Баязет, покуда не случился с ним удар, от которого он и задохнулся, перед смертью распорядившись, чтобы одну стенку его гроба сняли и стенку гроба бедной опередившей его Каролины тоже, дабы его грешный прах мог смешаться с прахом верной подруги. Где-то ты пыхтишь и пыжишься теперь, бедный турецкий паша, в каком нежишься мусульманском раю, проказливый пузатый Магомет? Где теперь все твои раскрашенные гурии? Так, значит, леди Ярмут рядилась султаншей, а его величество в турецком костюме носил на чалме бриллиантовый аграф и веселился от души? Братья! Он был королем ваших и наших отцов, – прольем же слезу почтения над его могилой.

Он говорил о своей жене, что не знает женщины, которая была бы достойной застегивать пряжку на ее туфле; он сидел в одиночестве перед ее портретом и плакал; а потом, вытерев слезы, шел к своей Вальмоден и разговаривал с ней. 25 октября 1760 года, на семьдесят седьмом году его жизни и тридцать четвертом году царствования, паж, как обычно, понес ему утром чашку монаршего шоколада и вдруг видит: его величество благочестивейший и всемилостивейший король лежит на полу мертвый! Побежали и привели мадам Вальмоден; но и мадам Вальмоден не смогла пробудить его. Святейшее величество был бездыханен. Король умер – боже храни короля! Но сначала, разумеется, поэты и священники картинно оплакивали того, который умер. Вот вам немудрящий образчик виршей, в которых один священнослужитель выразил свои чувства по поводу кончины славного героя, – вы вольны над ними смеяться, или плакать, как вам заблагорассудится;

При нем свелись раздоры к одному:

Кто будет ревностней служить ему.

В прекрасном внуке возродился он

Как дед, сей отрок к славе устремлен.

Его всему тому учила мать,

Чем сердце возвышать и умягчать.

Он деда все достоинства обрел,

Чтоб вящим блеском воссиял престол;

Все королю дарил наш дольний край

Даст большее блаженство только рай!

Будь он добр и справедлив, праведен и мудр – разве мог бы поэт сказать больше? Этот же самый священнослужитель явился и пролил слезы над могилой, когда там сидела мадам Вальмоден, и заверил ее, что дорогой усопший вознесен на небо. Человек прожил жизнь, лишенную достоинства, чуждый просвещению и морали; он запятнал великое общество дурным примером; как в юности, так и в зрелых годах, и на склоне жизни, был груб и чувствен и управляем низменными страстями, – а мистер Портеус, впоследствии милорд епископ Портеус, утверждает, что земля недостаточно хороша для такого человека и единственно подходящее для него место – это небеса! Браво, Портеус! Скромный священник, проливший слезы в память Георга II, получил от Георга III батистовые рукава епископа. Читают ли люди в настоящее время его стихи и проповеди, затрудняюсь сказать.

Георг III

Теперь нам за каких-то шестьдесят минут надо окинуть взором период в целых шестьдесят лет. Одно только перечисление видных фигур той долгой эпохи заняло бы все отведенное нам время, а чтобы извлечь мораль, не осталось бы ни мгновенья. За эти годы Англии предстояло пережить восстание американских колоний; смириться с их победой и отпадением; содрогнуться от взрыва вулкана Французской революции; схватиться не на жизнь, а на смерть с могучим противником – Наполеоном; и долго переводить дух и приходить в себя, когда окончилась великая битва. Старое общество с его придворным великолепием должно было уйти в прошлое; предстояло явиться и исчезнуть новым поколениям государственных деятелей – вслед за Чатемом сойдет в могилу Питт; слава Нельсона и Веллингтона затмит память о Годнее и Вулфе; поумирают старые поэты, связавшие нас с временами королевы Анны; умрет Джонсон, ему на смену придут Скотт и Байрон; мир восхитит Гаррик своим ослепительным драматическим гением, и Кин, неожиданно объявившись на подмостках, завоюет театр. Будет изобретен паровой двигатель; в разных странах обезглавят, изгонят, свергнут и вновь возведут на престол королей, Наполеон окажется лишь небольшим эпизодом, – но во все эти бурные, переменчивые времена будет жить Георг III, проходя вместе со своим народом через революции мысли, общества, государственного устройства, и, переживя прошлое, достигнет мира наших дней.

Когда я впервые увидел Англию, она была в трауре в связи с кончиной юной принцессы Шарлотты, этой надежды империи. Меня привезли ребенком из Индии, по дороге наш корабль останавливался у одного острова, и мой черный слуга повел меня гулять по каменным грядам и откосам, а под конец мы вышли к ограде сада, за которой прохаживался человек. "Вот он! – сказал мой чернокожий ментор. – Это Бонапарт. Он каждый день поедает трех овец и всех детишек, которые попадут к нему в лапы!" В британских доминионах было немало людей, относившихся к корсиканскому чудовищу с таким же ужасом, как этот слуга из Калькутты.

Помню я и то, как в сопровождении этого же телохранителя разглядывал сквозь колоннаду Карлтон-Хауса обиталище великого принца-регента. Как сейчас вижу караул, вышагивающий перед воротами дворца. Какого дворца? Он исчез так же бесследно, как дворец Навуходоносора. От него осталось одно название. Куда подевались гвардейцы-стражи, отдававшие честь при выезде и въезде королевской колесницы? Колесницы вместе с монаршими седоками укатили в царство Плутона; рослые гвардейцы, маршируя, ушли в ночь, и дробь их барабанов отдается под сводами Аида. Где прежде стоял дворец, теперь резвятся сотни детей на широких террасах Сент-Джеймского парка. Серьезные джентльмены пьют чай в клубе "Атенеум"; а старые бывалые воины занимают Объединенный армейский клуб напротив. Пэл-Мэл стала теперь большой биржей лондонского общества – ярмаркой новостей, политики, слухов, сплетен, – так сказать, английским форумом, где граждане обсуждают известия из Крыма, последнюю речь лорда Дерби или шаги, предпринятые лордом Джоном. А для некоторых стариков, чьи мысли витают скорее в прошлом, нежели в настоящем, она еще и памятник былых времен и ушедших людей, – наша Пальмира. Вот здесь, на этом самом месте, "Том-Десять Тысяч" был убит людьми Кенигсмарка. Вон в том большом кирпичном доме жил Гейнсборо, и еще – "Куллоденский" Камберленд, дядя Георга III. А это – дворец Сары Мальборо в том самом виде, каким он был, когда его занимала сия прославленная фурия. В номере двадцать пятом жил Вальтер Скотт; а в доме, который значится теперь под номером семьдесят девять и вмещает Общество по распространению слова божия в дальних странах, проживала миссис Элинор Гвинн, комедиантка. Как часто из-под той арки выплывал портшез королевы Каролины! Кто только не проходил по этой улице за время царствования Георгов! Она видела коляски Уолпола и Чатема; видела Фокса, Гиббона, Шеридана, направляющихся к Бруксу; и величественного Уильяма Питта об руку с Дандесом; видела, как Хэнгер и Том Шеридан бредут из пивной Рэгетта; как Байрон, прихрамывая, спешит к Уотьеру; как Свифт, гуляя, сворачивает с Бери-стрит и с ним – мистер Аддисон и Дик Стиль, оба, наверное, слегка навеселе; как скачут вихрем по мостовой принц Уэльский и терцог Йорк; как, постояв перед книжной лавкой Додели, бредет доктор Джонсон, пересчитывая уличные тумбы; как вскакивает в карету Хорри Уолпол, купив у Кристи дорогую безделушку; а Джордж Селвин заходит к Уайту.

. В опубликованной переписке Джорджа Селвина мы находим письма, отнюдь не столь блестящие и остроумные, как у Уолпола, или беспощадно язвительные, как у Гар-вея, но в своем роде не менее интересные и даже более содержательные, поскольку писаны они самыми разными людьми. Мы как бы слышим в них несколько голосов, и притом более естественных, чем франтовская фистула Хо-реса или зловещий шепоток Споруса. Когда читаешь переписку Селвина – когда рассматриваешь прекрасные картины Рейнольдса, изображающие те великолепные времена и вольные нравы, – словно слышишь голос умершей эпохи, дружный смех и хор восклицаний; тост, произнесенный над полными бокалами; гул толпы на скачках или вкруг ломберных столов; смелую шутку, сказанную на радость веселой, изящной даме. Ах, что это были за изящные дамы, выслушивавшие и сами отпускавшие такие грубые шутки, что за важные с ними были господа!

Боюсь, что это детище прошлой эпохи, важный господин, почти, исчез теперь с лица земли, он вымирает, подобно бобру и американскому индейцу. У нас не может быть больше важных господ, поскольку мы не в состоянии создать для них такого общества, в котором они существовали. Простой народ им больше не подчиняется; паразиты утратили былое подобострастие; дети больше не испрашивают на коленях родительского благословения, домашние священники не читают после трапезы молитв и не удаляются из-за стола до появления пудинга; слуги не приговаривают на каждом слове: "ваша честь" и "ваша милость"; торговцы не снимают шляп, когда важный господин проходит мимо; и в прихожих у важных господ не просиживают часами романисты и стихотворцы, которые принесли с собой пространные посвящения и надеются получить за них от его сиятельства пять гиней. Во дни, когда существовали важные господа, секретари государственного секретаря мистера Питта не смели сидеть в его присутствии; но сам мистер Питт, в свою очередь, опускался на свои подагрические колени перед Георгом II; а лорд Чатем прослезился от благодарности и почтительного восторга, когда Георг III сказал ему несколько ласковых слов, – такой трепет внушало людям представление о монархе и так велико было значение общественных различий. Вообразите сэра Джона Рассела или лорда Паль-мерстона на коленях внимающими словам монарха или проливающими слезы оттого, что принц Альберт сказал им любезность!

При воцарении Георга III патриции еще были в зените. Их превосходство признавалось обществом, и они сами принимали это как должное. Им доставались по наследству не только титулы, земельные владения и места в палате лордов, но даже места в палате общин. Для них имелись в изобилии доходные государственные должности, и не только их, но и прямые подачки от правительства размерами в пятьсот фунтов члены палаты общин принимали, нисколько не смущаясь. Фокс вошел в парламент двадцати лет; Питт – при достижении совершеннолетия; его отец – немногим старше. Да, то были хорошие времена для патрициев. И трудно их винить за то, что они пользовались порой неумеренно – выгодами политики и удовольствиями светской жизни.

Читая письма к Селвину, мы знакомимся с целым миром этих вымерших важных господ и получаем прелюбопытную возможность наблюдать жизнь, которую, мне кажется, почти не описывали романисты того времени. Для Смоллетта и даже для Фильдинга лорд – это лорд, роскошный мужчина с голубой лентой, с огромной звездой на груди, в кресле с гербом на спинке, принимающий поклонение простого люда. Ричардсон, человек более низкого рождения, чем эти двое, сам признавал, что плохо знает обычаи аристократов, и просил миссис Доннеллан, даму из высшего света, прочитать роман о сэре Чарльзе Грандисоне со специальной целью указать автору на все допущенные им в этом отношении погрешности. Миссис Доннеллан нашла столько ошибок, что Ричардсон изменился в лице, захлопнул книгу и сказал, что лучше всего будет бросить ее в огонь. У Селвина же мы видим настоящих, подлинных обитателей света, каким он был в начале царствования Георга III. Можем последовать за ними в новый клуб "Олмэк" или отправиться с ними в путешествие по Европе, а можем наблюдать их не в публичных местах, а в их собственном загородном доме, в узком кругу родных и друзей. Вот они, всей компанией: остроумцы и кутилы; одни неисправимые прожигатели жизни, другие раскаиваются, но потом вновь предаются пороку; вот очаровательные женщины; паразиты; кроткие священники; подхалимы. Эти прелестные создания, которыми мы восхищаемся на портретах Рейнольдса, которые спокойно и любезно улыбаются нам с его полотен; эти роскошные господа, которые делали нам честь управлять нами, получали в наследство избирательные округа, предавались праздности на правительственной службе и непринужденно отправляли в кружевной карман камзола жалованье от лорда Норта, – мы узнаем их всех, слышим их смех, разговоры, читаем об их любовных похождениях, ссорах, интригах, долгах, дуэлях, разводах; и если вчитаемся, сможем представить себе их как живых. Можем побывать на свадьбе герцога Гамильтона и увидеть, как он обручается кольцом от занавески; бросить взгляд на смертное ложе его несчастной свояченицы; послушать, как Фокс бранится за картами, а Марч выкрикивает ставки в Ньюмаркете; можем представить себе, как Бергойн отправляется в поход на завоевание Америки, а после разгрома возвращается к себе в клуб, заметно поутратив спеси. Вот молодой король завершает туалет перед малым дворцовым приемом, подробно расспрашивая про всех присутствующих. Понаблюдаем высшее общество и полусвет; увидим свалку перед оперным театром, куда рвутся, чтобы лицезреть Виолетту или Дзамперини; поглядим франтов и модных дам в портшезах, собирающихся на маскарад или к мадам Корнелис; толпу зевак на Друри-Лейн, спешащих увидеть труп несчастной мисс Рэй, которую застрелил из пистолета пастор Хэкмен; а можем заглянуть в Ньюгетскуго тюрьму, где злосчастный мистер Раис, фальшивомонетчик, ожидает конца и последнего ужина. "Не велика разница, под каким соусом подавать ему дичь, – говорит один тюремщик другому, – все равно его утром повесят". – "Так-то оно так, – отвечает второй, – но с ним будет ужинать тюремный священник, а он страсть как придирчив и любит, чтобы масло было растоплено в самую меру".