Текст книги "Коллективная вина. Как жили немцы после войны?"

Автор книги: Томас Манн

Соавторы: Карл Юнг,Карл Ясперс
сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

* * *

Содержание нашей жизни радикально изменилось. Ежедневная готовность к смерти и сознание радикальной неизвестности полностью перевернули наш маленький мир. Мы работаем безо всякой гарантии успеха. Мы словно каждый день получаем в подарок еще немного жизни в мире, который нам не принадлежит, хотя и близком, родственном нам по исходному замыслу. Мы можем быть лишь дома, но этого пока никто отнять у нас не может. Все это пространство двоемыслия, в котором нет места личности. Жизнь возможна лишь тогда, когда ее основой является трансценденция.

* * *

Должны ли мы обрекать себя на роль жертвы? У меня часто бывает такое чувство. Я предпочел бы умереть там, где я есть, где у меня есть право, где я зарабатываю деньги своим трудом, а не дать себя увлечь сочувствующим, гуманным и благородным людям. Ведь, в конце концов, это значит отдать себя в руки не их, а тех, кто фактически принимает решение, ненадежных, чужих людей, которые скрывают своекорыстие и жестокосердие в обертке гуманных выражений и заступнических речей. Это будет чувствоваться и на вершинах политики и в повседневной жизни.

* * *

Я не могу сказать, что я ни за что не покину Германию. Я сделал бы это, если бы мне предложили достойное и независимое положение. Тогда я завершил бы свою работу по философии за границей как немец. Но я не стану это делать, если я окажусь в зависимости, если меня будут принимать так, как будто я вступаю в какой-нибудь политический фронт, который всегда останется политическим, даже если его и называют так часто фронтом «человечества».

* * *

Быть на своем месте, не вступить в опасную пустоту! Любые опасности лучше переносить там, где твой дом. Иначе ты ведешь себя как мышь в ловушке, которая бегает из одного угла в другой угол. Абсурдно было бы оставить свою собственную связанную с местом существенную возможность только ради другой опасности, особенно если она означает скорую нищету и гибель. Как можно иметь доверие к людям, которые предлагают что-то половинчатое! Еще меньше доверия, если они не относятся к тебе искренне. У них есть задние мысли. Они хотят поставить меня в зависимость от них.

1940

Не может Бог хотеть того, чтобы мы вытерпели все, понимая, что это значит мучительное уничтожение, растворение в извести бессилия и унижения. Человек может уби

Иногда кажется, что все вокруг лишено смысла. Если мы живем в мире, где наша с ней разлука считается разумным и допустимым выбором, то есть ли смысл продолжать борьбу? Ничего серьезнее этого не существует. Человек только тогда человек, когда он чувствует в себе связь с чем-то большим. Если я допущу, что государству убьет Гертруду, я сам стану ничем. То, что я есть у нее, и что она есть у меня – это наша единственная защита в этом мире. Если государство хочет, чтобы я жил, оно должно позволить и Гертруде жить. Вина уничтожения одного – это всегда и вина уничтожения нас двоих.

Говорят: я должен закончить свою работу. Да, это для нас с Гертрудой очень, очень важно. Это все еще в будущем. Это открывает передо мной очень далекие перспективы. Окончание было бы, может быть, еще важной вехой в немецкой философии. Не только работа составляет жизнь, невозможно исполнять ее механически. Если по чьей-то воле умрет Гертруда, а я не умру вместе с ней, работа моя все равно умрет вместе с ней. Насилие убьет философию. Работа эта произрастает из нашей верности и нашего единства. Неверность обесценит ее.

Разумные соображения могут создать иллюзию правильного выбора в любом решении. Самая значительная жизнь утратит смысл при таких допущениях и самооправданиях, это будет жизнь из повторяющегося удовольствия дней, отсутствия мысли и вечного процесса забывания страха.

Мы видим границу жизни, но не можем себе позволить шагнуть через нее.

Стоит отметить, как отказ из Парижа оказался во благо сейчас. Этого мы не предвидели: мы чувствовали только ненадежность основы, на которую мы должны будем ступить. Вследствие завоевания Франции и тех событий, которые нас ожидали, мы сейчас скорее всего были бы уже мертвы или, возможно, в большой нищете без возможности работы.

Отсюда ничего не следует. Всегда существует то, что нельзя предвидеть. Надо работать, пока получается, не поддаваться панике и не строить пустые иллюзии. Непредсказуемы несчастья и столь же многообразны пути спасения при самой большой угрозе, которая пока еще не является абсолютной.

* * *

Мы узнаём границы, где кончаются разумные доводы. Есть ли точка, где человек оказывается в радикальном одиночестве, потому что каждый прежде всего и любой ценой хочет жить?

Существует ли положение, при котором принуждение к смерти для одного одновременно является принуждением к смерти для другого, потому что в этом положении умереть одному было бы сопряжено с необходимостью остаться в тотальном одиночестве? В самом деле: если человеческое достоинство не позволяет продолжать жить в таких условиях, тогда те, кто действительно вместе, встречают вместе и гибель, поскольку их союз не знает допущений и сделок с совестью?

Нельзя требовать жить при любых условиях: согласиться на депортацию, этого требовать невозможно.

Бывают минуты колебаний. Гертруда хочет умереть, чтобы спасти меня, совесть не позволяет ей допустить мою смерть, и она оказывается в одиночестве в таких размышлениях. Я чувствую, что предаю ее, когда только допускаю мысль, что это возможно. Жить можно только там, где есть мы. В мире, где есть место только одному из нас, мы должны умереть. Моя болезнь, ее возраст, ее плохое здоровье – все это накладывает серьезные ограничения на нашу жизнь.

Так много было уничтожено, так много душ растоптано. Может быть, наступит время, когда увеличится количество самоубийств тех, кто совсем не склонен к суициду, поскольку от людей будут требовать непереносимого. Для человека, имеющего собственное достоинство, невозможно хотеть жить любой ценой. Необходимость взять себе непосильную вину, страдать не только физически, но и от растоптанной чести – все это лишь принуждает к суициду.

Мы, те, кто не может сражаться с оружием в руках, не имеют сил для этого, живем в условиях, которые не создавали и не стали поддерживать, сколь бы сильны ни были вопли государства. Мы не можем изменить, что происходит, и что делают другие, но мы можем умереть. Это звучит как жалкая патетика возмущения, высокие и пустые слова, но это нечто другое. Это и есть та самая граница, последняя степень нежелания поддерживать то, что происходит. В таких случаях остается лишь выбрать смерть.

1942

* * *

Если я не могу защитить Гертруду от властей, я тоже должен умереть – это вопрос мужской чести. Это ничего не решает, этого недостаточно.

Тихо сердце говорит из глубин: ты принадлежишь ей. Бог хочет, чтобы, когда воля людей разрушит одного, она разрушила б двоих. Нельзя силой разъединять союз, который был создан перед Богом и людьми так много лет назад.

Сердце говорит тихо и надежно из глубины: я принадлежу ей. Бог хочет, чтобы, когда воля людей (а не природа) разрушала одного из двоих, она разрушала обоих. Нельзя силой разделять в жизни то, что навечно соединено одно с другим, что в самом начале было создано друг для друга.

Соединиться в смерти – достойное завершение любви. Это подарок, который редко дарит природа, оставляя зачастую одного в живых. Моя работа превратилась бы в прах и стала ничем, если бы я мыслил по-другому. Верность или абсолютна, или ее нет вовсе.

Гертруда хотела бы умереть смертью жертвы ради меня и ради завершения моей работы. Если бы она так поступила, работа утратила бы смысл и превратилась бы в надуманную чушь. Я понимаю ее невыразимые мучения, когда она думает, что я умру вместе с ней, хотя в этом нет, по ее мнению, той самой крайней необходимости. Мы оба всегда будем хотеть защитить жизнь друг друга, до тех пор, пока не наступит момент, когда, как я надеюсь, мы спокойно умрем, сохранив свое достоинство и навсегда оставшись вместе.

Но сначала нам надо сделать все, чтобы спасти себя и нашу работу, не любыми средствами, а такими, которые соответствуют нам и не перечеркивают наши жизни.

* * *

Если я не могу защитить Гертруду от властей с оружием, тогда я умру с ней без борьбы. Сдать ее властям невозможно. Суицид перестает быть таковым, если он становится альтернативой казни.

* * *

Некоторые говорят о Терезиенштадте[26]26
  Терезиенштадт – город в Северной Чехии, в котором в годы 2-й Мировой войны нацисты разместили «показательное гетто». Готовясь к комиссии Красного Креста (июль 1944 г.), нацисты отправили из Терезиенштадта в Освенцим много тысяч узников, открыли магазины, кафе, банк, детские сады, школу. Визит был заснят на пленку; смонтированный затем фильм «Новая жизнь евреев под защитой Третьего Рейха» много-кратно использовался в качестве неопровержимого свидетельства клеветнического характера измышлений «врагов новой Германии». Депортации евреев в Терезиенштадт продолжались почти до самого конца войны.


[Закрыть]. Что якобы там можно жить. Эти разговоры звучат так соблазнительно. Так притягательна перспектива все же остаться в живых. Но жизнь там – все равно что в тюрьме какого-нибудь концентрационного лагеря. Прежде всего: какое может быть доверие к такому «приюту для престарелых»? Оттуда не приходит никаких известий. Переписка «временно» запрещена. Полное отчуждение. Поэтому в столь безнадежном положении должно и достойно предупредить смертный приговор. Бог хочет не какой угодно нищеты: он ставит человека в ситуации, в которых он должен прекратить происходящее своими действиями, чтобы, живя в абсолютном бессилии, он не потерял бы в муках своего достоинства. Есть граница, у которой самоубийство более уже не собственно самоубийство. Важно только не ошибиться относительно этой границы из депрессивных мыслей или из какого-то стремления к смерти. Когда эта граница ясна, человек с трудом уходит из жизни. Тогда он хотел бы жить, хотел бы иметь возможность завершить, что можно, он хочет предоставить свою смерть воле судьбы, не вмешиваясь самому. Но остаться в живых у подлинной границы воспринималось бы как вина – это никогда не высказывается по отношению к другому, а всегда переживается самим собой.

* * *

Нам по закону должны запретить иметь домашнюю работницу. Впервые закон направлен на «привилегированные смешанные браки». Поэтому я чувствую, что это точка отсчета, поворотный этап.

Я сделал что мог: заявлениями, письмами. Как я в 1937 году написал заявление о переводе на должность консультанта вместо увольнения (чтобы остаться в штате университета и в аппарате), хотя, я предвидел, что, очень вероятно, оно будет отклонено, но я своей инициативой дал шанс тем инстанциям, которые были мне доступны, что-нибудь сделать, если они могут. Лучше сейчас сделать что-то напрасно, чтобы пробрести опыт, чем в конце концов после долгих сомнений допустить, чтобы произошло что-то, что могло помочь, но не поможет. В конце хотелось бы быть свободным от ложных надежд, но сначала хотелось бы ничего не упустить.

Я не считаю недостойными просьбы к властям. Наоборот: сам я не хочу быть нисколько виноватым в нашем конце, если он неминуем. Я был бы виноват в фальшивом чувстве собственного достоинства, взятым у погибающего мира, который уже в течение века представляет собой дешевую имитацию. Достоинство заключается совершенно в другом.

* * *

Гестапо разрешило нам иметь домашнюю работницу «в виде исключения до дальнейших распоряжений». Очевидно, редкий случай.

Однако все впереди.

Соблазнительны все эти христианские мотивы: ни при каких условиях нельзя совершать самоубийство. Такая мысль разрешает и трусость, которой сопровождается желание жить, когда любимый человек уничтожен. Как будто после этого можно со спокойной совестью идти по жизни и философствовать. Запрет Бога на суицид теряет силу перед лицом обстоятельств и перед другим законом: до конца оставаться с любимым человеком.

Самоубийство, чтобы избежать мучительных страданий и медленной казни, едва ли является настоящим суицидом, когда человек стоит перед выбором: найти мужество для смерти или мужество для страшных страданий. Нельзя отрицать, что здесь играет роль и желание покоя, но тем более нельзя отрицать, что играет роль чувство собственного достоинства: не отдать свое тело на любую муку, если можно этого избежать.

Бывает, что спасение идет вразрез с подлинной честью: мне и Гертруде кажется невозможным ради спасения фиктивный развод и фиктивный брак с иностранцем, как нам советуют. Тогда лучше умереть.

* * *

Когда я просматриваю эти записи, мне бросается в глаза, что я ничего не писал в 1941 году, хотя весь этот год прошел под вопросом о нашем переселении в Швейцарию, поскольку меня пригласило читать лекции в университете Базеля тамошнее свободное академическое учреждение. Это характерно; тогда я в каждый момент был убежден, что хочу принять приглашение. Мы не поехали туда только потому, что нам отказало в разрешении берлинское министерство науки, без одобрения которого нельзя было получить паспорт.

Переписку от имени комиссии Объединения вел старший библиотекарь доктор Шварбер. Каждое слово, каждое предложение, каждая уступка моим пожеланиям были человечны, благородны, без задних мыслей и без корысти. Не было никакой другой цели, кроме той, чтобы достичь блага для университета и для объединения от продвижения моей духовной работы, и одновременно помочь нам. Поэтому они и после отказа часто повторяли свое приглашение и повторят опять, если я выражу желание. Но хотя это потерпело неудачу, несмотря на старание высоких инстанций в Германии помочь мне, для меня оказалось все же благодеянием сама попытка этого отъезда[27]27
  Перевод – Е. Бута.


[Закрыть].

Часть вторая
Коллективная вина

Виноват не Гитлер, а немцы, которые пошли за ним.

К. Ясперс

К. Ясперс
Введение в цикл лекций о духовной ситуации в Германии

Мы в Германии должны сообща разобраться в духовных вопросах. У нас еще нет общей почвы. Мы только пытаемся сблизиться друг с другом.

То, что я излагаю вам, возникло из разговоров, которые все мы ведем, каждый в своем кругу.

С мыслями, которые я изложу, пусть каждый поступает по-своему, не надо просто принимать их на веру, надо представить их себе и проверить.

Давайте научимся говорить друг с другом. То есть давайте не только повторять свое мнение, а слушать, что думает другой. Давайте не только утверждать, но и связно рассуждать, прислушиваться к доводам, быть готовыми посмотреть на вещи по-новому. Давайте попробуем мысленно становиться на точку зрения другого. Более того, давай – те прямо-таки выискивать все, что противоречит нашему мнению. Уловить общее в противоречащем важнее, чем поспешно отметить исключающие друг друга позиции, при которых уже нет смысла продолжать разговор.

Очень легко запальчиво отстаивать решительное суждение; трудно что-то спокойно представить себе. Легко прекратить разговор упрямыми утверждениями; трудно неукоснительно, не ограничиваясь утверждениями, проникать в суть истины. Легко подхватить какое-то мнение и держаться за него, чтобы избавить себя от дальнейших раздумий; трудно шаг за шагом продвигаться вперед и никогда не отмахиваться от дальнейших вопросов.

Мы должны вновь обрести готовность к размышлению. Для этого нам нужно не опьянять себя чувством гордости, отчаяния, возмущения, упрямства, мести, презрения, а заморозить эти чувства и посмотреть, как обстоит дело в действительности.

Но при разговоре надо учитывать и обратное: легко все продумывать, ни к чему себя не обязывая и ни на что не решаясь; трудно при ярком свете непредвзятой мысли принять истинное решение. Легко за словами увильнуть от ответственности; трудно держаться принятого решения, но без упрямства. Легко в каждой конкретной ситуации идти по линии наименьшего сопротивления; трудно, руководствуясь этим безусловным решением, держаться при всей подвижности и гибкости мысли определившегося пути.

Мы неизбежно коснемся вопросов нашего происхождения, если мы действительно способны говорить друг с другом. Для этого в нас всегда должно оставаться что-то, что доверяет другому и заслуживает доверия. Тогда в диалоге возможна та тишина, в которой вместе слушают и слышат правду.

Поэтому не будем злиться друг на друга, а попытаемся сообща найти путь. Запальчивость свидетельствует против правдивости говорящего. Не будем патетически бить себя в грудь, чтобы обидеть другого, не будем самодовольно восхвалять то, что предназначено лишь для оскорбления другого. Но не надо никаких ограничений ради щадящей сдержанности, никаких смягчений умолчанием, никаких утешений обманом. Нет такого вопроса, которого нельзя было бы поставить, нет такого полюбившегося убеждения, такого чувства, такой кардинальной лжи, которые следовало бы защищать. Но уж вовсе непозволительно бросаться вызывающими, необоснованными, скороспелыми суждениями. Мы составляем одно целое; мы должны чувствовать свою общность, когда говорим друг с другом.

В таком разговоре никто не судья другому, каждый одновременно обвиняемый и судья. Все эти годы мы вместе слушали, как объявляют презренными других людей. Мы не хотим продолжать в том же духе.

Но удается нам это всегда только отчасти. Мы все склонны оправдывать себя и осыпать обвинениями силы, которые представляются нам враждебными. Сегодня мы должны проверять себя строже, чем когда-либо. Уясним себе следующее: в ходе вещей всегда кажется, что прав тот, кто выжил. Кажется, что успех – свидетельство правоты. Кто выплывает на поверхность, тот считает, что его дело правое. Отсюда – глубокая слепая несправедливость к потерпевшим крах, к слабым, к тем, кто растоптан событиями.

Так бывает всегда. Таков был прусско-немецкий шум после 1866 и 1870 годов, вызвавший ужас у Ницше. Таков был более дикий шум национал-социализма после 1933 года.

И теперь мы сами должны спросить себя, не поднимаем ли мы снова какой-то шум, не мним ли себя правыми, не возводим ли в некую легитимность просто то, что мы выжили и настрадались.

Нам должно быть ясно: тем, что мы живы и выжили, мы обязаны не самим себе; если у нас теперь создалась новая обстановка с новыми возможностями среди страшной разрухи, то достигли мы этого отнюдь не собственной силой. Не будем притязать на легитимность, которая нам не причитается.

Точно так же, как каждое немецкое правительство есть сегодня авторитарное правительство, назначенное союзниками, каждый немец, каждый из нас, обязан сферой своей деятельности воле или разрешению союзников. Это жестокий факт. Наша правдивость заставляет нас не забывать о нем ни на один день. Он предохраняет нас от заносчивости, учит нас скромности.

И сегодня, как в любое время, есть возмущенные люди, которые считают, что они правы, и ставят себе в заслугу то, что произошло благодаря другим.

Никто не в силах избежать этой ситуации полностью. Мы сами возмущены. Пусть возмущение очистится. Мы боремся за чистоту души.

Для этого нужна не только работа разума, но и вызванная им работа сердца. Вы, слушая эти лекции, будете соглашаться или не соглашаться со мной, да и сам я буду продвигаться в своих раздумьях не без волнения. Хотя при монологе одной стороны фактически разговора не будет, мне не избежать того, что кто-то почувствует себя чуть ли не лично задетым. Заранее прошу: простите, если обижу. Я этого не хочу. Но я собираюсь как можно осмотрительнее высказать самые радикальные мысли.

Если мы научимся говорить друг с другом, мы добьемся большего, чем связь между нами. Мы создадим необходимую основу для того, чтобы говорить с другими народами.

В полной откровенности и честности заключено не только наше достоинство, которое возможно и в бессилии, – в них и наш шанс. Перед каждым немцем стоит вопрос, хочет ли он идти этим путем, рискуя всяческими разочарованиями, рискуя дальнейшими потерями, рискуя дать повод для злоупотреблений властям. Ответ: это единственный путь, который охранит нашу душу от положения парии. Что ждет нас на нем, нам надо увидеть. Это рискованное духовно-политическое предприятие на краю пропасти. Если успех возможен, то только нескорый. Нам еще долго будут не доверять.

Поза гордого молчания – это на короткий срок, может быть, и оправданная маска, за которой можно перевести дух и опомниться. Но она становится самообманом, а по отношению к другому – лукавством, если позволяет упрямо замкнуться в себе, воспротивиться ясности, уклониться от окружающей реальности. Гордость, ложно считающая себя мужественной, а на самом деле увиливающая, прибегает к молчанию как к последнему оставшемуся при полной беспомощности боевому приему.

Говорить друг с другом в Германии сегодня затруднительно, но это – главная задача, ибо мы чрезвычайно отличаемся друг от друга в том, что мы испытали и чувствовали, в том, чего мы желали и что делали. Под покровом вынужденной, внешней общности скрывают то, что полно возможностей и теперь может развиться.

Мы должны научиться видеть трудности ситуаций и позиций, совершенно не похожих на наши собственные, и научиться сочувствию.

Общее у нас, немцев, сегодня в основном, пожалуй, лишь негативно: принадлежность к населению полностью побежденного государства, отданного на милость или немилость победителей; отсутствие общей, всех нас соединяющей почвы: каждый предоставлен, по сути, самому себе, и все же каждый в отдельности беспомощен. Общее у нас – разобщенность.

В молчании, под нивелирующие речи официальной пропаганды этих двенадцати лет, мы занимали очень разные внутренние позиции. У нас в Германии нет единства ни душ, ни оценок, ни желаний. То, во что мы все эти годы верили, что считали правдой, что составляло для нас смысл жизни, было очень несходно, поэтому теперь и меняться каждый должен по-своему. Мы все меняемся. Но не все мы идем одним и тем же путем к новой, вновь соединяющей нас почве, которую мы ищем. Каждый должен в такой катастрофе переплавиться и родиться вторично, не боясь, что это его опозорит.

Если теперь всплывают на поверхность различия, то потому, что в течение двенадцати лет открытая дискуссия была невозможна, что и в частной жизни всякая оппозиционность ограничивалась задушевными беседами, а порой сдерживала себя и перед друзьями. Публичным и общим, а потому суггестивным и почти естественным для выросшей среди этого молодежи был только национал-социалистический способ думать и говорить.

Сегодня, когда мы опять можем свободно говорить, у нас такое ощущение, будто мы пришли из разных миров. Однако все мы говорим на немецком языке, и все родились в этой стране, и здесь наша родина.

Мы хотим пробиться друг к другу, говорить друг с другом, попытаться убедить друг друга.

Диаметрально различно было наше восприятие событий: одни пережили катастрофу национального бесчестия уже в 1933 году, другие – в июне 1934 года, третьи – в 1938-м, во время еврейских погромов, иные – в 1942-м, когда поражение стало вероятным, или в 1943-м, когда сомнений в нем уже не было, а некоторые лишь в 1945-м, когда оно и в самом деле последовало. Для первых 1945 год был годом освобождения и новых возможностей, для других это были самые трудные дни, потому что пришел конец мнимо национальной империи.

Некоторые, увидев истоки беды, сделали самые радикальные выводы. Они уже в 1933 году желали вмешательства западных держав: коль скоро двери немецкой тюрьмы захлопнулись, освобождение может прийти только извне. Будущее немецкой души связывалось с этим освобождением. Чтобы немецкая суть не была уничтожена полностью, братским государствам западной ориентации следовало в общеевропейских интересах осуществить это освобождение как можно скорее. Такого освобождения не произошло, путь продлился до 1945 года, до полнейшего истощения всех наших физических и нравственных сил.

Но это отнюдь не наше общее мнение. Кроме тех, кто видел или все еще видит в национал-социализме золотой век, существовали противники национал-социализма, которые были все же убеждены, что победа гитлеровской Германии не приведет к уничтожению немецкой сути. Наоборот, в такой победе они видели задатки великого будущего Германии, полагая, что победоносная Германия избавится от этой партии, будь то сразу же или со смертью Гитлера. Они не верили старой идее, что всякая государственная власть может держаться лишь на тех силах, которые ее основали, не верили, что по самой природе вещей террор именно после победы наберет силу, что после победы и роспуска армии Германию, как народ рабов, возьмет за горло СС, чтобы вершить унылое, разрушительное, убивающее свободу господство, при котором все немецкое задохнется.

В отдельных своих проявлениях нынешняя беда чрезвычайно разнообразна. У каждого, конечно, свои заботы, свои чувствительные ограничения, свои физические страдания, но очень большая разница, есть ли еще у человека жилье и домашняя утварь или его дом разбомбили; страдал ли он и терпел потери, сражаясь на фронте или сидя дома или в концлагере; принадлежал ли он к преследуемым гестапо или к пользовавшимся, хоть и со страхом, благами при нацистском режиме. Почти каждый терял друзей и родных, но как он терял их, в бою на фронте, во время бомбежки, в концлагере или при массовых убийствах, которые совершал режим, – это имеет следствием очень различные внутренние позиции. У беды много разновидностей. Большинство по-настоящему чувствует только свою собственную. Каждый склонен считать утраты и страдания жертвой, но за что была принесена жертва, толкуется до такой степени по-разному, что именно это и разъединяет людей.

Огромно различие, вызванное потерей веры. Только церковная или трансцендентно обоснованная философская вера может выдержать все эти катастрофы. То, что имело вес в мире, пришло в негодность. Верующий националист может лишь мыслями, которые еще абсурднее, чем мысли того времени, когда он господствовал, гоняться за своими рассыпавшимися мечтами. Националист стоит в растерянности между очевидной для него порочностью национал-социализма и реальностью положения Германии.

Все эти различия постоянно приводят к разрыву между нами, немцами, тем более что наша жизнь лишена общей этическо-политической основы. У нас есть лишь призраки действительно общей политической почвы, стоя на которой мы могли бы сохранять солидарность даже при самых горячих спорах. Нам очень не хватает способности говорить друг с другом и слушать друг друга.

Хуже того, многие люди не хотят по-настоящему думать. Они ищут только лозунгов и повиновения. Они не спрашивают, а если отвечают, то разве что повторением заученных фраз. Они умеют только повиноваться, не проверять, не понимать, и поэтому их нельзя убедить. Как говорить с людьми, которые отстраняются там, где надо проверять и думать и где люди идут к своей самостоятельности через понимание и убеждение!

Германия сможет прийти в себя, если мы, немцы, через общение пробьемся друг к другу. Если мы научимся действительно говорить друг с другом, то только при сознании, что мы очень различны.

Единство через принуждение ничего не стоит, оно, как призрак, рассыпается при катастрофе.

Единодушие через разговор друг с другом и понимание ведет к прочному объединению.

Когда мы будем говорить о типичном, никто не должен относить себя к той или иной категории. Кто все примет на свой счет, тот пусть сам за это и отвечает.