355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Томас Фогель » Последняя история Мигела Торреша да Силва » Текст книги (страница 1)
Последняя история Мигела Торреша да Силва
  • Текст добавлен: 3 октября 2016, 21:02

Текст книги "Последняя история Мигела Торреша да Силва"


Автор книги: Томас Фогель



сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 7 страниц)

Томас Фогель
Последняя история Мигела Торреша да Силва

Прежде чем ты заново откроешь мир,

говорил Мигел Торреш да Силва,

открой заново свою страну.

Прежде чем ты заново откроешь свою страну,

открой заново свой город.

Прежде чем ты заново откроешь свой город,

открой заново свой дом.

Но прежде чем ты заново откроешь свой дом,

покинь его и отправься в путь.



День первый:
Уход

Мануэл простился. С матерью и бабушкой, с братом и сестрой, с друзьями и соседями. И под конец с Мигелом Торрешем да Силва, своим дедом, которого несколько недель назад похоронили на маленьком кладбище за белой капеллой, на холме.

Вдоль дороги росли пробковые дубы. Утро было наполнено запахом дрока, и дедушкины истории не выходили из головы Мануэла.

Приключатся ли и с ним такие, какие приключились с его дедом? Полностью выдуманные или подслушанные, домысленные, додуманные до конца, привезенные из многочисленных путешествий и затем заново сочиненные во время долгих прогулок вдоль виноградников, где каждая лоза была ему знакома, где старик чувствовал себя, как среди добрых друзей, которые, кто знает, были, возможно, первыми слушателями его рассказов.

Когда солнце оказалось в зените, Мануэл был уже далеко от дома. Он сорвал апельсин и присел в тени. Вместе с сочными дольками съел кусок материнского пирога, который она испекла ему на дальнюю дорогу.

Перед ним, широко раскинувшись, как сад, простиралась совсем другая страна. Уже не колючие дроковые заросли, покрывающие скудную землю, как в Сьерра-да-Ногейра, а разноцветные уступы, спускающиеся в долину, где отливала серебром лента Дору. А где-то там, далеко, за нежной, как мечта, голубизной горизонта, должна находится Коимбра, город с университетом, единственным в стране.

Ни одного слова, ни одной фразы не оставил дед на бумаге, он только рассказывал, и тогда в маленьком трактире, что находился между церковью и ратушей, в которой располагалась и школа, не оставалось ни одного свободного места.

Мануэл обязательно запишет их, истории своего деда. А с ними и новые. Это он ему пообещал много-много раз, и вчера тоже, когда стоял у его могилы.

День второй:
История, рассказанная до середины

Продолжая свой путь, Мануэл размышлял об оставшихся дома. Его брат позаботится о виноградниках, его сестра, возможно, вскоре выйдет замуж за сына бургомистра, его мать, как и прежде, займется домом и двором, а его бабушка будет вышивать бесконечные инициалы на белом белье.

«Я бы не ушел из дома, если бы дед был жив, – подумал Мануэл. – Насколько мир обеднел без него, настолько же богаче стали воспоминания о нем и обовсем, что он создал, рассказывая».

Но что произошло с той, рассказанной только до середины историей, единственной, не доведенной до конца, загадочной и подобной незаживающей ране? Еще и еще раз прокручивал он в голове эту историю и не мог отделаться от нее. Дед отправился в Порту, чтобы там заключить сделки с виноторговцами. В этом не было ничего необычного, он уезжал из дома почти регулярно, дважды в год. О делах в семье говорить было не принято. Деду хватало других рассказов: безразлично, куда он ездил и откуда возвращался – отовсюду он привозил с собой новости, и каждый раз всех одолевало любопытство, его просили рассказать, и он делал это с готовностью, не заставляя долго упрашивать себя. «Старый Мигел – прирожденный рассказчик», – говорили люди, и он был знаменит в своей округе и далеко за ее пределами.

Непонятна была его кончина около месяца назад, она была связана с его последней историей, оставшейся в результате недосказанной. Он умер в середине рассказа – захотел пить, прополоскать горло самым лучшим из вин, вышедших из-под его виноградного пресса; небольшая проволочка с бокалом вина на самом захватывающем месте, когда люди, как это обычно бывает, с особым нетерпением ждут продолжения. Он выпил для вдохновения и поперхнулся. Слушатели сидели как парализованные, и когда первые из них поняли, что случилось, помощь уже не требовалась.

Шок был столь силен, что целыми днями люди говорили только об этом, и бесконечно длинной казалась траурная процессия, когда его несли к могиле. За это время многие, вероятно, забыли, что именно он намеревался рассказать. Но каждое его слово до сих пор звучало в ушах Мануэла, как и теперь, когда он шел в Коимбру. Последняя история деда, прервавшаяся на середине, единственная, которую он не досказал до конца и которая в прямом смысле слова застряла у него в горле.

День третий:
В пути

Мануэл Торреш да Силва, внук Мигела Торреша да Силва, винодела и рассказчика историй, пересекал неподатливую скалистую местность и задумчивые луга по обе стороны Дору, ел виноград, срывал апельсины, находил прибежище на постоялых дворах под порхающими крыльями мельниц или у монахов, смог проехать часть пути на повозке, запряженной волами и прибыл в Коимбру, где собирался изучать математику, значительно быстрее, чем ожидал.

О любящих спорить профессорах в черных длинных мантиях, желтых париках, со строгими лицами, а также о «Божьей коровке», сверкающей золотом библиотеке с ее бесчисленными ценнейшими трактатами ему рассказывал отец Бонифацио. В Коимбре, как решил дед, он должен познать тайны чисел, поскольку рассказывать это одно, а числоведение – совсем другое.

«Я прекрасно понимаю, как ценны были для меня мои истории, но я понимаю также, как важно изучить искусство счета. – И, словно речь шла о маленькой тайне, дед добавлял тихим, но убедительным голосом: – Ты должен это понимать так: из букв и слов образуются притчи, из чисел в математике – уравнения. В обоих случаях речь идет о том, чтобы найти решение».

«Хорошо, – подумал Мануэл, – что отец Бонифацио сам когда-то учился в Коимбре и часто рассказывал мне об этом городе».

О тех временах, когда маркиз де Помбал по приказу короля заново отстроил разрушенный землетрясением 1755 года Лиссабон и через три года изгнал из страны иезуитов.

Сегодня, семнадцать лет спустя после опустошительного землетрясения, маркиз стал самым могущественным человеком в стране, и король Жозе I предоставил ему свободу действий в реформах – это касалось и портвейна, и отмены рабства в колониях, и основания новых факультетов в университете Коимбры.

От одного студента, встреченного по дороге, Мануэл получил парочку адресов и быстро нашел себе подходящее пристанище. Хозяйка, старая добродушная женщина, подала ему гигантскую миску фасолевого супа и ждала от него в ответ на гостеприимство подробного рассказа. Откуда он пришел, из какой он семьи, как идут дела на севере и как там живется. Мануэл охотно рассказывал и тоже узнал от нее кое-что о городе и его жителях и на что он должен обратить особое внимание. С позднего вечера и до глубокой ночи он обследовал ближайшие окрестности – бродил по кривым переулкам, с любопытством заглядывал в шумные трактиры, в конце концов вернулся в свою комнату, свалился на постель и заснул, не успев раздеться.

День пятый:
Коимбра

Когда на следующее утро он открыл глаза, город давно уже был на ногах. Ему захотелось продолжить знакомство с новым для себя миром и насладиться свободой. Никаких иных желаний у него пока что не было.

Узкие, выложенные речной галькой переулки, извиваясь, как змеи, тянулись от реки наверх, к горе, где когда-то стоял королевский дворец, который вот уже несколько столетий давал прибежище университету.

А вот и рынок. На берегу Мондегу лежали лодки торговцев; многие прибывали сюда водным путем из своих деревень в глубине страны, чтобы продать товар. На вытянутой в длину площади ниже Арки ди Альмедина царила оживленная суета.

Утро в самом разгаре лета дышало изобилием. Плоды из всех садов природы. Тут же продавцы рыбы, распространявшие вонь и шум, расхваливали угрей и карпов, усачей и сардины, речную форель и белорыбицу и семгу из Фигуэйра-да-Фуш. Заключенная в большие плетеные корзины, возбужденно щебетала и кудахтала крылатая живность продавцов дикой и домашней птицы.

«Ну, студентик, ты изучаешь ботанику? Тогда купи себе роскошного перу».

Так здесь называли индюков, которых мореплаватели когда-то завезли из страны с таким же названием и которые здесь хорошо прижились.

Наибольшая толчея царила около торговцев фруктами и овощами, выставившими на продажу лимоны и апельсины, дыни и груши, яблоки и инжир. Крестьянки, с головы до ног в черном, носили плетеные корзины с овощами на голове.

Сделав шаг, Мануэл останавливался, наблюдал, разглядывал, вдыхал запах пряностей, щедро распространявших свой аромат. Пахло Востоком и целебными снадобьями.

В изумлении стоял Мануэл перед прилавками торговцев табаком. Табак в Португалии запрещалось выращивать под страхом смертной казни, поэтому здесь были в изобилии представлены все сорта курительного и нюхательного табака из Бразилии. Сухие листья продавались фунтами, причем черные, влажные вонючие сорта стоили вдвое дешевле, чем более приятно пахнущие золотисто-коричневые ферментированные листья. Нюхательный табак был измельчен в тончайший порошок и прибыл, как было написано на коробке, из королевской табачной конторы в Лиссабоне.

Около ступеней, ведущих к открытому порталу церкви, рыночная суета затихла. Запах ладана просачивался из холодной темноты наружу, улетучивался в полуденной жаре. Мануэл остановился в тени церкви, не решив, что ему делать дальше. Потом купил задешево две грозди винограда, пошел вниз к Рио-Мондегу, сел в одну из маленьких лодок, съел виноград и покачался в лодке с приятным чувством благополучного прибытия в город.

День восьмой:
Университет

Рано утром Мануэл вынул хорошо припрятанное рекомендательное письмо, которое ему дал отец Бонифацио. С этим письмом он должен был пойти к профессору Себастьяно, старому учителю Бонифацио.

Университет находился в Альте, самой высокой и самой старой части Коимбры.

В связи с началом нового учебного года все дороги туда были густо запружены людьми. Справившись о профессоре на оживленной университетской площади, Мануэл сразу понял, что тот – университетская знаменитость. Себастьяно каждый день до полудня работал в библиотеке и не позволял беспокоить себя, поэтому Мануэл решил сесть на пол перед дверью его рабочей комнаты и подождать там.

Никогда прежде не бывал Мануэл в подобном здании, он не мог представить себе, что университет может располагаться в королевском дворце с широкими лестницами и длинными коридорами, с высокими колоннами, толстыми стенами и узкими, устремленными ввысь окнами.

«Не слишком ли я молод, – подумал он, – и глуп, чтобы учиться здесь?» Он решил больше не размышлять об этом, и только призадумался, о чем его может спросить священник, как тот внезапно оказался перед ним.

– Я подозреваю, что ты здесь впервые. И кто же послал тебя? Входи.

Мануэл испуганно вскочил, пошел за профессором и отдал ему письмо.

Себастьяно, подойдя к окну, стал читать, а Мануэл в это время оглядел комнату, до потолка забитую книгами. В середине – большой письменный стол, пара простых стульев, больше ничего. На одном из стульев – шахматная доска. Три фигуры в эндшпиле. Черный король на а7, белый с последней пешкой соответственно на а5 и а4. «Тут никому не удастся выиграть», – подумал Мануэл.

– И как дела у моего бывшего ученика? – Теолог повернулся к своему гостю. – Он, кажется, о тебе высокого мнения.

Мануэл рассказал все. Об уроках латыни и греческого, которые давал ему отец Бонифацио, о долгих дискуссиях, которые тот вел с его дедом. Подробно описал, с какими жертвенными усилиями восстанавливал священник среди виноградников полуразрушенную капеллу Святой Магдалины.

– Ах! Вероятно, он рассказывал тебе, что, будучи студентом, написал выдающийся трактат о Марии из Магдалы, на который обратил внимание сам Рим. Ну хорошо. А шахматы?

Мануэл глянул на него с изумлением.

– Мы играли почти ежедневно, – чистосердечно признался он и тут же пожалел о своем ответе. Но на лице профессора появилась улыбка.

– Он тебя и этому научил! Ну что же, пороки есть у всех, этот он позаимствовал от меня, а ты от него. Профессор Рибейро с математического факультета сказал бы: «Подобное стремится к подобному». Кстати, ты хочешь найти истину именно в арифметике?

Мануэл вспомнил слова деда: «Есть много способов познать мир и его тайны».

– А ведь ты изучал греческий и латынь, читал отцов церкви и беседовал с отцом Бонифацио о теологии.

Мануэл не совсем понимал, что он должен сказать в ответ, но старый профессор, казалось, и не ждавший от него никакого ответа, продолжал:

– Ты, похоже, умный ученик, задумайся о том, что только изучение древних текстов может привести к истине. Я буду рекомендовать тебя профессору Рибейро, может быть, он сможет что-нибудь сделать для тебя. Если тебе посчастливится, ты получишь место в его семинаре. Поскольку Рибейро популярен среди студентов, слишком многие хотят попасть к нему. И находят интересными его соображения. Берегись! Я давно уже не согласен со многими его утверждениями, и притом он очень часто переходит границы науки. Но он, бесспорно, большой математик. Посмотрим, что можно для тебя сделать. Подойди послезавтра в девять утра к воротам.

День десятый:
Фибоначчи

Пройдя мимо старого собора через Железные Ворота, Порта-Ферреа, Мануэл оказался на Патио-даш-Эшколаш, университетской площади, которая в это утро кишмя кишела студентами. После того как он доложил о своем прибытии привратнику, университетский служка отвел его в уже до отказа заполненную аудиторию. Кто не смог найти себе место на скамьях, садился на пол.

Когда профессор Рибейро вошел в помещение, нескончаемая, казалось, болтовня в мгновение ока прекратилась. Он положил на пульт стопку бумаг, огляделся, несколько раз прошел вверх-вниз вдоль первых рядов скамей, потом остановился. Воцарилась мертвая тишина.

– Кто хочет понять мир, должен углубиться в изучение математики, чей язык состоит из чисел и из линий, которые соединяются в круги, треугольники, пирамиды и кубы.Не зная этого языка, мы беспомощно бродим в потемках по лабиринту, где нет луча света, указавшего бы нам путь, и нет Ариадны, которая одолжила бы нам нить.

Профессор говорил почти без пауз, жестикулировал, помечал на доске имена и числа, рассказывал о' зарубках на дубинках и о системе счисления наших предков-каннибалов; поговорив о китайцах, перешел к египтянам, евреям, грекам и римлянам.

Некоторые из рассказанных им анекдотов явились поводом для хохота, по крайней мере для явно старших по возрасту студентов. Мануэл слушал внимательно, пытался следить за мыслью профессора, но вскоре обнаружил, что нить повествования безнадежно утеряна. Единственное, что он понял, это то, что профессор старательно насмехался над римлянами.

Для высшей математики они держали греческих рабов. Юлианский календарь имеет так же мало общего с Юлием Цезарем, как строительство собора Святого Петра с папой Юлием II, который был всего лишь заказчиком. По заданию Цезаря над этим названным впоследствии «юлианским» календарем мудрствовал некий Созиген из Александрии. И вообще римляне взяли только самое необходимое у более образованных греков. Они не поняли ни Евклида, ни «Synthaxis mathematiké» Птолемея.

– При том, что, как известно, все есть число, – сказал профессор, пристально посмотрел на студента, сидевшего перед ним, и спросил: – Кто это утверждал?

– Пифагор, – ответил студент.

– Пифагор, – повторил профессор, – и было это две тысячи лет назад и сегодня так же верно, как и прежде, и так будет всегда.

Нет, не таким представлял себе Мануэл профессора математики. Он ожидал увидеть полного достоинства, более дистанцированного, более холодного человека. Этот же учитель был почти грубиян, который дерзко громил древних римлян как математических болванов, греков и арабов, напротив, превозносил до небес и, не стесняясь, называл Всевышнего первым математиком, которому хотелось бы представить Вселенную единственной в своем роде арифметической задачей.

Со своей кудрявой головой и взъерошенными волосами этот человек лет шестидесяти был похож скорее на старого патриарха или философа, чем на холодного математика.

А когда он прерывался, чтобы проверить воздействие своих слов, в его глазах появлялись плутовские искорки. Прогуливаясь вверх-вниз по аудитории или прислонившись к столу и скрестив руки, рассказывал он об арифметике так, будто, это было самое обычное дело.

– Рим царил слишком долго, вплоть до Средневековья, потому оно такое мрачное. Свет в это время был только на Востоке, и только там не забыли греков. В начале тринадцатого века в Северной Африке проживал итальянец по имени Леонардо Пизанский.

Мануэл прислушался. Он знал это имя.

– По прозвищу Фибоначчи, – услышал он собственный голос и тут же испугался своего мужества.

– Ты знаешь его? – поинтересовался профессор. И: – Как тебя зовут?

– Меня зовут Мануэл, и о Фибоначчи я знаю только то, что он считал кроликов и объяснил «кроличий кошмар».

Одни захихикали, другие засмеялись. Профессор Рибейро усмехнулся:

– Ты совершенно прав. Этот Фибоначчи захотел узнать, сколько пар кроликов родится в год от одной пары, если каждая пара приносит ежемесячно по паре, способной, в свою очередь, через месяц к размножению, и если ни одна пара не погибнет и не будет съедена крестьянином и его семьей на завтрак. В пятом поколении «кроличий кошмар» набирает свой ход. Образуется следующий числовой ряд… – Профессор подошел к доске и написал: 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21, 34, 55.89…

Потом он опять повернулся к удивленным студентам и продолжил: – Объяснить этот число вой ряд – детская забава. Но кто мне, черт побери, объяснит, почему у подснежника три лепестка, у лютика – пять, у шпорника – восемь? И почему у календулы тринадцать, у астры – двадцать один а у маргаритки – тридцать четыре, или пятьдесят пять, или восемьдесят девять лепестков?

Профессор вопрошающе оглядел студентов:

– Никто не знает? Этого не знает никто, но это так. И никто, насколько нам известно, до сих пор не догадался, почему это так. Кому не нравится экскурс в область ботаники, тот может в любое время обратиться к искусству или архитектуре. Возьмем два первых попавшихся соседних числа Фибоначчи для обозначения длины двух сторон прямоугольника, и вы можете с полным правом назвать такой треугольник золотым. Так как, чем дальше мы используем числовой ряд Фибоначчи, тем ближе мы к Золотому числу, в основе которого Sectio aurea, или Золотое сечение, как Леонардо назвал «Divina proportione», «Божественную пропорцию» священника Луки Пачоли, с древних времен известную гармонию отрезков. Зарубите себе на носу высказывание немецкого астронома Кеплера: «У геометрии два великих сокровища, одно из них – теорема Пифагора, второе – деление отрезков в золотой пропорции. Первое мы можем сравнивать с чашечкой для взвешивания золота, а второе – это драгоценное ювелирное изделие».

Когда Мануэл вернулся вечером домой, в голове у него гудело. Он сунул ее в ведро с холодной водой, упал на тюфяк и в полном изнеможении заснул. Ночью он очнулся от сна, в котором на его теле вырастала куча из чисел, возникали и тут же обрушивались на него геометрические конструкции, бесконечное множество ключей никак не подходило к замку большого портала, из-за которого слышался голос его деда.

День тринадцатый:
Рибейро

Профессор Рибейро назначил Мануэлу встречу в своем рабочем кабинете на десять часов. Утреннее солнце, пробиваясь сквозь слепые оконные стекла, освещало заваленный бумагами письменный стол, за которым в густом облаке дыма сидел профессор и курил глиняную трубку.

– Надеюсь, ты пережил насмешки остальных студентов. К тому же ты был прав. Располагайся поудобнее!

Мануэл придвинул к себе стул, сиденье которого было когда-то сплетено из тростника, и с осторожностью присел на него.

– Отец Себастьяно, как ты догадываешься, говорил со мной о тебе. Я предполагаю, что старый лис охотнее определил бы тебя на теологический факультет, но так как я единственный, кто в состоянии дать ему достойный отпор в шахматах, он, понятно, не хочет портить со мной отношения. Он вежливо просил меня выяснить, есть ли еще возможность принять тебя в университет. Поскольку ты знаешь, кто такой Леонардо Пизанский, ты с легкостью выдержал мой экзамен. Итак, добро пожаловать в мой семинар.

Мануэл хотел поблагодарить его, но профессор отклонил благодарность.

– Расскажи мне лучше, откуда ты знаешь историю Фибоначчи.

– От моего деда, – сказал Мануэл.

– Он был математиком или разводил кроликов?

– Он был винодел и рассказчик историй. И совершенно точно – лучший.

– Лучший в чем?

– Многие утверждают, что лучшее в округе вино хранится в его подвалах. В этом я толком не разбираюсь, но лучшего рассказчика; чем он, на свете нет.

Профессор на мгновение задумался и с одобрением сказал:

– Доброе вино и удачная история. Подобное находит подобное, и результат больше суммы двух частей.

– Необходимы три части, – смело возразил Мануэл.

– Что ты имеешь в виду?

– Всем довольному человеку нужны три вещи: бокал вина, хорошая история и тот, кому он сможет ее рассказать.

– И кто это утверждает?

– Мой дед, – ответил Мануэл.

– Неплохо. У тебя есть дед для историй и для умной беседы. Что касается последней, то я чрезвычайно ценю ее. Потому что только тут подобное находит подобное – это, собственно, моя любимая поговорка, ты должен к этому привыкнуть.

Профессор Рибейро отложил трубку в сторону и встал. Мануэл понял, что разговор закончен, и тоже встал.

– Я буду рад услышать одну из этих историй, – с улыбкой сказал математик, провожая Мануэла до дверей. – Прежде всего не забудь их!

«Ни единого слова, – сказал себе Мануэл, спускаясь по каменным ступеням огромной университетской лестницы и выходя наружу. – Я не забуду ни единого слова».

* * *

Мануэл Торреш да Силва, внук Мигела Торреша да Силва, изучал арифметику и геометрию, сидел в сверкающей позолотой библиотеке и читал комедии Камоэнса, переписывал его сонеты и размышлял над десятью песнями «Лузиад». Об этом великом поэте ему рассказывал еще его дед – о том, как тот потерял правый глаз в битве при Сеуте, затем отправился в Индию, скитался между Гоа, Макао и Малаккой, смог спасти при кораблекрушении и жизнь и «Лузиады» и, наконец, в 1569 году нищим появился на родине, где вскоре умер от чумы.

Двести лет спустя в пивнушках, где собирались певцы и музыканты и куда Мануэл вместе с другими студентами заглядывал по вечерам, печальные стихи Камоэнса звучали так, будто только что вышли из-под пера поэта. Там подавали овечий сыр с хлебом и вином.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю