Текст книги "Шерлок Холмс и болгарский кодекс (сборник)"

Автор книги: Тим Саймондс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Глава пятнадцатая,
в которой нам сообщают о страшной находке

Холмс уже собирался сесть вслед за мной в фаэтон, подъехавший к особняку Бэррингтонов, когда события получили новый, весьма неожиданный поворот. Мы услышали звук приближающихся быстрых шагов, громкие рыдания, всхлипывания и увидели незнакомую женщину. Не раздумывая ни минуты, я выпрыгнул из экипажа, столкнувшись с Холмсом и задев его локтем. Мой друг немедленно направился за незнакомкой.

Едва переступив порог дома, та сразу же заголосила:

– Мадам, мадам, нашли тело!

Миссис Бэррингтон, крайне встревоженная, выбежала из гостиной.

– Тело… – машинально повторила она. – Джентльмены, это моя экономка, – объяснила хозяйка, заметив нас. – Мы обучили ее английскому языку.

– Тело, мадам, – снова запричитала домоправительница.

– Где его обнаружили? – спросила миссис Бэррингтон.

– В лесу, на горе Витоша. Недалеко от оброка.

Несколько секунд миссис Бэррингтон, не говоря ни слова, пристально смотрела на экономку, принесшую ужасную весть.

– Тело опознали? – наконец осведомилась она. – Это мой муж?

– Нет, мадам, это не может быть капитан Бэррингтон.

– Почему же?

– Тело не мужское.

– Мальчика?

– И не мужчины, и не мальчика.

Мы все впились взглядами в экономку, мучительно ожидая ответа, потому что она никак не могла отдышаться.

– Она абсолютно голая. С нее сняли всю одежду!

Хозяйка дома открыла рот от удивления и, тяжело дыша, переспросила:

– Она?

– Да, мадам. Это тело женщины, причем молодой, немногим старше вас! Как она там оказалась и как погибла, до сих пор остается тайной. Но самое ужасное…

Экономка судорожно сглотнула, сделала глубокий вдох и закрыла уши руками, дрожа от страха, словно не хотела услышать то, что собиралась сказать.

– Что самое ужасное? – напустилась на нее миссис Бэррингтон. – Быстро говори!

– Углежоги видели целую стаю птиц, навлекающих несчастье, которые слетались как раз в ту часть леса. По слухам, убийство – работа недавно появившегося вампира. Старухи послали за мощами святого Иоанна Рыльского, чтобы изгнать злого духа, совершившего чудовищное злодеяние.

– Почему они считают, что это был вампир? – воскликнула хозяйка дома с дрожью в голосе.

Экономка согнула крючком средний и указательный пальцы и с силой ткнула ими себе в горло.

– Из ее тела выпита вся кровь. – В голосе женщины звучал такой ужас, что стало ясно: у нее окончательно сдали нервы. Тяжело дыша, она хватала ртом воздух. – Говорят, глаза убитой до сих пор светятся зловещим огнем. А еще…

– Что, что? Да говори же! – потребовала миссис Бэррингтон.

– Вампир остриг ее наголо, – ответила женщина хриплым голосом. – Как овцу.

Миссис Бэррингтон стала белой как полотно. Она словно окаменела, а через мгновение потеряла сознание.

Глава шестнадцатая,
в которой мы осматриваем жертву вампира

Флакон с нюхательной солью быстро привел в чувство миссис Бэррингтон. Она открыла глаза и умоляюще на меня посмотрела:

– Доктор Уотсон, вы врач. Прошу вас, ступайте с моей экономкой на гору Витоша. Потолкуйте с местными жителями. Может, эта женщина выжила. Уже несколько недель среди крестьян ходят разговоры о кровожадном вампире, который объявился в лесу на горе Витоша. Утверждают, что он пришел сюда с полуострова Истрия, но к этому следует относиться с разумным недоверием.

– Мадам, могу я узнать, что такое оброк? – спросил я.

– Святилище. Крестьяне проводят там религиозные церемонии, призывая на помощь своих святых покровителей, чтобы те изгнали из лесу злых духов. Древнее дерево, растущее в том месте, считается священным. Там, в расщелинах, поселились черный аист и летучие мыши. Но пожалуйста, поторопитесь, вдруг она еще жива!

Экономка удалилась, но быстро вернулась, уже готовая к походу в лес. На ней были плащ и боты с резинками по бокам. Следуя подсказке Холмса, я спешно нацарапал записку послу и попросил доставить ее нашего возницу. После этого мы отослали фаэтон и последовали за экономкой к конюшне. Навстречу нам выбежал младший конюх и вывел трех лошадей.

По дороге мы видели, как небольшие группы простоволосых женщин в фартуках толкутся в дверях домов. Испуганные местные жители указывали нам тропу, которая становилась все круче и круче.

Видневшаяся вдали гора Витоша, лиловая, как сутана епископа, выглядела зловещим грозовым облаком на золотом небе. Мы вступали в мир зыбких сущностей: тумана, призраков, истлевших саванов, паутины, дымки.

Я всем своим существом чувствовал животный ужас, предощущение надвигающегося кошмара. Нервы, не подводившие меня на поле битвы, трепетали.

Лошади нервно раздували ноздри, словно мощные кони Парфенона, но покорно несли нас вперед между мертвых ветвей, едва не смыкающихся и норовящих схватить за одежду. Мы углублялись все дальше и дальше в вековую чащобу, чье безмолвие нарушали лишь потрескивание разлагающейся древесины да конский храп.

Неожиданно кони вынесли нас на красивую зеленую прогалину.

Бывают зрелища, которые так глубоко врезаются в память, что оставляют в ней след, стираемый только смертью, ибо время над ними не властно. Промежуток в восемнадцать лет нисколько не ослабил впечатление.

Тело лежащей на спине мертвой женщины, казалось, произрастало из корней огромного черешчатого дуба. Как будто выточенная из алебастра фигура раскинула руки, подобные птичьим крыльям на взлете. Одежды нигде не было видно. Поза женщины придавала ей жутковатое сходство с корневищем горца, распространенного на Востоке растения, которое иногда напоминает человечка.

Трое вооруженных кремневыми ружьями мужчин, которым явно было не по себе, стояли на краю прогалины. Рядом были привязаны их лошади.

Экономка объяснила им, кто мы такие и что нам нужно, а потом перевела их ответ. Старший из троих твердо сказал:

– Передайте доктору, чтобы поторопился с осмотром. Мы должны всадить ей кол в сердце и бедро.

Второй кивнул в знак согласия:

– Она может восстать из мертвых в любой момент. Так что будьте поосторожнее.

Мой друг в ответ махнул рукой, дав понять, что предостережение принято, и принялся осматривать землю около трупа.

– Она сопротивлялась, – спокойно объявил он, указывая на следы рядом с телом.

Неизвестно куда подевавшаяся обувь жертвы взрыла почву, оставив на ней борозды, говорившие, что женщина каталась по траве, отчаянно пытаясь сбросить с себя навалившуюся на нее тяжесть. Причем каблуки врезались в землю сильнее носков.

Через несколько минут Холмс поманил меня рукой, предлагая осмотреть тело. Я встал на колени и всмотрелся в мертвое лицо. Его черты были искажены. Толстый слой косметики, наложенный на веки, окрасил в желтый цвет глазное яблоко. Приложенное к губам зеркальце не затуманилось от дыхания, указывая на отсутствие признаков жизни. Я приподнял подбородок, чтобы осмотреть шею.

– Ну что ж, Холмс, – изрек я, поднимаясь. – Боюсь, ей уже ничто не поможет. Обнюхивать рот, чтобы учуять запах яда, не вижу нужды. Мелкие кровоизлияния на лице, красные следы на шее и непроизвольное испражнение указывают на удушение. Но причиной смерти послужила кровопотеря. В теле не осталось ни капли крови. На шее, с левой стороны, почти у самого подбородка, видны следы двух проколов, словно бы оставленных клыками, и резаная рана, рассекшая сонную артерию. Для смертельного исхода хватило бы и ее одной. – Я с беспокойством взглянул на Холмса: – Мне доводилось слышать, что вампиры сначала душат жертву, а уже потом выпивают кровь. Эту бедную женщину, без сомнения, сначала душили, но артерия повреждена отнюдь не клыками, а острым лезвием.

Холмс заметил:

– Убийца очень силен, раз он так быстро одолел жертву. Я не вижу следов удара. А еще он был хорошо знаком с убитой.

– Как вы пришли к такому выводу?

– Для меня уже давно стало аксиомой, что самые незначительные детали могут оказаться крайне важными для обнаружения истины. Порой к ней приводит шнурок от ботинка. – Он указал на нижнюю часть туловища: – Обнищавшие лесные жители могли польститься на сапоги для верховой езды, охотничью одежду, в крайнем случае коробку с припасами, но я сильно сомневаюсь, что кому-нибудь из них понадобилось надеванное нижнее белье. Но ведь кто-то забрал его… Зачем? Для этого должна быть веская причина. Похоже, что одежда могла указать на личность жертвы и привести к убийце. И все-таки он оставил нам ключ. Нападавший довольно высок. В нем не меньше шести футов, судя по бороздам, оставленным на земле его обувью. Они располагаются на несколько дюймов ниже, чем следы от каблуков жертвы. А ее рост составляет около пяти футов шести дюймов.

– Могу предложить вам еще один ключ, Холмс, – вставил я.

– Какой же?

– На коже лица убитой осталось сильное раздражение. А значит, во время борьбы оно тесно соприкасалось с лицом убийцы, который был плохо выбрит или же носит бороду.

– Отлично, Уотсон, – одобрил Холмс. – А что вы думаете по поводу отсутствия волос на голове?

– Очевидно, злодей был фетишистом. На многих волосы действуют возбуждающе. Такое объяснение особенно вероятно, если шел дождь и волосы погибшей намокли.

– Все может быть, – ответил Холмс. – Я бы не исключал трихофилию, но почему на земле не осталось ни пряди волос, а на голове – ни капельки свернувшейся крови? Поскольку мы на Балканах, то будет разумным с нашей стороны прислушаться к мудрой рекомендации миссис Бэррингтон. Что там она советовала?

– Отнестись к этому с разумным недоверием, – ответил я.

– Мы должны забрать тело с собой, даже если придется расстаться с парой золотых левов. – Он показал на безмолвно застывших в ожидании мужчин.

– А каков мотив? – спросил я, пытаясь знаками привлечь внимание экономки. – Я не наблюдаю на теле погибшей характерных повреждений, указывающих на попытку изнасилования. Кроме кражи одежды – и волос, – ничего другого в голову не приходит.

Мой друг воздержался от ответа. Указав на примятую траву, он проговорил странным, рассеянным тоном:

– Убийца сидел рядом с жертвой и смотрел, как она истекает кровью. Мало кто в криминальной истории проявлял подобную расчетливую жестокость. – Он бросил на меня решительный взгляд: – Клянусь, Уотсон, он будет болтаться в петле!

Глава семнадцатая,
в которой мы созерцаем шокирующее зрелище

На следующий день столичные газеты были полны чудовищно преувеличенных крестьянских рассказов о небывалом убийстве, которые сопровождались гравюрами, изображающими вампиров, и репродукциями с картин Бёрн-Джонса[32]32
  [Эдвард] Бёрн-Джонс (1833–1898) – близкий к прерафаэлитам английский живописец и иллюстратор, вдохновлявшийся сюжетами преданий, особенно легенд о короле Артуре.


[Закрыть].

Дабы вурдалак не перебрался за Дунай, в Румынию, патриарх этой страны собрался отслужить божественную литургию в архиепископском кафедральном соборе города Галаца и призвать на помощь апостола Андрея Первозванного, имеющего власть над волками и дарующего чеснок.

В Софии трое селян, обнаруживших нагое тело на лесной опушке, дали показания, принятые за бесспорные доказательства. Они показали под присягой, что прямо у них на глазах полумесяц в считаные секунды вырос до полной луны и налился кровью. Они поклялись, что, перед тем как появились двое незнакомцев и увезли тело, оно дважды воспаряло на высоту восьми футов и носилось над землей, явно пытаясь впиться им в глотки, чтобы вернуть себе выпитую из него кровь. Во время полета вокруг тела наблюдалось свечение, а глаза жертвы излучали желтый свет.

Вся болгарская знать пребывала в крайнем возбуждении. Местным аристократам пришлось даже отказаться от привычных утренних прогулок верхом по лесистым холмам у подножия горы Витоша.

Массовая истерия охватила и сельских жителей. Крыши домов густо посыпали семенами горчицы. Стремительно вырос и без того высокий спрос на обереги. Выставленный на продажу чеснок раскупали уже к полудню.

Как и всегда во время внезапного появления вампиров, местные жители спешно покидали свои жилища и селились в одном доме, где спали вповалку, натерев окна и двери чесноком.

Хотя вскрытие показало, что погибшая была девственницей, болгар не покидало опасение, что вампир оплодотворил свою жертву и что после похорон на свет может появиться джададжия, дитя вампира и обычной женщины.

Беспокоясь, как бы случившееся на горе Витоша не вызвало нового нашествия вампиров, местные жители объединялись в отряды, призванные бороться с восставшими из мертвых, которые, воодушевившись последними событиями, начнут точить клыки и попытаются выбраться из могил, копошась и барахтаясь в них, как оперившиеся воронята в гнезде.

Чтобы успокоить подданных, принц распорядился обтянуть гроб траурным шелковым крепом и, пока труп не будет опознан, держать его под охраной в софийском мавзолее Кобургов, а если тело не опознают, предать его огненному погребению на очистительном костре из шиповника и боярышника и захоронить прах в Пловдиве (или Филиппополе, как назвал этот город в свою честь захвативший его отец Александра Македонского), где он обретет вечный покой в церкви Людовика Святого.

Ближе к вечеру к отелю «Паначев» подкатило изящное ландо, запряженное парой серых лошадей. Его прислал британский посол, чтобы нас отвезли в Королевский театр на представление «Саломеи».

Когда мы садились в экипаж, Холмс, смерив меня недоуменным взглядом, спросил не без иронии:

– Что с вами, доктор? Вы сами на себя не похожи. На вас так подействовало недавнее убийство женщины?

– По правде говоря, да, – подтвердил я. – Оно напомнило мне страшные события «Этюда в багровых тонах». И это выбило меня из колеи. Я должен бы проявить больше хладнокровия после Афганистана, где видел столько смертей. На моих глазах в битве при Майванде друзей рубили на куски. Но тогда я не боялся.

– Очень хорошо вас понимаю, – сочувственно откликнулся Холмс. – Причиной всему тайна, которая присутствует в этом деле. Она обостряет воображение. Когда наша фантазия безмолвствует, мы не знаем страха.

Экипаж резко тронулся с места, а я обратился к другу с вопросом:

– Кстати о деле, Холмс. Что же все-таки случилось с капитаном Бэррингтоном? О его местопребывании ничего не сообщают. Но я уверен, что умение делать логические выводы поможет вам очень скоро докопаться до истины.

– Я уже пришел к одному заключению, – скромно констатировал Холмс. – С ним случилась трагедия, которой он не предвидел. Что же касается истины, тут такое дело: мало ее обнаружить, надо еще убедить других в своей правоте. Для того-то и служит нам разум.

Сэр Пендерел ждал нас в здании театра, украшенном куполом и двумя башенками и выстроенном в пышном, изобилующем украшениями мавританском стиле, который почти вышел из моды в Европе. По широкой лестнице мы поднялись в посольскую ложу, расположенную рядом с королевской, где уже разместилось окружение принца, включавшее помимо прочих полковника Калчева и двух-трех молодых армейских офицеров. Между ними сидело несколько дам, блистающих ожерельями, брошами, браслетами и прочими безделушками, с затейливыми высокими сооружениями из локонов на голове. На нас веяло пряным гвоздичным ароматом их духов.

По авансцене муравьями сновали солдаты, проверяющие, не заложена ли где взрывчатка.

Небольшой оркестр, который состоял главным образом из цыган, выступавших на конкурсе Шерлоков Холмсов, настраивал инструменты.

Несколько рядов сидений в партере заменили позолоченными креслами, привезенными из дворца.

Появление Фердинанда в королевской ложе вызвало неописуемый восторг. Принц поклонился публике, затем дружеским кивком приветствовал сэра Пендерела и, наконец, кивнул нам с Холмсом, более строго и официально.

Зал затих. Произошла небольшая заминка, вызванная тем, что солдаты, спустившись с авансцены, стали ощупывать обивку кресел.

Наконец принц опустился на свое место.

Послышался тихий голос флейты и цитры, поднялся занавес, и перед нами предстали диковинные декорации, изображающие дворец Ирода. Повсюду на сцене были расставлены медные кувшины и кубки, чаши из серебра.

Появилась Саломея, бледная, почти невесомая, с алыми губами и дикими черными глазами, в которых читалась алчная мольба. Она застыла, словно заледенев в своем отливающем всеми цветами радуги наряде из шелка и страусовых перьев. Шлейф платья, украшенный бархатными бабочками и синими блестками, мерцал, как цветное стекло в лунном свете.

Прибегая то к плавным заученным жестам заклинательницы, то к хищным телодвижениям кошки, играющей с мышью, она стала дразнить и манить к себе заключенного в оковы Иоанна Крестителя, жадно вглядываясь в его лицо, на котором застыло мучительное отчаяние безумца.

– «Я в рот твой влюблена, Иоканаан. Он как алая перевязь на башне из слоновой кости. Он как гранат, разрезанный ножом из слоновой кости. Цветы граната, что цветут в садах Тира, – более красные, чем розы, – не так красны. Красные крики боевых труб, возвещающие прибытие царей и внушающие страх врагам, не так красны»[33]33
  Здесь и далее цитируется перевод К. Бальмонта.


[Закрыть].

Обворожительная головка ее склонилась к нему, словно готовая клюнуть голова цапли.

– «Нет ничего на свете краснее твоего рта… Дай мне поцеловать твой рот…» – Она отскочила назад. – «Я поцелую твой рот, Иоканаан. Я поцелую твой рот».

Занавес опустился.

Когда он вновь поднялся, ошеломляюще юная Саломея стояла на сцене совсем одна. Вошел слуга, неся отрубленную голову Иоанна Крестителя на большом серебряном блюде, с которого капала кровь. Саломея схватила голову за черные спутанные волосы и стала размахивать ею во все стороны. Глядя в закрытые глаза, она сказала:

– «А, ты не хотел мне дать поцеловать твой рот, Иоканаан. Хорошо, теперь я поцелую его. Я укушу его зубами своими, как кусают зрелый плод».

При этих словах кровь брызнула из отсеченной головы прямо на сцену. Саломея стала растирать кровь по полу, словно выжимая сок из винограда, изгибаясь и извиваясь. Вокруг ног ее образовалось грязно-малиновое пятно.

– «Не говорила ли я тебе? Ведь говорила? Так вот! Я поцелую его теперь. Но почему ты не смотришь на меня, Иоканаан? Твои глаза, которые были так страшны, которые были полны гнева и презрения, закрыты теперь. Почему они закрыты? Открой глаза свои! Приподними свои веки, Иоканаан».

Мне стало душно, накатила тошнота, подобная той, которую я испытал во время морского путешествия во Францию. Я начал потихоньку вставать, извиняясь шепотом перед сэром Пендерелом, который был просто заворожен происходившим на сцене. Но Холмс остановил меня:

– Уотсон, держитесь! Мне кажется, в этом что-то есть, – шепнул он, внимательно глядя на сцену.

Я тоже посмотрел туда. Хрупкая прекрасная Саломея с кожей цвета чайной розы застыла на месте. Но вот она стала подносить все ближе и ближе к своему лицу истекающую кровью голову. Расстояние между ними сокращалось дюйм за дюймом, пока губы их не слились невозможным, непостижимым образом. Наступила звенящая тишина. Несколько секунд Саломея не отрывала губ ото рта Крестителя, как будто хотела возобладать над его душой. И казалось, минули столетия, прежде чем их губы разомкнулись.

– «А! – дико вскрикнула она. – Я поцеловала твой рот, Иоканаан, я поцеловала твой рот. На твоих губах был острый вкус. Был это вкус крови?.. Может быть, это вкус любви. Говорят, у любви острый вкус. Но все равно. Все равно. Я поцеловала твой рот, Иоканаан, я поцеловала твой рот».

Занавес опустился. Вслед за принцем все начали аплодировать. Холмс схватил меня за руку и заговорил, стараясь перекричать гром аплодисментов:

– Ну, а теперь, Уотсон, нам надо идти, и как можно быстрее! Сэр Пендерел, простите, но мы вынуждены вас покинуть.

Я поймал быстрый взгляд наклонившегося вперед полковника Калчева. Испуг и удивление проступили на его лице, когда он увидел, что мы поспешно уходим.

Громко топая, мы сбежали вниз по лестнице. Глаза моего друга блестели, на щеках появился лихорадочный румянец. Такое рвение и готовность к бою я наблюдал не часто, только в особые, переломные моменты расследования.

– В чем дело, Холмс? – выкрикнул я в смятении, запыхавшись от быстрой ходьбы.

Обернувшись, он выпалил:

– Я был слеп как крот. Мне следовало бы дать хорошего тумака, чтобы я долетел отсюда прямо до самого Черинг-Кросса. Саломея подсказала мне ответ, который мы искали!

Глава восемнадцатая,
в которой Холмс следует подсказке Саломеи

Выскочив из театра, мы закрутили головами, выискивая подходящее средство передвижения. Среди массы конюхов, чистивших скребницами своих лошадей, не сразу, но отыскались покачивающиеся дрожки и высокий портшез с двумя рядами желтых фонариков по бокам.

Холмс увлек меня к носилкам, пропустил вперед, сел сам, поднял с обеих сторон оконца, защищающие от холодного ночного воздуха, и тихо постучал по деревянному корпусу. В то же мгновение носильщики сорвались с места и, цокая каблуками, помчались навстречу темноте.

Вскоре они уже трусили рысцой, оставляя позади череду крытых мостов и наводящие печаль безлюдные улицы, безмолвные и безжизненные, как в городах из наших сновидений. До нас не доносилось ни звука, даже взятых на фортепиано аккордов.

– Холмс, – взмолился я, – объясните же, куда мы направляемся!

– К бульвару Васила Левского. – Он назидательно поднял указательный палец: – Предваряя неизбежный вопрос, скажу: вспомните слова Майкрофта, мой дорогой Уотсон.

– Какие же? – растерялся я.

– «В этой стране вы не увидите ничего, что вам кажется таким естественным в Англии». – Мой друг рассмеялся: – Он мог с таким же успехом процитировать «Алису в Стране чудес». Помните это место? «„На что мне безумцы?“ – сказала Алиса. „Ничего не поделаешь, – возразил Кот. – Все мы здесь не в своем уме – и ты, и я“»[34]34
  Здесь и далее цитируется перевод Н. Демуровой.


[Закрыть].

Я продолжил хорошо знакомый текст:

– «„Откуда вы знаете, что я не в своем уме?“ – спросила Алиса».

– «Конечно, не в своем, – ответил Кот. – Иначе как бы ты здесь оказалась?»

Я стал пристально всматриваться в темные улицы.

– А зачем нам бульвар Васила Левского? – спросил я наконец.

– Там находится часовня-усыпальница Кобургов, куда перевезли тело убитой женщины.

– Вы что, собираетесь его снова осматривать? Но зачем? – спросил я нерешительно.

– Если не считать очков для чтения, только труп открывает самое обширное поле для умозаключений.

– Вы говорили, что Саломея подсказала вам ответ, который вы искали. В каком смысле?

– Помните, как она поднесла к лицу отрубленную голову Иоанна Крестителя?

– Да, такое забудешь, пожалуй! – воскликнул я. – Во всей истории Тимуридов не найдешь ничего подобного…

– А как его черные спутанные волосы коснулись ее нежного лица?

– Это было ужасно! Особенно, когда кровь стала стекать по бороде! Меня чуть не вырвало.

– Это не навело вас на какую-нибудь мысль, Уотсон? Подумайте хорошенько! Когда Саломея оторвала свои губы от мертвого рта и мы снова увидели ее лицо…

Я покачал головой:

– Сдаюсь, Холмс. Уж извините.

После этого он не пожелал отвечать на мои настойчивые расспросы, сказав только:

– Нам нужно еще раз тщательно осмотреть тело, и как можно быстрее. Недостает одного, последнего доказательства. Отыскав его, мы найдем убийцу и сможем обнародовать результаты нашего расследования.

После этого драматического заявления Холмс надолго умолк. Отчаявшись чего-нибудь добиться от него, я стал изучать пейзаж за окном. Прямо над нами одна-две звезды взблескивали в просветах между облаков, плывших к нам от горы Витоша.

Ночью в городе каждый звук разносится по-особому, становится отчетливее, как сейчас цокот башмаков наших носильщиков. Одинокая коляска, пролетевшая мимо нас, производила не меньше шума, чем кавалерийский отряд на плацу перед парадом.

Через пятнадцать минут мы пересекли темную спокойную реку и выехали на большую площадь. Воздух здесь был едким от запахов конюшни и гниющих овощей. Площадь выглядела заброшенной и унылой, хоть была застроена по краям элегантными особняками шахтовладельцев и состоятельных коммерсантов, разбогатевших на экспорте льна, льняного семени, меда и сала. Похоже, к десяти вечера все в Софии, кроме дворников, убирающих конский навоз, укладывались спать.

Не желая приближаться к усыпальнице в темноте, носильщики остановились в центре площади, у обелиска, напоминающего мильный столб в Лондоне, на площади Сент-Джордж-Сёркус. Обелиск был установлен в честь предшественника нынешнего правителя, принца Александра I Баттенберга. Рядом с памятником стояла тележка, с которой торговали горячим кофе, под серым навесом с тусклым фонариком.

Мы пешком пересекли площадь и подошли к усыпальнице, охраняемой алебардщиками. Дежурный офицер посветил нам в лицо фонарем и позволил войти.

Мои чувства, и так взбудораженные зрелищем Саломеи, припадающей устами к отсеченной голове Иоанна Крестителя, расстроились еще больше, когда мы оказались внутри, в жаркой духоте, насыщенной ароматами множества цветов, горящих свеч и ладана и как будто спрессованной и сгущенной стенами из багряного императорского порфира.

Холмс, довольный, что-то мычал себе под нос.

– Слава Богу, она все еще здесь, – прошептал сыщик.

Лунный свет, проникавший сквозь верхнее окно, падал на труп молодой женщины. Ее лицо напоминало маску. Саван укрывал покойницу до самой шеи. Следы удушения попытались скрыть, насколько это было возможно, закутав шею черным газом. Рядом с телом лежали пара перчаток и веер. Пламя свечей освещало блестящий эллипс малиновых губ, обязанных насыщенным цветом и четкими контурами искусству бальзамировщика, мастерски использующего воск и кошениль. Щеки, прежде мертвенно-бледные, теперь приобрели неестественно яркий оттенок.

Прямо на полу спал вповалку сторож, одетый в поношенный темно-коричневый пиджак, почерневший воротник которого лоснился от грязи. При нашем появлении он сразу проснулся и вскочил, отдавая должное нашей презентабельной наружности. Холмс сделал ему знак подойти.

– Мы пришли почтить память покойной, – сказал он громко. – В нашей стране принято, прощаясь с усопшим, в знак глубокого уважении целовать его.

Я содрогнулся:

– Боже, Холмс… – Однако вынужден был замолчать, потому что мой друг тихо, но настойчиво проговорил:

– Не сейчас, Уотсон, умоляю вас. – Громким голосом он добавил: – Доктор, вы можете выказать свое уважение к умершей, как считаете нужным. Я же буду придерживаться нашего обычая.

Сторож, должно быть, не понял ни слова.

– Поцеловать в губы, – произнес Холмс, поднося указательный палец к своим губам и доставая из кармана золотую монету достоинством в сто левов, которая ярко блестела даже при тусклом свете.

Уступая уверенной властности Холмса, мужчина взял монету, едва заметно кивнул, прошел, шаркая подошвами по мраморному полу, к катафалку и убрал бархатный канат, которым тот был огорожен. Затем он указал на украшенную драгоценными камнями шкатулку, в которой хранился сосуд с освященным елеем, и отвернулся, позволив нам остаться наедине с покойной.

Холмс сделал шаг вперед и склонился над женщиной. На мгновение он застыл над ней, словно хищная птица. Всего лишь дюйм отделял его нос от носа покойницы. В тусклом свете он больше напоминал индейца-ирокеза, чем кельта. Вдруг его голова склонилась ниже, и Холмс коснулся ярко-красных губ. Словно бизон, сметающий ртом снег в поисках спрятанной под ним травы, он проводил тонкими губами по губам покойной. Этот энергический поцелуй, запечатленный на мертвой плоти самой совершенной в мире наблюдающей и мыслящей машиной, потряс меня до глубины души. Я почувствовал, что от ужаса у меня трясутся поджилки.

Секунд шесть Холмс оставался в том же положении, затем отпрянул от лица покойной и выпрямился. Окунув палец в елей и захватил немного благоухающего масла, он помазал им лоб покойницы между бровями. Воздух наполнился благоуханием.

Прошла еще одна минута, которая, казалось, никогда не кончится. Мой друг отступил назад и повернулся к сторожу, чтобы выразить ему свою благодарность. Глаза болгарина расширились, он издал пронзительный визг, какого мне еще не доводилось слышать. Этот звук вибрировал от безумного ужаса внутри небольшого пространства, ограниченного темно-красными порфировыми стенами, пока, отражаясь от них, не заполнил собою все и не перерос в один жуткий нечеловеческий вопль.

Холмс быстро повернулся ко мне. Ужас, охвативший сторожа, как будто перекинулся на меня. Вокруг тонких губ сыщика виднелись разводы малиновой кошенили, более чем на дюйм увеличившей рот. Казалось, он только что вкусил крови мертвой женщины, упился ею, как будто принадлежал к братству вампиров.

И много лет спустя я живо помню это мгновение, это торжество на лице Холмса и его звонкий голос, объявивший:

– Дело становится все интереснее и интереснее. Уотсон, все, что нужно, я уже увидел и сделал. Если хотите выразить свое почтение покойной, поторопитесь. Нам пора уходить.

Все еще содрогаясь от ужаса, в который повергло меня его лицо, я потянул за край савана, чтобы открыть руку женщины. Когда край полотна отогнулся, на виду оказались цепи, которыми были прикованы к катафалку запястья и лодыжки трупа. Рука, которую я намеревался поднести к губам, упала, издав металлический лязг. Власти позаботились о том, чтобы надежные чугунные оковы не дали жертве вампира восстать из мертвых и преследовать мирных граждан.