Текст книги "Классно быть Богом (Good to Be God)"

Автор книги: Тибор Фишер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 8

Я поставил большой жирный крест на Гамее с Мускатом. Они снова пропали на несколько дней, и я больше им не звонил. И вот по прошествии недели, читая “Miami Herald”, я натыкаюсь на маленькую статейку о перестрелке в районе, где живет миссис Гарсия. Двое неизвестных обстреляли дом мистера Дага Соломона, 76-летнего бывшего кассира на контрольном посту на въезде на платную автомагистраль, а ныне пенсионера и коллекционера огнестрельного оружия. Вот что сказал репортеру мистер Соломон: “Пятьдесят четыре года я ждал, когда мне представится случай защитить свою семью, и оно того стоило”. Мистер Соломон настойчиво утверждает, что он произвел тридцать четыре выстрела по автомобилю таинственных злоумышленников, когда они спешно покидали поле сражения. Мистер Соломон не получил ни единого ранения. Не пострадали и члены его семьи, которых в тот день вообще не было дома, потому что они гостили у родственников в Вермонте.

Я звоню миссис Гарсия. Как выясняется, мистер Соломон – ее сосед и владелец той самой зловредной кошки. Этого я и боялся. Я выражаю сочувствие миссис Гарсии. Когда я просил этих двоих имбецилов разобраться с кошкой, мне представлялось, что ее просто поймают и увезут миль за тридцать от дома. В худшем случае, накормят отравленной печенкой. Беру себе на заметку: впредь надо будет давать указания конкретнее. Впрочем, кошка уже никого не заботит. Миссис Гарсия решила переехать и сейчас продает дом.

Гамей с Мускатом, как я понимаю, уже мертвы, или валяются в реанимации, или сидят в тюрьме. Весь день я жду, когда ко мне явятся из полиции, и размышляю о том, стоит ли говорить Сиксто о том, что моими стараниями – хотя, разумеется, не нарочно – его международный кокаиновый бизнес рискует сделаться объектом пристального внимания сил обеспечения правопорядка.

Это извечная дилемма, с которой приходится сталкиваться человеку, когда он, попросту говоря, облажался. Очень часто положение спасает чистосердечное признание своей дурости и забывчивости. Люди, как правило, готовы простить человека, если он сам признается, что был неправ. Может быть, они будут сердиться, но все-таки оценят твою смелость и искренность. Это особенно верно в отношении мелких проколов. Например, ты забываешь поздравить кого-нибудь с днем рождения. Позвони ему на следующий день, извинись и скажи, что ты дятел, потому что забыл о его дне рождении. Если ты виноват, то не бойся признать свою вину. Будь мужчиной.

Однако когда прокалываешься по-крупному, скажем, заделываешь ребенка сестре своей жены, как-то очень не хочется признаваться в своих ошибках. Хочется, наоборот, сидеть тихо и надеяться, что пронесет: что тебе как-то удастся разрешить эту проблему и не навлечь на себя громы и молнии. Это, конечно же, лотерея. Потому что, если не пронесет, громы и молнии грянут с удвоенной силой. Я весь в сомнениях. Я не сплю до рассвета. Но ничего не рассказываю Сиксто.

Аутром, когда я спускаюсь на кухню, чтобы выпить чаю, я вижу там незнакомую смуглую, широкоплечую женщину. Она делает себе сандвич.

– Привет, я Гулин, – говорит она с сильным иностранным акцентом и улыбается. Вроде бы непринужденно, но все-таки немного натянуто. Я так и не понял, что это за акцент. Я замечаю две больших картонных коробки. Похоже, у нас появилась новая соседка.

Сиксто объясняет, что Гулин – подруга его сестры, которая раньше жила в Лос-Анджелесе, а теперь ей пришлось переехать. Сиксто отнюдь не в восторге, что у него появился еще один квартирант.

– Моя сестра… – шипит он и делает вид, что душит себя двумя руками.

– А она знает… ну, про твой бизнес? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Сиксто. – Сестра вообще ничего не знает. Так что мне не о чем беспокоиться. В отличие от Гулин. Если бы она осталась в Лос-Анджелесе, ее бы там точно грохнули.

Подъезжает машина. Это строители привезли новые окна. Даже отсюда, на расстоянии в тридцать футов, видно, что новые окна не подойдут по размеру. Сиксто открывает окно и кричит:

– Это вы что привезли?!

Строители растерянно смотрят на окна, как будто видят их в первый раз, и изображают искреннее удивление с громкими вздохами и пожиманием плечами. Потом они уезжают.

А потом я вижу кошку. Черную, с белыми лапками. Я не люблю кошек. Они дерут мебель, царапаются, плохо пахнут, и у меня на них аллергия. Но эта кошка, похоже, умная. Держится на почтительном расстоянии и не пытается ни с кем подружиться. Сиксто вновь делает вид, что душит себя обеими руками.

Я еду в церковь. Вхожу в кабинет иерофанта, и тут звонит телефон.

Беру трубку и с удивлением слышу, что это Гамей.

– Он у нас. Мы его взяли, – радостно объявляет диджей. Я подумываю, не спросить ли его про кошку и про перестрелку, но потом понимаю, что мне это неинтересно.

– Встретимся в восемь, – говорю я и объясняю, где именно. Я приезжаю на место раньше минут на двадцать, взбудораженный неожиданной продуктивностью своих горе-махинаторов. В половине девятого их еще нет. Я себя сдерживаю: не звоню. Речь идет о похищении. Мало ли, что может случиться.

Неверный расчет времени, пробки на улицах, да что угодно.

Они все-таки появляются. В пять минут десятого.

– Вы опоздали, – говорю я строго. Не то чтобы меня это сильно волнует, но дисциплина есть дисциплина.

– Мы даже раньше приехали, – говорит Гамей. – Ты сказал в девять.

Я мог бы взбеситься, но, может быть, я действительно сказал “в девять”, хотя я больше доверяю своей памяти, нежели памяти Гамея. Отныне и впредь надо будет записывать все разговоры на диктофон. У диджеев новый автомобиль. Как я понимаю, дедушка-снайпер изрядно подпортил их прежнюю тачку.

– Мы тебя не палим, ты не думай. Просто столько всего навалилось за эти дни, прямо жуть и мрак, – продолжает Гамей. На самом деле меня не волнует, что там было с Гамеем и как тяжела и скорбна его жизнь. Так что я вроде как слушаю его излияния, а сам мысленно репетирую проповедь для Космо. Даже не проповедь, а угрожающую тираду. Это будет не столько внушение, сколько последнее предупреждение: если он не уедет из города уже сегодня, его скормят аллигаторам. А когда Космо уедет, одной проблемой станет меньше. Одна молитва дойдет-таки до ушей Господа Бога – стараниями Тиндейла.

Приняв важную позу, машу рукой диджеям, чтобы открывали багажник, куда они упаковали Космо.

Они открывают багажник.

Оттуда высовывается голова.

Голова явно в бешенстве, и ее можно понять.

– Ну, что? – говорю я Гамею. – Может, ты нас познакомишь?

– Назвать тебя прямо твоим настоящим именем, Тиндейл?

– Почему нет?

– Тиндейл, это Космо. Э… Космо, это Тиндейл.

Я говорю:

– Это не Космо.

– Я не Космо, – говорит голова. Голова совсем не похожа на Космо. Кстати, ее обладатель держится на удивление спокойно для жертвы насильственного похищения. На самом деле “спокойно” – это неверное слово. Он рассержен и зол. – Я говорил им, что я не Космо.

Гамей с Мускатом таращатся друг на друга с таким обиженным видом, как будто их преднамеренно обманули, причем самым что ни на есть злостным образом. Потом каждый из них решает взвалить всю вину на другого, но у них просто нет времени, чтобы сочинить вразумительную историю.

– Я даже не знаю, как так получилось, – бормочет Гамей.

Я знаю, как так получилось, и мог бы им объяснить, что если бы садовая улитка могла двигать фигуры, она обыграла бы их в шахматы за пять ходов, только это уже ничего не даст. Потому что такое не лечится.

– Мы ведь хотели взять Космо, – говорит Мускат.

– Мы очень хотели взять Космо, – повторяет Гамей. – Наверное, я так понимаю… наверное, сегодня мы уже точно не вступим в организацию. Мускат, ну, ты дятел. Это все из-за тебя.

– Из-за меня?!

– Да ты вообще ни на что не годишься!

– Прошу прощения, – говорю я голове и закрываю багажник, вежливо и аккуратно, насколько это вообще возможно приданных обстоятельствах. После чего сообщаю Гамею с Мускатом – на случай, если у них вдруг возникли какие-то сомнения, – что им еще далеко до того вожделенного момента, когда их имена занесут в платежную ведомость.

– Тиндейл, давай проведем испытание на чили, – не унимается Гамей. – Я тебе покажу, кто тут самый крутой. – Он достает из кармана крошечную стеклянную баночку, вынимает из нее длинный зеленый стручок перца чили, кладет в рот и глотает. Морщится, но лишь слегка. Он спокоен и невозмутим.

Мускат берет стручок перца, кладет в рот и раскусывает.

Уже в следующую секунду Мускат лежит на земле, тихо стонет и обливается слезами. Несомненно, когда взрослый мужик горько плачет, в этом есть что-то жалкое и недостойное. Минут через десять Мускат приходит в себя и встает.

– Ну, и кто из нас круче? – вопрошает Гамей.

– Ты круче, – хрипит Мускат.

Может быть, Гамей и круче Муската (на мой взгляд, не такое уж и выдающееся достижение), но я уверен, что он попросту сжульничал. Да, он тупой, как бревно, но в нем есть хотя бы зачатки хитрости. Каким-то образом он выбрал менее острый чили. Может быть, даже заранее позаботился о том, чтобы именно этот стручок потерял свою остроту. С возрастом, безусловно, становишься мудрее и проницательнее, хотя, если честно, способность понять, что один идиот надувает другого в идиотском турнире по поеданию перца чили – это все-таки не та мудрость, которая может помочь мне добиться успеха в жизни.

Я велю им вывернуть карманы. Отбираю у них сорок два доллара и шестьдесят центов, отдаю все деньги голове и строго-настрого наказываю диджеям увезти голову подальше отсюда, выпустить и извиниться. Причем выпустить в таком месте, где у головы будет возможность поймать или вызвать такси.

Возвращаюсь домой, падаю спать. Засыпаю мгновенно, но тут звонит телефон. Это Гамей.

– Тиндейл, я только хотел сказать… этот Мускат… этот Мускат… Я говорил этому недоумку: “Это не тот чувак”. Тиндейл?

– Да?

– Если надо, чтобы я… ну, в общем, это… чтобы я разобрался с Мускатом, ну, в смысле, чтобы он больше не создавал нам проблем… ну, ты понимаешь… разобраться с ним раз и навсегда, ты только скажи. Я все сделаю в лучшем виде.

– Гамей, ты больше мне не звони. Никогда.

Только-только я засыпаю опять, телефон звонит снова. Это Мускат.

– Тиндейл, я только хотел сказать… этот придурок Гамей… этот, бля, идиот… он вечно чего-нибудь накосячит. Я только хотел сказать, что я по-прежнему ваш человек. На сто пятьдесят процентов. Я сделаю все, что ты скажешь. И если надо, что бы я разобрался с Гамеем… ну, ты понимаешь… чтобы, типа,

он больше нас не подставлял, все дела… в общем, можешь рассчитывать на меня. На сто пятьдесят процентов. На двести процентов.

– А на триста?

– На триста десять. Я тебя не запалю.

– Мускат, ты больше мне не звони. Никогда.

На этот раз я отключаю телефон.

Проходит два дня. Я спускаюсь на кухню, чтобы приготовить себе святой завтрак, и вижу такую картину: строители сгрудились вокруг телевизора и смотрят какую-то комедию. Они пьют пиво, которое подозрительно напоминает пиво из холодильника Сиксто.

Я молчу, ничего не говорю. Беру свежий номер “Miami Herald”, лежащий у телефона, и сажусь читать.

– Эй, – кричит мне один из рабочих. – Я вообще-то ее читаю.

Интересно, как можно читать сложенную газету, которая лежит в десяти шагах у тебя за спиной? Но по утрам я предпочитаю не ввязываться в словопрения и поэтому тихо иду к себе.

Когда после обеда я выхожу из дома, строители слушают диск из коллекции Сиксто. Через час я возвращаюсь, и строителей уже нет. Я пью чай на кухне, читаю газету и вижу большую статью в разделе криминальной хроники. Двумя неизвестными был похищен сын мэра Майами-Бич. Кстати, в статье ничего не написано о деньгах, выданных ему на такси. Как-то даже обидно.

Так что, когда ближе к вечеру мне звонит Гамей и сообщает, что они взяли Космо (”теперь точно он; мы проверили удостоверение личности”), я склоняюсь к тому, чтоб отменить всю операцию. Но впереди все-таки брезжит едва заметный, пока еще тусклый проблеск успеха. Если ты что-то решил, то иди до конца. Не давай сбить себя с курса.

Сажусь в машину, но она не заводится. Звоню Гамею, но попадаю на автоответчик. Звоню Мускату – и вновь попадаю на автоответчик.

Беру такси, приезжаю на место встречи – ехать, кстати, неблизко, и на счетчике набегает немалая сумма, – но Гамея с Мускатом там нет. Если бы я приехал на собственной машине, я бы давно развернулся и уехать прочь. Атак я сижу – дожидаюсь своих бойцов. Они все-таки приезжают. С опозданием на полтора часа. Говорят, что никак не могли найти нужный поворот. Я очень устал. Я недоволен и зол.

К моему несказанному удивлению, они вытаскивают из багажника Космо. Больше того: он в наручниках. Мы находимся в темном, уединенном… я даже не знаю, как это назвать… совершенно заброшенном уголке Флориды. И Космо – в наручниках – стоит передо мной на карачках. Все именно так, как мне и хотелось. Космо дрожит мелкой дрожью, но при виде меня малость приободряется.

– Это ты, – говорит он. – Ты ничего мне не сделаешь. Не посмеешь.

Блажен, кто верует. Памятуя рассказы моего бывшего соседа, высланного из Ирака – рассказы об унижении человеческого достоинства, – я велю Гамею с Мускатом помочиться на Космо. Мускат стесняется и говорит, что не может, когда все смотрят. Гамей, он побойчее. Он кое-что из себя выжимает. Но Космо перекатывается по земле и увертывается от тонкой журчащей струйки. Если что-то вдруг не получается, как задумано, есть хорошая тактика: делай вид, что все получилось. Так что я, как ни в чем не бывало, продолжаю кампанию по устрашению и увещеванию Космо.

– Космо, тебе надо уехать. Езжай, куда хочешь. Только по дальше от Флориды.

Я достаю пистолет иерофанта. У пистолета двадцать второго калибра есть только один недостаток: он небольшой и поэтому смотрится, как игрушечный. Как будто это сюрприз из пачки с овсяными хлопьями или модная штучка из сумки девочки старшего школьного возраста. Кстати, профессиональные убийцы очень даже уважают пистолеты двадцать второго калибра, но я сомневаюсь, что Космо об этом знает.

– Это святое оружие, – говорю я, импровизируя на тему высказываний иерофанта. – Двадцать второго калибра. Самое что ни на есть подходящее оружие для слуги Божьего, потому что оно служит для наказания грешников, но в отличие от сорок четвертого калибра, такое оружие бьет только по грешнику, и пуля не продырявливает три стены у него за спиной, не задевает садовника и не убивает ребенка на велосипеде в полумиле от места действия.

Наши взгляды встречаются, и Космо усмехается:

– Все равно ты меня не застрелишь.

В этом-то вся и проблема: в наши дни люди не воспринимают религию всерьез. Стараниями многочисленных слабохарактерных, худосочных и мягкосердечных тюфяков, проповедующих всепрощение и любовь к ближнему, религия стала олицетворением слабости и безволия. Тем не менее надо отдать должное смелости Космо. Может быть, это простая бравада, но если кто-то взял на себя труд тебе угрожать, то можно хотя бы из вежливости сделать вид, что тебе хоть немножечко страшно. На месте Космо, даже если он не воспринимает меня всерьез, я бы не стал нарываться. Я бы сказал: “Да, конечно. Как скажешь”. А потом – уже после того, как с меня снимут наручники и отпустят, – я бы просто забил и забыл.

– Зря ты это сказал, Космо. Очень зря. Даже если я не собирался в тебя стрелять, то теперь, хочешь не хочешь, придется выстрелить. Чтобы ты понял, что я не шучу.

– Нет, ты не выстрелишь.

Он едва не оказался прав. Я трижды промазал. Я хотел выстрелить ему в ногу, по пальцам. Так, чтобы было больно, но при этом он бы точно не умер от потери крови. Пришлось приказать Гамею с Мускатом, чтобы они сели на него сверху. Ну, чтобы он прекратил извиваться, и я мог спокойно прострелить ему ногу. Через ботинок.

Удивительно то, что Космо действительно удивился, что я все-таки выстрелил.

– Зачем ты выстрелил? Почему? – воет он, морщась от боли.

Когда мы уезжаем, я испытываю самые противоречивые чувства. Отчасти я очень доволен собой, что, как оказалось, я все же способен на какие-то решительные действия. Отчасти мне грустно, что мы живем в мире, где все решает оружие. Мы бросили Космо, что называется, посреди чистого поля, в дремучей глуши, что в качестве карательной санкции может выйти даже посерьезней, чем легкое огнестрельное ранение. Интересно, что он теперь будет делать? Подожмет хвост и потихоньку уедет из города или взбесится, раздобудет себе автомат и придет ко мне мстить? В принципе, он на такое способен. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Миль через пять у нас глохнет мотор. Вырубилось электричество. Спустя два часа мы по-прежнему торчим на пустынном шоссе рядом с мертвой машиной, а механики из автосервиса звонят нам каждые пятнадцать минут и сообщают, что не могут нас найти. Сам я не разбираюсь в устройстве автомобиля. Знаю лишь самые очевидные, общеизвестные вещи, которые в данном случае не спасают. Мускат и Гамей знают не больше меня. Мы стоим, тупо смотрим на двигатель, потому что обычно так делают все, кто столкнулся с проблемой неисправного оборудования, которое категорически не работает, а как его починить, ты не знаешь. И вот ты стоишь с мужественно-суровым видом и задумчиво смотришь на неработающую железяку, делая вид, что обдумываешь всевозможные решения этой проблемы, а на самом-то деле ты просто ждешь, когда приедет ремонтная бригада. Никому неприятно чувствовать себя неумелым тупицей. Это неслабая пощечина нашей суровой мужественности, и поэтому мы старательно изображаем умное лицо. Пресловутую хорошую мину при плохой игре.

Мимо проезжает автобус, как раз в сторону Майами. Он едет быстро, но я все-таки успеваю разглядеть в окне Космо. Неприятный момент. Если бы у меня было, куда и к чему возвращаться, я бы, наверное, бросил все и вернулся. Вот прямо сейчас.

Нам самим удается уехать лишь через два часа после прибытия ремонтной бригады. Я с трудом перебарываю искушение пристрелить механиков. Это было бы вполне справедливо. И наверняка помогло бы существенно повысить качество сервиса – ведь они там обращают внимание на отзывы потребителей. Меня держит только одно: если я их пристрелю, это вряд ли будет способствовать моему обожествлению. Иди прямиком к своей цели, малыш. Не давай сбить себя с намеченного пути.

Я добираюсь до дома уже ближе к ночи. Захожу в кухню, чтобы чего-нибудь съесть, и наблюдаю такую картину: один из строителей, кажется, плотник, сидит в нашей кухне в компании с полуголой прелестницей, смотрит телик и пьет пиво, которое вновь подозрительно напоминает пиво из холодильника Сиксто. Плотник явно не рад моему появлению. Он делает вид, что забыл инструмент, и поспешно уходит вместе со смущенной красоткой. У Сиксто остались еще две-три свободные комнаты, без жильцов, и плотник, видимо, проворачивал нехитрую операцию под кодовым названием “пойдем, я тебе покажу, какой у меня замечательным дом”. Меня бесит, что этот умник, который даже здесь не живет, изображает из себя крутого домовладельца. Ну, ничего. С этим я разберусь.

Пытаюсь придумать, какое бы сотворить чудо. Хождение по воде отвергаю сразу: слишком сложно и как-то избито. Как представление, конечно, эффектно, но что в этом толку? Исцеление безнадежных больных, возвращение зрения слепым, воскрешение мертвых – вот чудеса, которые не останутся незамеченными. Вот услуги, которые действительно востребованы населением.

Иду на кухню, чтобы приготовить себе святой завтрак. Гулин стоит на шатающейся табуретке и пытается поменять лампу дневного света под потолком. Я предлагаю помочь, потому что именно так и должны поступать вежливые, обходительные мужчины, а еще потому, что, проработав пятнадцать лет в осветительном бизнесе, я научился хотя бы менять люминесцентные лампы.

Как выясняется, там какие-то хитрые крепления, с которыми я не могу разобраться. Так что я рад, что мне хватило ума промолчать о своем пятнадцатилетнем стаже в осветительном бизнесе.

Мы с Гулин пьем чай и рассказываем друг другу о себе (я продавал электрические приборы). Она из Турции. Работала в школе учительницей младших классов. А потом, десять лет назад, решила переселиться в Лос-Анджелес. Без разрешения на работу, без работы, без связей, без друзей, с тремя сотнями долларов в кармане и примерно таким же запасом английских слов. Те, кто знают Лос-Анджелес, должны понимать, что этой женщине надо поставить памятник. Гулин рассказывает мне о людях, у которых она работала няней. Присматривала за детьми. Это были богатые и знаменитые люди – и все, как один, неприятные. Потом Гулин вышла замуж. За турка.

– Мы поехали в Лас-Вегас, в свадебное путешествие. Свадебное путешествие – это была замечательная идея. А замужество – как-то не очень.

Ее муж работал охранником. Об охранниках говорят всякое, но никогда не говорят хорошо.

– Вы развелись?

– Я не могу развестись.

Гулин объясняет, что ей пришлось просто исчезнуть, бежать из Лос-Анджелеса, потому что иначе муж бы точно ее убил. В устах многих женщин это звучало бы неубедительно, но я сразу верю Гулин. Вполне очевидно, что молодая особа, сумевшая самостоятельно выжить в Лос-Анджелесе, не относится к тому истеричному типу женщин, которые склонны к преувеличениям и безо всякой причины впадают в панику.

– Он несчастный человек. Он никогда бы не смог смириться с тем, что я от него ушла.

Я понимаю.

Ее муж – это я. Я это знаю. Ты приезжаешь в Америку, работаешь до посинения, годами питаешься макаронами, обжаренными с тертым сыром, и консервированным шпинатом, но вместо того, чтобы добиться успехов хотя бы на уровне своих односельчан, тоже уехавших жить в Америку – например, стать большим человеком, как двоюродный братец Мехмет, – ты сидишь на паршивой работе без каких бы то ни было перспектив и зарабатываешь гроши, которых едва хватает на гамбургеры, на кино по воскресеньям и на поездку домой раз в два года, хотя ты все равно никуда не ездишь, потому что тебе стыдно перед родней за свою полную несостоятельность. Единственный плюс – это твоя жена, которая давно тебе осточертела, но она все-таки остается твоей женой. Когда ты понимаешь, что жизнь, по сути, закончилась, и ничего интересного уже не будет, никаких достижений и радостей, у тебя есть три варианта, как с этим справляться: можно сдаться и искать утешения в телевизоре и крепких спиртных напитках, можно плюнуть на все и пуститься в безумную авантюру (как сделал я), а можно озлобиться на весь свет и заставить других платить за твое собственное бессилие.

Уже не в первый раз я отмечаю, что женщины крепче мужчин. Если у них что-то не получается или получается не совсем так, как им хочется, они знают, как с этим бороться. И умеют бороться. А мужчины по большей части не знают и не умеют. Решение Гулин: просто исчезнуть, – было самым практичным и самым мудрым. И единственно правильным. Обратиться в полицию? Он вам угрожал? Нет. Он вас бьет? Нет. Он хоть раз бросился на человека в ярости? Нет. Почему вы решили, что он вас убьет? Потому что я его знаю. В полиции почешутся только тогда, когда ее мозги разлетятся по комнате.

Гулин – высокая, широкоплечая. Крепкого телосложения. Что называется, мощная женщина. Настолько мощная, что я даже не знаю, как с такой заниматься сексом. Мне представляется что-то яростное, жесткое, в положении “раком”. Но это именно что умозрительные, теоретические рассуждения, по-скольку святость действительно входит в привычку. Я потихонечку воспаряю в небесные выси, освобождаясь от земных материй и рабской зависимости от порывов собственного члена.

Разумеется, зрелый возраст способствует воздержанию. Когда ты мужик и тебе восемнадцать, ты только и делаешь, что поедаешь курицу-гриль и совокупляешься со всем, что движется, но когда тебе сорок, ты, в общем, прекрасно обходишься и без секса (есть – хорошо, нет – и не надо), и в этом, собственно, и заключается злая ирония судьбы, поскольку основной смысл моей хитрой затеи с обожествлением состоит в том, чтобы обеспечить себе бесконечные удовольствия и приятности.

Наконец проявляется иерофант.

– У тебя сердце служителя, – говорит он, когда я заверяю его, что у его прихожан все в порядке. Он звонит из Кливленда и сообщает, что вернется еще нескоро. Его маме по-прежнему очень плохо. Голос у иерофанта усталый. Он упоминает евангелистов, которые пытаются переманить его к себе.

– Они здесь шестьдесят седьмые в списке наиболее популярных церквей. Мне всегда хотелось попасть в этот список.

Хотя самого по себе Господа Бога уже должно быть достаточно. Надо ли божьему человеку стремиться в эти популярные церкви, где всем заправляют закоренелые марафетчики и блудодеи?! Это все суета и томление духа. Господа Бога должно быть достаточно. Нам с тобой, Тиндейл, должно быть достаточно только Бога. И ты доказал, что достоин доверия. Хоть ты и не шустрый, но, главное, не показушный.

– А это хорошо?

– Показушники у меня уже были. Такие все из себя деловые, активные – куда деваться. Но исключительно на словах.

Пустозвоны, они пустозвоны и есть. Наобещают с три короба, а потом исчезают, не выполнив ни одного обещания. Или мне приходилось гнать их взашей. А ты обстоятельный, медлительный, как черепаха, ответственный и надежный. И если берешься за дело, то доводишь его до конца.

Я действительно тронут, что иерофант в меня верит. “Медлительный, как черепаха” – не совсем та похвала, которую мне бы хотелось услышать в свой адрес, но когда тебя хвалят, это всегда приятно.

– Нам надо придумать, как привлечь к церкви новых людей, людей совершенно нерелигиозных и даже неверующих, – размышляет вслух иерофант. – Может, нам стоит создать молодежную христианскую организацию. В общем-то неплохой способ попасть в этот список наиболее посещаемых церквей.

Неплохой способ продвинуться вперед.

Нам? Он имеет в виду, что я должен все бросить и начать увещевать малолетних бандитов, чтобы они отказались от всего самого интересного и приятного.

– Отличная мысль. Я как раз вчера думал об этом. И мне показалось, что это действительно будет большой шаг вперед.

– Вот именно, Тиндейл. Мы должны продвигаться вперед. Только ты там осторожнее. Остерегайся громадных карликов.

Почему все считают, что все, как один, непременно должны продвигаться вперед? А если там впереди – обрыв глубиной в сотню футов, и падать придется на острые камни? А за спиной – теплый дом и уютная мягкая постель? И что там за пафосный список наиболее популярных церквей? Я вообще не понимаю, в чем тут проблема. Что мешает тебе говорить, что твоя церковь – самая что ни на есть популярная? Если ты обращаешься к верующим людям, твоего слова должно быть достаточно. А если потребуется подтверждение, “расшугай” свою паству на пару недель так, чтобы потом количество прихожан возросло с четырех человек до сорока четырех. В итоге получишь прирост на тысячу процентов. И пусть кто-то попробует побить твой рекорд.

Вернется ли иерофант к своей церкви? Или евангелисты его переманят к себе? Он, конечно, боец. Но даже самый отчаянный боец может выбиться из сил. Такое случается сплошь и рядом. Например, со спортсменами. Сегодня ты чемпион мира, а назавтра не можешь подняться с постели. То же самое верно и для проповедников.

Иерофанту сейчас шестьдесят шесть, и, встав у руля по причине вынужденного отсутствия главного кормчего, я могу со всей ответственностью заявить: у его церкви нет будущего. И если евангелисты в Огайо предлагают ему скромную должность сержанта-инструктора, но с хорошей зарплатой, то почему бы ему не принять предложение? Меня бы это вполне устроило.

Я вспоминаю свои постоянные неудачи дома. Как все-таки классно, что я теперь здесь! По-прежнему без гроша в кармане, но зато при деле. В религиозном бизнесе. На теплом солнышке.

Почему дома мне вечно сопутствовала неудача? Почему я не мог ничего добиться? И если вы скажете: “Тиндейл, старина, для того чтобы чего-то добиться, надо хоть что-то делать”, – я отве-чу: “А разве я ничего не делал?” На самом деле, я делал много чего. Я пытался устроиться на новое место. Проходил собеседования, заполнял бесконечные анкеты. Три месяца я изучал арабский – на случай, если меня возьмут на работу в Дубай. Три месяца я изучал чешский – на случай, если меня возьмут на работу в новый офис, открывшийся в Праге. Я ходил в надлежащий гольф-клуб, причем членство в клубе стоило очень недешево. Собственно, это меня и бесит. Я мог бы вообще ничего не делать, мог бы существенно сэкономить, и результат был бы точно таким же. Вернее полное отсутствие результата.

Рейнольдсы приходят поздравить меня с исчезновением Космо. Он уехал из города.

– Как вам это удалось? – спрашивают они.

Я скромно пожимаю плечами. Рейнольдсы принесли цветы для церкви. Огромный, яркий, явно недешевый букет. Лучше бы отдали деньгами. Мне давно нужно сменить гардероб. Подобрать себе что-то, что больше подходит под стиль Майами. Но все равно я доволен, что сделал доброе дело. Как говорится, пустячок, а приятно.

Возвращаюсь домой. Гулин с встревоженным видом бродит по саду.

У нее потерялся кот, Ориноко. Сбежал, когда строители меняли окна. Вообще-то я не люблю кошек, но Ориноко – хороший кот. Воспитанный и добродушный. Я даже гладил его украдкой, когда этого никто не видел. Ориноко, он что-то знает. Кошки несут в себе некую древнюю мудрость. Они знают какой-то секрет.

Хотя у меня никогда не было кошек, и сам я их не люблю, я авторитетно, со знанием дела заверяю Гулин, что ей не о чем волноваться. Даже не знаю, почему мы так любим уверенно рассуждать о вещах, в которых не понимаем вообще ничего.

Гамей звонит мне на мобильный.

– Тиндейл, слушай, такое дело… Я сейчас составляю себе расписание дел на ближайшую неделю. Мне там не надо выделить какой-то день на вступительную церемонию?

– Гамей? Ты меня вообще не слушаешь, да?

– Нет, сотрапего, я просто хотел уточнить… А то, если ты вдруг запланируешь что-то такое, а я в тот день буду занят, это получится нехорошо. Вот я и хотел под тебя подстроиться.

– Гамей, ты больше мне не звони. Никогда.

– Хорошо. Понял, понял. Полный тоталитаризм. Я только хотел сказать… если количество мест ограничено, ну, типа… если вы можете взять только кого-то одного… а двоих взять не можете… в общем, это не проблема. Мускат, он такой неосторожный. Когда чистит свой пистолет.

– Я сейчас вешаю трубку. Я тебя предупреждаю, чтобы ты понял: меня не слышно не потому, что связь неожиданно оборвалась. Просто я вешаю трубку.

Они с Мускатом ждут какой-то награды за то, что им удалось сделать что-то, как надо? Чего они ждут? Почетной медали? Комплекта формы? Брошюрку “Краткое руководство для начинающих бандитов, вступающих в международную преступную организацию”? Я не знаю, что делать с диджеями. Сначала мне показалось, что привлечь их к решению проблемы с Космо – это удачная мысль. И только теперь до меня дошло, что эта сладкая парочка может создать мне проблемы гораздо серьезней, чем Космо. Когда люди думают, что их обманули, им это очень не нравится. И особенно, когда их действительно обманули. Если Гамей с Мускатом узнают, что я никакой не дон Карлеоне, а просто-напросто проходимец из Старого света, мне может сильно непоздоровиться. У меня снова звонит мобильный.