Текст книги "Письмо Мерлину (ЛП)"

Автор книги: Теодора Госс

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

Теодора Госс
Письмо Мерлину

^{© Theodora Goss – «A Letter To Merlin» (2022)}

_{Перевод – Конрад Сташевски}

О мой враг, о друг мой.

Сколько раз я уже писала тебе это письмо? Более десятка, а вероятнее, более двадцати раз. Когда меня послали сюда впервые, я не написала тебе, и во второй раз тоже. Только на третий раз догадалась я, кем ты можешь быть и откуда, думается, пожаловал. На третий раз я написала тебе – сидя за этим же столиком под этим самым окном. Я, наверное, писала тебе уже больше тридцати раз. А впрочем, не знаю. Я потеряла счет попыткам прожить эту жизнь.

Внизу, во дворике, сизые голуби прохаживаются туда-сюда по саду с лекарственными растениями, между грядок тимьяна и эстрагона, душицы и розмарина. Заросли сейчас мягче, не такие аккуратные и тщательно подрезанные, как в более раннее время года. Осенью все становится немного всклокоченным, за исключением лаванды – ее урожай собрали только что. Монахини тоже прохаживаются туда-сюда, занятые своими делами и похожие на этих сизых голубей. Мне они по душе, эти девы Божьи: аккуратны в привычках, лица доброжелательные и усталые от времени. Они добры ко мне. Не осуждают опозоренную королеву.

Что бы ни происходило в этой жизни, заканчивается оно неизменно здесь, в месте, которое станет однажды именоваться Гластонбери, в этих каменных стенах. Честно говоря, мне начали нравиться эти годы спокойствия, когда можно становиться старше и вспоминать.

* * *

Я тебя заподозрила в третьем случае – заподозрила, что ты похож на меня, чужеродный элемент… как нас назвать? Импланты, вставки? Я бы применила термин «тайный агент», но не ведаю, откуда именно ты явился. Существуют ли на твоей времялинии правительства и корпорации, шпионящие друг за другом? Несомненно. Несомненно, для поздних эпох человечества они эндемичны.

Всякий раз, просыпаясь в этом теле, я глубоко вздыхаю. Воздух чист и практически благоухает. Воздух за тысячу лет до заводов, он пьянит меня, будто вино. Чувствуя легкое опьянение, я встаю и иду к зеркалу взглянуть в это уже знакомое лицо, а оно смотрит на меня в ответ, пронзительно юное и прекрасное; глаза светло-синие, рыжие волосы водопадами ниспадают на льняную ткань. Красота важна: именно она побудит его влюбиться в меня и впоследствии посодействует моей измене.

Ты это уже в первый день знаешь – знаешь, что я предам его? Спускаясь по ступеням в великую залу, я облачена в синий пеплон, волосы мои заплетены в длинную косу на спине, на челе моем златая диадема, и предо мною возвещают о прибытии принцессы Гвиневеры, а ты уже знаешь? Ты не чувствуешь ли сосущего ощущения внутри, понимая, что человек рядом с тобой, сам пронзительно юный и прекрасный, Артур, король маленького королевства, какое желает он расширить посредством брака со мною, погибнет в агонии, и станем мы орудиями причинения ему смерти? Мерлин, я ведь виню тебя, виню не меньше, чем себя саму. Разве не для того явились мы в это место и время, чтобы разыграть трагедию?

* * *

А помнишь то скучное серое место, где нас обучали, кормили и удерживали, пока не сможем мы снова забыться во снах? Некогда спрашивала я Хронографистку, где это. Она сказала, здания были военными казармами в пору древнего конфликта, когда Луна взбунтовалась против Земли. По ночам я порою видела полный диск опустошенной Земли, сверкающий в небе.

Ничем не облегчалась серость того места: постройки из какого-то бетонокомпозита, еда пресная, больше всего напоминавшая мне на вкус печенку. Те из нас, кто временно просыпался, отличались друг от друга и в то же время чем-то неуловимо были схожи: оттенки кожи, рост и возраст различаются, но одеяния одинаковые, серые, напоминают медицинские халаты, а головы полнятся грезами. По крайней мере, у монахинь тут белые убрусы, нарушают монотонность божественной униформы.

Временами в периоды бодрствования я заводила друзей. Я помню женщину по имени Мелина 9: мы с ней сблизились на какое-то время. Она тоже североамериканка, уроженка западного побережья, из времени, предваряющего погружение Сан-Франциско в океан. Она специализировалась на убийствах. Говорила, что отравляет королей и стреляет в президентов. Сказала однажды: «Как бы мне хотелось, чтоб меня перестали назначать Лукрецией Борджиа». Но выбирать нам особо не приходится – куда пошлют и чью жизнь предпишут, то и берем. А стоит выработать специализацию, как посылать в прошлое примутся снова и снова. Вот ты уже сколько раз был Мерлином?

Если бы мне предоставили выбор, возвращалась бы я сюда раз за разом? Продолжала бы играть Гвиневеру? Да, ради него, ради этих ранних лет.

* * *

Впервые увидев его, я подумала, что, наверное, свет как-то по-особенному заиграл: человек этот словно бы сиял ярче всех в великом зале Камельярда. Даже ты, Мерлин, с длинной седой бородой, в импозантной мантии, расшитой звездами, бледнел рядом с юным королем. Тот буквально пламенел.

Сколько было в той ранней любви от меня, а сколько от Гвиневеры? Гвиневеры, подстилающей меня, семнадцатилетки, в чей разум меня внедрили, словно кукушкино яйцо в чужое гнездо, чтобы я там вылупилась и стала хозяйкой? Думается, есть для обозначения нас и другое слово: узурпаторы. Или паразиты. Я ее там чувствую, привилегированную дочку короля Лодегранса, которая ни в чем никогда не знала отказа. Привилегированная, набожная, немножко тщеславная, слегка опасается жизни, фундаментально консервативна. Спустя десять лет предаст ли она мужа? Я в ней затем, чтобы это обеспечить.

А вот он передо мной, стоит в солнечном свете. Потом мой отец меня представляет, словно заводчик племенную телку на продажу: цена альянса между Корнуоллом и Англией, или как бишь мы там назовем королевство Артура, рыхлую конгломерацию англов, бритонов, кельтов, которая в конечном счете протянется от Регеда до Атлантики. Пожалуй, можно и Англией, хотя это имя еще века не будет звучать.

А она его любила, эта Гвиневера? Она, вероятно, увлечена и польщена, он же король, красавец, каштановые волосы коротко острижены на римский манер, хотя, следуя примеру большинства мужчин эпохи после ухода легионов, он носил и короткую бородку. Он, вероятно, повышал ее самооценку. Если она и племенная тёлка на продажу, то дорогая ведь. А я-внутри-Гвиневеры – я его любила тогда? Не в первое посещение. Лишь после жизни прогулок в дворцовом саду, выездов по лесам вокруг Камелота и ночных разговоров в спальне, жизни, в продолжение которой он называл меня Гвини, я его полюбила. Когда увидела вторично, чуть не разрыдалась. Но мы из роли не выходим, не так ли, о Мерлин?

* * *

Где твое место рождения? Когда твое время рождения? Какой смертью умер твой мир?

Я родилась в Нью-Кливленде, на северной стороне, рядом с Башнями – скоплением высоток, построенных на средства бюджета и устремляющихся в коричневые небеса. Их построили для рабочего класса после того, как старый Кливленд сровняли с землей и возвели новый, дальше от берега, дальше от подступающих вод тогдашнего озера Эри. Средний класс перебирался в джентрифицированные пригороды на южной стороне, защищенные волноломами, или в пригороды Коламбуса. Богачи, некогда обитавшие в этих пригородах, давно откочевали к орбитальным станциям, наслаждаться профильтрованным воздухом и симулированным миром. Мне рассказывали, что там имеются искусственные окна с видом на синее небо с барашками белых облаков. Я сама такого неба не видела никогда. Верхушки Башен окутаны перманентным смогом. Из наших окон на полпути к вершине виден только пейзаж цвета ржавчины и стали. В моем детстве, когда загрязнение еще не достигло таких скверных масштабов, можно было иногда наблюдать огни Коперник-Сити, но потом грянула Великая Рецессия, и лунные поселения оказались заброшены.

Мои родители умерли во вторую волну Черной Пятнашки, и мы с сестрой Анджелиной остались одни. Женщина из службы опеки, Делайла Уотсон, сказала, что мест в приютах для сирот больше нет. Помогла мне оформить опеку над Энджи и выдала аккаунт FlexCare, по которому можно было покупать на зависимого ребенка овощи в супермаркете пятого яруса или в магазинчиках шаговой доступности на уровне земли. Делайла родилась в Детройте, она мне рассказывала, каким он был прежде, чем сомкнулись над ним воды Гуронского моря. Она все проверила, чтобы на мое имя перечисляли кредитное пособие на квартиру, а я договорилась с человеком по имени Джонни Дюваль, чтобы никто не пытался его у нас отобрать. Защиту в Башнях приходится оплачивать так или иначе. Джонни свойственно было старомодное понимание благородства. Его от рыцарства прямо распирало, в чем он довольно близко напоминал многих спутников Артура.

Энджи пошла в школу при Башнях, рядом с тем, что некогда было общественным центром: в ту пору там обретались бомжи, слишком больные или наркозависимые, чтобы подать заявку на FlexCare или получить кредит на жильё, ну или какую-то другую социалку; стараниями Делайлы, которая их закодировала в моем флексбэндовском браслете, все это обычно работало, кроме периодов, когда интернет вырубался. На северной стороне никогда нельзя было полагаться на работу браслета или планшетника Энджи. Мне только исполнилось семнадцать, я бросила школу и стала подрабатывать официанткой в ресторане на южной стороне, там в конце каждой недели платили наличкой, хотя к тому моменту федеральное правительство в Чикаго дошло до ручки, и вряд ли налоговики на такое обратили бы внимание. В Огайо активничали сецессионисты, убежденные, что лучше было бы северным штатам отколоться и присоединиться к Канаде, образовав Североамериканский Союз.

Тебе что-нибудь из этого знакомо? Ты из моей катастрофы или из иной? Так много их было, по словам Хронографистки. Человечество, говорил ее сухой, отрывистый, прецизионный голос, наделено безграничным аппетитом к самоуничтожению. Детали утомительно однообразны: войны, глад, мор.

В конце концов я пала жертвой мора, не помогли ежегодные вакцинации. Я проверяла, чтобы нам с Энджи кололи всё, что в очередном году предлагалось по правительственным программам, и неважно, чьего производства: все знали, что индийские вакцины лучшие, но после голода немногие могли их раздобыть. В общем, Черная Пятнашка того сезона выдалась особо заразной. Ее занесли с поставками бананов из ЮАСШ – в Эквадоре особенно скверная вспышка случилась. Сначала она ударила по Восточному побережью – Виргиния, Кентукки, Теннесси, везде на побережье Каролинского залива, потом двинулась вглубь страны. Стоило мне начать кашлять и почувствовать проблемы с дыханием, как я поняла, что врач мне не понадобится, да и не могла бы я себе его позволить. Мы понимали, что покажет рентген: красноречивые черные пятна в легких. Я ушла в спальню, где умерли мои родители, закрыла дверь и приказала Энджи не открывать. Я больше ничего не могла для нее сделать.

Но настала ночь, когда я, заходясь в убийственном приступе кашля, услышала, что дверь открывается. Я уж собиралась прикрикнуть на Энджи, велеть ей держаться от меня подальше, а это вошла Делайла Уотсон. Она вошла и села на край моего матраса.

– Джанель, – сказала она, – я перерегистрировала FlexCare и жилье на имя твоей сестры. Ты через двадцать четыре часа уже умрешь. Спасти мир не хочешь?

* * *

Как рассказать историю любви, не скатываясь в подражание старинным голливудским фильмам, снятым до Сан-Андреасского землетрясения, особенно если прожита эта история уже раз двадцать-тридцать? Мои воспоминания как палимпсест: наша с Артуром первая прогулка в яблоневой роще Камельярда после обручения, вторая, третья. Всякий раз немного отличается, каждая времялиния немного разнится. Это все равно что играть роль в пьесе, требующей постоянной импровизации, хотя пьеса была моей жизнью, жизнью Гвиневеры, которую я похитила.

– Леди, – говорил он, – вправду ли желаете вы со мною обручиться? Ведомо мне, что король, отец ваш, так велит, однако не желал бы я обручения вопреки вашей воле.

Прости, если я буду переводить с раннесредневекового англского, который еще английским не назовешь, на язык, понятный лишь тебе и мне. К тому времени, когда на нем станут говорить во всем мире, эта грубая бумага, сделанная монахинями из битого льна для хозяйственных записей, уже давно распадется. Уцелеют лишь пергаментные кодексы монахов. Я отдаю себе отчет, что в моей передаче это похоже на скверное подражание Шекспиру. (Пару раз была я Анной Хатауэй. Какое облегчение не изменять мужу.)

– О да, ваше высочество, – говорила я, или что-нибудь в этом роде. – Таково и мое желание…

Поцеловать тебя снова после стольких лет разлуки. Конечно, я в первый раз так не думала. Я знала только свою роль, свои обязанности в этом прекрасном теле девушки, подростка.

Как я в него влюбилась, в моего супруга? В те ранние корнуолльские дни этого не происходило. Я все еще играла роль, которую мне предназначил огромный компьютер, если это был он, в Темпоральной Обсерватории – золотистые струны тянутся вверх, каждая представляет времялинию. Струны, нити, провода, не знаю, как их назвать. Потоки информации уходят все выше и выше, вся информация с каждой времялинии тянется все выше до тех пор, пока человечеству удается выживать, потом они темнеют, когда информация пропадает. Когда человечество опять самоуничтожилось. Каждая струна, каждая, кроме одной – той единственной, которая вытягивается сквозь мрак. Финальная времялиния человечества.

В первый раз я кукушкой недолго проработала. Наверное, то было лишь пятое мое задание. Лишь пятая моя попытка немного растянуть времялинию. Все мои роли – молодые женщины, вероятно, потому, что Хронографистка считает их более удобными мне. С той поры я играла много ролей во множестве эпох – как вообще посчитать, сколько мне теперь лет спустя столько жизней? Но моей лучшей ролью остается Гвиневера. Я ее отыгрываю мастерски, чтобы меня снова послали назад.

Мое подвенечное платье вышивали три мастерицы из Корнуолла, словно три богини судьбы, и на его подготовку ушло два месяца. Его покрывали стилизованные цветки – лилии знаменуют чистоту, а розы означают любовь. Ничего подобного ему никогда еще не видывали в Корнуолле, и некоторые фрейлины шептались, что стиль его скорее франкский. Пока мы стояли в ожидании подписи моего отца под брачным соглашением, я видела отражение собственной красоты в глазах Артура. Он в ту пору еще в меня не влюбился: в принцессу Корнуолла – возможно, однако не в меня.

В нашу брачную ночь я осознала, что король-то немногим опытней меня. В конце концов, он до этого в основном пытался выжить, будучи бастардом Утера, и затем консолидировал королевство. Ему всего двадцать три, но выглядел старше. Он сражался в битвах и возглавлял людей. Не было у него времени на прелести. Пришлось их совместно отыскивать и создавать.

Вечерами, сиживая у очага в Камелоте, он говаривать будет так:

– Гвини, расскажи мне историю, что-нибудь корнское. Сказку или про великанов что-то.

Я потянусь в ее память или припомню что-то сама из баз данных Последней Библиотеки, где изучала все, что было доступно по истории Британии VI века; порой я не нахожу разницы. Где мой разум, а где ее сознание? И расскажу ему историю. На середине рассказа он смежит веки, утомленный бесконечными хлопотами урегулирования склок разных фракций королевства. Я стану гладить его по волосам, по лбу, пробегусь пальцем по носу. В десятый, в пятнадцатый раз буду размышлять: Вспомни это, когда станут тебя уверять, будто я неверна. Вспоминай меня такой, когда наш мир разлетится в щепы.

Я помню нашу беседу в Камелоте. Бароны совсем от рук отбились, склонные драться друг с другом, а про сопротивление саксам на юге, как Артуру бы хотелось, и думать позабыли. Он понимал, какую угрозу это несет: наемники, которых там поселили римляне, регулярно вторгались в королевство Артура. Попробуй тут ему скажи, что настанет день, когда англы и саксы станут совместно биться с французами.

– Ступай к народу, – сказала я.

Он озадаченно взглянул на меня.

– Ступай и поговори с людьми напрямую. Как поступали римские сенаторы.

Мерлин, я тебе признательна за классическое образование, которое ты ему дал. Я увидела, как вспыхивают идеей его глаза: можно в обход баронов и их склок обратиться напрямую к людям! Такой подход сделался краеугольным камнем его дипломатии. Ты же помнишь, это ранее средневековье, феодализм еще не слишком утвердился. Британия по-прежнему – остров свободных людей, у которых свое мнение, пускай и догматичное. Если сумеет повести народ за собой, не останется баронам ничего, кроме как следовать за ним.

Временами он отводит пряди с моего лба и смотрит на меня с такой любовью, что мне кажется, будто я сейчас утону в его глазах.

– Когда я женился на тебе, Гвини, то обрел куда больше ожидаемого. О, моя супруга, любовь моя, королева моя.

И поцелует меня с такой нежностью и полнотой, словно всю душу свою вложит в этот поцелуй.

Да, не удерживаюсь я от мысли. Ты получил двоих по цене одной, удачная сделка. Гвиневеру и Джанель. Прекрасную принцессу Корнуолла и ее имплант из мира, где представительская демократия уже потерпела неудачу, где богатые обитают в космосе, а люди на нижних ярусах кашляют и спотыкаются в коричневом тумане, неслышимые, заброшенные. Прости, если в словах моих слышится горечь. Понимаю, он любил меня в ней, но любил и ее во мне – ее красу, ее изящество, ее породу. Он бы не влюбился в официантку с северной окраины Нью-Кливленда.

Я однажды спросила у какого-то библиотекаря, что чувствуют хозяева, к которым мы подселяемся, осознает ли подстилающая меня Гвиневера мое присутствие.

– Лишь как часть себя самой, – ответили мне. – Вы понуждаете ее к определенным действиям, тем или иным решениям. Вы подобны импульсу ее разума, своего рода совести, указывающей королеве, как поступить. Но доступа к вашим мыслям, если вас это интересует, она лишена.

Любил ли он ее или меня?

Наверно, в конечном счете это не имеет значения.

Вот это я помню, вот ради этого я с облегчением и усладой отправляюсь назад во времени раз за разом: мы сидим вместе в саду Камелота, моих фрейлин услали на часок, он читает мне что-нибудь с драгоценного древнего свитка из библиотеки своего приемного отца, где Эктор сберегал всю римскую литературу, какую удавалось разыскать, а я расшиваю что-нибудь королевскими регалиями. Этому я у Гвиневеры научилась – шитье по базам данных не освоишь. Или по ночам лежим мы в спальне при свече, моя голова на его плече, его пальцы вплетены в мою прическу, он рассказывает, как блуждал ребенком по лесам с Кеем, учился быть рыцарем. Поворачивается ко мне и говорит:

– Гвини, займись со мной любовью.

Мы оба на некоторое время забываем о политике. Эти интимные мгновения вдали от двора и постоянных препирательств – толкучка рыцарей за первенство, а дам за куртуазное внимание.

Семь лет отпущено нам. Ради этих семи лет я рада возвращаться снова и снова.

В первый раз я не понимала, почему ты меня избегаешь и настроен словно бы холодно. Остальную семью Артура, его внутренний круг, я понимала. Его молочный брат Кей завидовал тому, что я, королева, стала новым центром внимания при дворе. Я внедрилась между ним и абсолютным контролем, который дотоле осуществлял он над королевским хозяйством как сенешаль Артура.

Единоутробная сестра Моргана в те редкие моменты, когда появлялась в Камелоте, недолюбливала меня по тем же причинам, по каким самого Артура недолюбливала. В конце концов, Утер соблазнил ее мать. Она не любила своего младшего сводного брата, а я служила в ее глазах просто продолжением Артура, не более важным, нежели суповая ложка.

Ее неприязнь ко мне носила почти рефлекторный характер. Моргана всегда была персоной прямой, практичной, интересовалась только властью и способами ее достижения. Племянники Артура, Гэвейн и Гахерис, меня любили и заглядывались на меня, как склонны подростки идеализировать женщину постарше, которая остается для них уютно недосягаемой. Я была словно кинозвезда. А что до Мордреда… не хочу я писать про Мордреда, сына и убийцу Артура.

Но ты! Почему ты кажешься моим врагом? Меня это поначалу озадачивало. Конечно, теперь я знаю. Мы во многих отношениях так похожи, о Мерлин. Ты его тоже любил, как может учитель любить своего самого талантливого и перспективного ученика. Никому из нас не хотелось причастности к его крушению.

Семь лет. Это и всё, что нам с Артуром было отпущено, пока не появился он – бретонский рыцарь, который впоследствии станет Ланселотом. Почему бы и не называть его таким именем? Почему бы нас всех не называть именами, какие мы получим в легендах? В конце концов, значение имеет лишь сотворяемая нами легенда, не так ли, Мерлин, Мирддин, как тебя там? Истина выгорит до основания вместе с Камелотом, а из пепла ее произрастет древо корпуса британских героических сказаний, ну и разве важно изначальное написание наших имен?

Я не упоминала еще, что однажды, в другом Камелоте, была Жаклин Кеннеди? Не лучшая то была из моих ролей. Я не очень хорошо играю тоскующих вдов.

Нам отведено семь лет любви и счастья. Семь лет, а потом я вынуждена предать моего короля, моего возлюбленного, моего супруга.

* * *

Как уже говорилось, подозревать тебя я начала в третий раз. Артур находился в Мерсии, подавляя очередное восстание. В полночь мне полагалось встретиться в часовне с Ланселотом, там мы объяснимся друг другу в любви и озвучим планы совместного побега из Камелота. Он проникнет через дверь часовни, якобы для молитвы. Я – через заднюю дверь, которая открывается прямо в ризницу. Я это уже дважды совершала на двух разных времялиниях. Но на сей раз дверь оказалась заперта. Ключ пропал.

И что делать? Сценарий написан давно, мне только роль сыграть требуется. Но вдруг я забываю реплику.

В тот миг явился ты, вышел из каменного коридора при свете моей мерцающей свечи, с ключом в руке.

– Священник оставил это в ризе, – сказал ты, передавая мне ключ. Я так ошеломилась, что потеряла дар речи. Не сказав больше ни слова, ты исчез во мраке.

Тогда-то я и написала тебе первое письмо – имею в виду, после того, как были разоблачены мои планы насчет Ланселота, после того, как меня испытали, чуть не сожгли на костре по обвинению в супружеской неверности, и я удалилась в это аббатство. Я тогда вспомнила кое-что, почти забытую деталь, вычитанную в базах данных Последней Библиотеки: Мерлин, как считалось, жил в обратном направлении по времени. И я стала размышлять.

Больше не сомневаюсь. Я уверена. В седьмой жизни ты принес мне письмо от Ланселота, случайно оброненное его оруженосцем во дворике. В двенадцатой или тринадцатой, не помню, в какой точно, ты помешал слуге, который бы иначе поджег мой костер слишком рано, и я бы обуглилась в головешку еще до появления Ланселота. Снова и снова ты исправляешь глюки системы, прочищаешь места, где сценарий по тем или иным причинам не срабатывает. Ты распутываешь завязавшиеся узелки времялинии.

Иными словами, мой друг, враг мой, ты подобен мне. Ты из племени кукушек.

Скажи мне, правда ли это. Я столько раз посылала тебе это письмо. Всякий раз я терпелива: мне нужно дождаться выполнения нами всех поставленных задач, и только потом можно написать его. Вчера я получила известие, что мой возлюбленный погиб, а Камелот снова пал. Так напиши же мне, Мерлин. В кои-то веки дай знать, что получил мое письмо. Ответь.

* * *

– Зачем? – спросила я Хронографистку при первой нашей встрече в Обсерватории.

Я уже видела обучающие видео, мне уже показывали палаты, заполненные сновидцами – сотни их парят в овальных баках, наполненных питательной смесью, а сознания затеряны во времени, населяют тела Чингисхана, Марлен Дитрих или бесчисленных иных мужчин и женщин, чьи имена забыты, но действия их изменяли соответствующие времялинии небольшим, однако существенным образом.

– Джанель 13, – сказала наша ресепшионистка, – вам может быть интересно повидать вашу вербовщицу, Делайлу Уотсон, или Ифеому 7, как она здесь известна. Вы поймете, что определенные роли соответствуют вам лучше прочих. Выработаете склонность к тем или иным эрам, гендерам, национальностям, профессиям. Но Ифеома 7 может стать кем угодно в какой угодно эпохе. Она одинаково хороша как Нефертити и Фрэнсис Дрейк. Только лучшим предлагается работа вербовщиков.

Я взглянула в бак перед собой, имевший форму яйца и заполненный каким-то гелем, а там парила женщина, имя которой было Ифеома 7, сомкнув веки во сне. Я ее не узнала. Кожа темнее, чем у Делайлы, и она младше на вид, мускулистей, длинные волосы раскинулись по обнаженным плечам. Я окинула взглядом остальные овальные баки в палате, а была она размером со спортивный стадион. В каждом кто-то спит и живет свою жизнь. Я не представляла себя такой.

Кто-то в нашей маленькой группе рекрутов задал вопрос, но на языке, которого я не поняла; в ту пору я не говорила по-китайски, да и сейчас мои познания в этом языке рудиментарны. Но ресепшионистка ответила на нем, после чего объяснила группе еще на двух языках и наконец сказала:

– Хода 2 и Джанель 13, Сян 27 желал узнать больше о процессе вербовки. Я ответила ему, что каждый вербовщик определяет кандидатов, подходящих для этой работы. Умных, практичных, адаптивных, способных поставить потребности других выше собственных – и близких к смерти. В миг смерти, заручившись, естественно, предварительным разрешением, рекрутёр переносит их сознания сюда. Только сознание, душа, если угодно, может пересечь разделительные барьеры времялиний, и только в миг физического распада. Трудно отыскать подходящую кандидатуру, в особенности из достаточно позднего момента на времялинии, чтобы человек мог понять технологию, с которой мы работаем. С каждой времялинии мы забираем лишь двух-трех кандидатов. Следовательно, каждый из вас драгоценен. Мы попытались воссоздать ваши предыдущие тела как можно точнее, основываясь на данных вашего генетического кода, хотя тела эти не вполне биологической природы. Надеюсь, они вас устраивают. Они старятся очень медленно, а патогенов здесь нет, но повредить их тем не менее возможно. Пожалуйста, сообщайте нам, если потребуется медицинская помощь. А тем временем нам многим следует заняться. Позднее сегодня вы повстречаетесь с Хронографисткой – здешней топ-менеджером, если угодно. Завтра вы приступаете к тренировкам.

– А в чем именно тренироваться будем? – спросила Хода 2. Я не опознала ее акцента – она мне потом сообщит, что прибыла из Ганы во время Великой Миграции после войн за воду.

– В ремонте времялиний, – сказала ресепшионистка. – В спасении человеческой расы.

– Почему времялиниям требуется ремонт? – спросила я позднее в тот день Хронографистку. Обучающие видео были чисто техническими. Ответа на этот вопрос они не содержали.

– Пойдем, я покажу тебе, – поманила она меня вперед. Мы приблизились к центральной консоли и пошли по круглой палате, периметр которой усеивали золотистые нити, возносясь все выше и выше во тьму. Их были сотни, может, тысячи. Хронографистка остановилась.

– Вот это твоя времялиния, – сказала она. Ничем по виду не отличавшаяся от других, похожая на оптоволоконный кабель, она посверкивала по всей длине, уходя к далекому потолку, и обрывалась в нескольких метрах над моей головой.

– Мы ее уже дважды продлевали. Первоначально она уничтожается в 1956-м, во время Холодной войны. Ты и твоя сестра родились благодаря тому, что Спящий Санди 11 не нажал кнопку, получив приказ. Мы никогда больше не пошлем тебя на ту времялинию; никто не возвращается на свою времялинию. Однако существуют другие, населенные другими Джанель и Анджелинами. Работа, которую будешь ты здесь выполнять, возможно, посодействует выживанию этих других Джанель и Анджелин. Возможно, у них появятся чистые небеса и чистая вода, а родители их не умрут от Черной Пятнашки. Возможно, твоя работа предотвратит Северную Сецессию. Анджелине не придется сражаться или погибать в битве при Оттаве. С каждой привносимой нами вставкой на времялинии мы пытаемся немного продлить существование человечества.

Она оглядела золотые времялинии с усталым выражением на лице. Я гадала, сколько ей может быть лет – выглядела одновременно древней и безвозрастной.

– Кто такие «мы»? – спросила я. – В смысле, кто вы? Те, кто не из нас, не рекрутированы. – У меня появилось чувство, будто я в научно-фантастический фильм попала. – Вы инопланетяне?

Она посмотрела на меня с удивлением, потом расхохоталась. От этого сразу показалась гораздо моложе.

– Инопланетян не существует. За тысячелетия выживания человеческих существ на Земле, Луне и, недолго, Марсе инопланетный разум никогда не давал о себе знать. Возможно, они нас избегают, за что их трудно винить. Насколько нам известно, во тьме пространства и времени пребываем только мы.

Нахмурившись, она обвела жестом золотистые нити.

– Мы, истребляющие себя снова и снова. Мы, то есть я, ресепшионисты, которые вас вводят в курс дел, библиотекари, с которыми ты впоследствии познакомишься, инженеры, поддерживающие функционирование этого места, мы все, сотрудники Темпоральной Обсерватории, обитатели последней времялинии человечества. Взгляни!

Она указала ввысь, и я увидела одну золотую нить, возносящуюся далеко над всеми прочими, исчезающую во мраке.

– Мы суть светоносные проблески, биты информации, пляшущие на кончике этой колонны. Вскоре и нас не станет. Мы научились продлевать свое физическое существование, но утратили способность к размножению. За тысячелетие не родился ни один ребенок. Когда мы умрем, человечество погибнет. Вселенная продолжится без нас.

В ее голосе прозвучала тоска.

– А сколько вас? – спросила я.

– Менее трехсот.

Я замолчала. Вот мы здесь, в древних армейских казармах на Луне, высоко над необитаемой Землей. Менее трехсот людей уцелело во Вселенной. Больше никого не осталось от человечества.

* * *

Хотела бы я попросить тебя, Мерлин, об одной услуге. Я помню, что ты будешь присутствовать при последних мгновениях Артура, когда он лежит в грязи на поле битвы при Камлане, сраженный мечом Мордреда. Я знаю, что ты будешь там снова, в следующей жизни. В этот миг хотела бы я, чтобы ты склонился над ним и сказал так: «Гвиневера любила тебя в каждое мгновение этой жизни, и будет она любить тебя снова в следующей, следующей и следующей». Столько раз, сколько меня сюда будут посылать. Но, впрочем, ты этого не сделаешь, а я не попрошу тебя. У нас обоих свой долг, его нужно выполнять, тебе и мне. Я осмеливаюсь в этой жизни лишь отправить тебе это послание, ведь теперь наши задачи выполнены, и остается лишь ждать смерти, которая снова освободит наши души. Пожалуйста, если можешь, напиши мне в ответ. В этот раз, на следующий раз, в следующий за тем пришли мне ответ, дай подтверждение, что ты понял. Мне кто-нибудь нужен среди златых потоков времени, кто-нибудь, кто понимает, что я любила его и буду любить, покуда существует человечество.