Текст книги "Вред любви очевиден (сборник)"

Автор книги: Татьяна Москвина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Удивительно, сколько могут съесть сравнительно небольшие дети. Юра и Эльвира сгрызли кучу яблок, помидоров, редиски, гранатов, винограда. На последний помидор Юра уже не взошёл.

– Я думал, лопну. А всё влезло.

– А у меня ещё много осталось – домой отвезу, там за минуту сожрут. Там, знаешь, сколько народу. У меня два брата, сестра маленькая. Они меня ждут, пасти открыли: чего нашла? Мы так говорим у себя: нашла это, поди найди…

– И твоя мама, и дядьки тоже… что-то находят?

– Находят будь здоров! – смеётся Эльвира.

– А если… посадят?

– Посадят – будем сидеть. А чего делать? Ни фига работы нет, чтоб нормально платили. Я сейчас на рынке рублей на пятьсот нашла. Где бы я столько заработала?

– Учиться надо… – философски заметил Юра.

– Чего учиться? Я читать-писать умею, считаю в уме лучше дядек. Мамка твоя училась?

– Она химический институт закончила.

– Ага, и теперь только на водку хватает.

– Непонятно, – говорит Юра.

– Чего непонятно?

– Такие тачки в городе дорогущие. Откуда люди деньги берут?

– Откуда берут, – отвечает Эльвира, – они тебе хрен скажут.

Кларе открыла та же девица с прищуром.

– Браун… – произносит Клара. – Мне нужен Браун.

Девица смотрит на Клару.

– А вы по какому вопросу?

– Он мой… родственник.

– Его нет дома.

– Когда можно зайти?

– Попробуйте через час.

Девица закрыла дверь. Клара прислушивается.

«Дедушка! – слышно из-за двери. – Кажется, та женщина приходила, про которую вы предупреждали! С глазами!» – и всё, больше ничего не слышно.

Лера толкает поплывшего Космонавтова.

– Ты что – напился? Я тогда ухожу. Ненавижу алкашей.

Космонавтов проясняется.

– Фемина! Фемина сапиена – женщина разумная! Предлагаю выработать план уничтожения твоего танка. Для этого нам следует заручиться поддержкой твоего мечтателя, этого, что ты говорила – рывылюционера, – и вместе мы будем непобедимы.

Лера малость подумала.

– Я сама хотела к нему пойти. Федька? Так. Где он может быть. Зайдём наудачу домой. У него жутко смешная квартирка, тут недалеко…

Клара снова позвонила, и снова возникла та же девица.

– Я вам сказала, – начала девица, но Клара с силой отпихнула её и ворвалась в квартиру.

Она, видно, здесь была когда-то, потому что сразу обнаружила дверь в комнату Брауна. Клара распахнула дверь.

Браун сидит в кресле.

– Дедушка, – говорит из-за спины Клары девица, – она меня толкнула…

– Ступайте, Анжела, – отвечает Браун. – Клара, закройте дверь.

– Мне ничего не надо от тебя, – говорит Клара. – Скажи, где он, и я уйду.

– Присаживайтесь, Клара. Давно ли вы в Санкт-Петербурге? Какими судьбами? Вот видите, я оказался прав, а не вы. Я родился в Петербурге и умру в Петербурге. Я пережил Ленинград! А вы сбежали – чужого киселя хлебать.

– Презирайте меня сколько вам угодно, только скажите, где мой мальчик.

– Ваш мальчик! Вы его бросили двадцать лет назад.

– Иеремия, – говорит Клара. – Ты старый человек. Не бери греха на душу.

– Душа, грех… – пожимает плечами Иеремия Браун. – Не понимаю. Человек делает поступки – я понимаю. Ты распутна. Это самое плохое, что может случиться с женщиной.

– Христос простил… – шепчет женщина.

– Христос тебя простил? – удивляется старик. – Ты с ним встречалась?

Клара молчит.

Лера и Космонавтов поднимаются по крутой узкой лестнице на самый верх старого дома. Наверху, на крошечной площадке, только одна дверь.

Лера стучит.

– Федя! Федя, ты дома? Это я.

Федя открывает.

– Так и знал, что ты придёшь.

– Это со мной, – показывает Лера на Космонавтова. – Прикольный мужик. Хотел с тобой познакомиться.

Космонавтов церемонно раскланивается.

– Брат Иван.

Федя удивлённо поднял брови, но ничего не сказал.

Квартира замечательная: комната десять метров, кухня десять метров, но их разделение условно. Развал, конечно, – книги, бумаги – но без антисанитарии. Есть даже цветы в горшках.

– У меня еды нет никакой, – говорит Федя. – Чай только, хочешь? Можно сбегать вообще на угол.

– Не надо, Федя, – отвечает Лера. – Я сегодня ничего не ела и не хочу.

– Я его видел, – говорит Федя, – в морду дал.

Иван тихо шелестит книжками, внимания на себя не обращает.

– Ты видел Максима?

– Да. Он меня в пивную затащил. Такую блевотину гнал. Я рассердился…

– Сильно побил?

– Один раз.

– Ты всё знаешь?

– Знаю, что он женится.

– Я этого не допущу, – говорит Лера.

– Скажите, – вмешался Космонавтов, – о прекрасная и жестокая госпожа, я стремлюсь понять вас – хотя это совершенно немыслимо, – вы не хотите, чтобы он женился конкретно сейчас, или вы желаете запретить ему жениться вообще, так сказать, ин дженерал? А также я хотел бы узнать, собираетесь ли вы сами замуж за упомянутое побитое сегодня лицо? Это в видах планирования наших действий… Информация – мать стратегии…

– Я хочу проснуться – и чтобы его не было. В голове у меня не было, понимаешь? А это не получается.

Лера бьёт себя по голове.

– Вот тут он сидит! Не выходит!

Федя ласково берёт её руки.

– Не надо, Лера. Хорошая голова…

Иван усаживается на стул с важным видом.

– Скажите, молодой человек, а что пишут наши друзья из Испании? Есть ли настоящая работа?

– Вы о чём?

– Но вы же имеете отношения к заказам, или я ошибся?

– Вы ошиблись, – спокойно отвечает Фёдор.

– Вы не работаете по заказам? У вас что, – смеётся Иван, – самодеятельность?

– Да вроде того, – говорит Федя.

– Это исключено, – Иван делается строг. – Русский филиал вашей организации образован девять лет назад. Или вы будете утверждать, что вы сами придумали движение социалистов-революционеров?

– Вы кто? – спрашивает Федор. – Лера, ты где его взяла?

– На улице, – отвечает Лера. – Он писал в канал пьяный.

– Давай отведём его обратно.

– Прекрасный, добрый юноша! – восклицает Иван. – Обождите минутку! Я так долго мечтал встретить вас! Когда я собрался в Россию, мои друзья отговаривали меня от этого – как они говорили – бесполезного путешествия. Они утверждали, что я больше не найду в наша Раша, в нотр святая Рус ничего из того, что я любил здесь когда-то. Там больше нет – лгали они мне – бледных юношей, мечтающих изменить мир, и никто больше не спорит с Богом о чёрте и не пишет Прекрасной Даме… Клевета, подумал я. Клевета. Хорошая работа никогда не пропадает бесследно, а здесь, в наша Раша, трудились настоящие мастера. Мастер Гоголь! Мастер Достоевский! Мастер Блок! Я не внял наставлениям, и вот я здесь и вижу вас. О счастье, о радость!

– Эмигрант? – коротко спрашивает Федя.

– Пытливый путешественник, – отвечает Иван.

– Слушай, – говорит Варя подруге. – Надо зайти к нашему старику, рассказать, где мы собачку похоронили. Мы обещали.

– Всё, это без меня, – злится Ксана. – Иди сама. Он вообще ничего не соображает, ты что, не поняла?

– Нет, он соображает, но волнами. Волна ясная, волна тёмная. Напоминаю, что мы обещали.

– Я не пойду.

– Очень печально, что нация, к которой я принадлежу, – говорит Варя, – отличается чертами и свойствами, которые я ненавижу. Например: лживость, вороватость и невыполнение обещаний.

– Я, кстати, наполовину украинка. Я наполовину отделилась вообще!

– Да, отвечает Варя, – украинцы меньше врут. От лени. Им лень что-то скрывать, оправдываться. Им не нужно создавать привлекательный образ себя, потому что они уверены, что и так прекрасны. Это заблуждение. Что касается выполнения обещаний…

– Всё, я иду. Достала!

* * *

– Домой пора, – говорит Эльвира Юре. – Животных моих кормить. Пошли на вокзал. Я сегодня с утра бегаю.

– Ты на поезде?

– С Балтийского. Пошли, я там тебе кое-что… найду. Место знаю.

Дети идут к вокзалу.

– А ты всё-таки кто по национальности? Мне без разницы, честно.

– А ты приезжай к нам, я тебе расскажу. На лошади прокачу. У меня тарзанка есть, покрутимся. Ты водку пьёшь?

– Нет, никогда, и не буду.

– У меня две бутылки закопаны. На свадьбе нашла, у нас свадьба была у соседей.

– Ты и у соседей… находишь? Это нельзя – у соседей…

– Да у них столько было! Весь посёлок три дня пил, ещё осталось!

– Нельзя у соседей, – упорствует Юра.

– А на рынке можно? Какая разница? Мы все соседи!

– На рынке им ничего не будет от одного помидора. А у соседей воровать – это вообще…

– Что вообще? Говори, договаривай, – сердится Эльвира.

– Ты на себя переложи. Пришли бы к вам соседи и ваши вещи… нашли. Тебе бы как, понравилось?

– Я с ним как с человеком, – поразилась Эльвира. – Хожу, гуляю… Кормила его… Вот связывайся, с вами, с русскими.

– Русские тебе не нравятся – живи со своими.

– Вы предатели! – крикнула Эльвира. – Знаю я вас! Всё загребут, всех используют, а потом кинут – и ты же сам виноват у них.

– Я пошёл, – отвечает Юра.

– Поверьте, я сам – старый революционер, – говорит Космонавтов. – Диссидент, можно сказать, – прирождённый отщепенец. Я всегда был против. Как что случится – я тут, и я против. Одинокий и гордый, как Люцифер! Но вот что я вам скажу, молодые люди. Есть хорошая эфиопская пословица: не хватай леопарда за хвост, а если схватил, то не отпускай. А вы дёргаете леопарда за хвост, потом отпускаете, и неудивительно, что он вас – хам! – и сжирает. Смелее надо! Проще, грубее и твёрже! Слушайте реальных людей, берите у них реальные бабки и валите власть…

На этом месте речь Космонавтова пресеклась – Фёдор зашёл к нему за спину, нажал пальцами за ушами, и тот вырубился.

– Достали провокаторы, – объяснил Федя Лере. – Пусть отдохнёт. Зачем ты его мне притащила?

– Никакой он не провокатор, – сказала Лера, – просто болтун.

– Ты опускаешься, – говорит Федя, – опускаешься ниже и ниже. Глазам больно смотреть на тебя. Как только связалась с Максимом, стала опускаться. Благородным людям нельзя связываться с низшими организмами. Пойми, Максим из другого мира! Он оттуда, где есть какие-то уик-энды, где кривоногие уроды ездят на джипах не с женщинами, а с тёлками, где говорят на собачьем языке… Там нет, не может быть ничего, что оправдывает жизнь человека, – ни настоящего труда, ни творческого гения, ни поиска веры, ни чистоты, ни благородства! Никто из этих кабанов никогда не мечтал стать хоть на крошечку лучше! Они лопаются от самодовольства! И ты – звезда, божество, сама красота, – ты идёшь к ним учить собачий язык, тратить их поганые бабки на поганые тряпки…

– Ты мне письма писал, а он подошёл и взял, как хозяин. Почему ты меня отдал?

– Я дрался, – отвечает Федя, – руку ему прокусил… Ты мне истерику закатила. Кричала, что любишь его, а я придурок. Лера, брось его. Пусть он женится и сидит с пулемётом в Озерках.

– Федя, я не могу, – отвечает Лера. – Ты не знаешь… Я беременна, мне завтра в больницу на аборт… Он мне даже денег не дал! Нашла по дешёвке…

– Он говорил– вы давно не встречаетесь.

– Врёт. Наглая свинья. Глазки маленькие, тухлые… Ненавижу! У меня вот тут всё запеклось от боли. Нельзя, чтоб вышло, как он хочет. Не должен он рулить. Ты с властями борешься, а он и есть настоящая власть! Пойдём к его девушке, к родителям, устроим скандал…

– Стыдно, Лера!

– Ничего не стыдно! С подлецами надо, как они делают, так им делать, и ещё круче!

– До сих пор кривые методы борьбы были запрещены вашей команде, – подал голос Космонавтов. – Добро должно было быть чистеньким, а злу разрешалось всё. Игра скоренько, всего за два тысячелетия, зашла в тупик. Что делать? Разрешить добру тоже мухлевать? Но тогда исчезнет разница между командами… Сложный вопрос! Нехорошо, юноша, вы поступили со мной, русским писателем-фантастом, ослабшим от алкоголя и новых впечатлений.

– Быстро вы очнулись, – удивляется Федя.

– Я расплатилась по полной программе, за всё расплатилась… – говорит Клара. – У меня больше не было детей… Когда я уезжала, мальчику исполнилось три года. Я была уверена, что с Анной ему будет гораздо лучше, чем со мной. С мужем мы скоро расстались, я вышла замуж за другого, он сильно болел последнее время… Я не могла приехать… Я посылала деньги, три раза. Я не знала, что Анна умерла! Дедушка, умоляю…

– Не называй меня «дедушкой». Я вычеркнул тебя из своей жизни.

– Но это правда! Я дочь твоей дочери Эммы, сестра Анны, и этого ты не можешь зачеркнуть!

– Могу, – ответил Иеремия. – Я зачеркнул в уме советскую власть, и она закончилась. Я зачеркнул мысль о… конце жизни, и я живу. Мой правнук думает, что Анна, его мать, умерла. Для чего ему какая-то распутница из-за границы? Или ты надеешься соблазнить его своими грязными деньгами? Он серьёзный, чистый мальчик.

– Как он выглядит? Он красивый? Он учится?

– Тебе незачем это знать. Ты давно сделала свой выбор. И не изображай из себя героиню трагедии. Небось когти свои она покрасить не забыла! – Иеремия указывает на свежий Кларин маникюр.

Варя и Ксана снова у дверей 21-й квартиры. Открывает та же девушка.

– Ну вы опять? – удивляется она. – У дедушки гости. Ладно, проходите. Про вас никаких не было инструкций. А то пришла такая, и прёт как таран. У него сидит.

– Может, в другой раз? – норовит отвертеться Ксана.

– Пришли уже, – коротко отрезает Варя. – План захоронения давай.

Эльвира догоняет Юру.

– Нормальные ребята так не поступают! – говорит она. – Надо спасибо сказать!

– Спасибо.

– Да мне тебя жалко стало! Я видела, как ты мамку тащил. Такой худой, некормленый…

– Я нормальный.

– Да я ничего у соседей не беру, – примирительно говорит Эльвира. – Водку только. Думала, дядькам дам, чтоб качели сделали. Год прошу качели. Ну что ты будешь делать – вот такая жизнь, даром никто ничего. Чёрт с тобой, пошли тебя до дому доведу.

– Ты не обижайся, но это, правда, такой закон – у соседей нельзя. Я в коммуналке живу, знаешь, если бы мы все начали…

– Хватит, русский, грузить, я всосала уже.

– Слушайте, как вас…

– Брат Иван, – с готовностью отзывается Космонавтов. – Представляю из себя русское бунтарское начало, вечное сомнение, богоискательство, муки гордой совести.

– Вы не могли бы помучиться совестью где-нибудь в другом месте, кроме моей квартиры? – интересуется Фёдор. – Мне кажется, вы провокатор. А мне идти надо. Лера, я сегодня к Саше Гейнрихсу обещал зайти. Он что-то совсем плохой стал.

– Возьмите меня! – умоляюще вскинулся Космонавтов. – Я просто шутил… Я десять лет в Швейцарии… Писать совершенно не о чем. Тени, тени вместо людей! Только сейчас чувствую, как оживаю. Целый рой прекрасных образов проносится в бедной голове! И кто, кто поможет вам уничтожить пулемётного Максима? Только Иван Космонавтов!

– Космонавтов? – переспрашивает Федя. – Да вы в самом деле, кажется, писатель… Я что-то слышал…

– Давай возьмём его к Саше, – просит Лера. – Он в канале плавал… Прикольный.

– Сначала писал, а потом плавал?!

– Прикольный я, прикольный, – радуется Космонавтов. – Берите меня к Гейнрихсу, который стал плохой, – и ваш Гейнрихс станет совсем хороший! Кстати, я и денежный. Коньяк, виски, джин? В гости-то?

– Саша не пьёт, – ответил Федя. – У него другие проблемы.

– Кокер? Герыч? Мария-хуан-анна?

– Да нет. Там тяжёлый случай. У Сашки идея…

– Одна? – пугается Иван.

– Да. Одна.

– Я знал, я знал… – шепчет Иван. – Вот и сбылось.

– Что у вас сбылось?

– Мечта жизни. Я всю жизнь мечтал встретить русского человека об одной идее.

– Где ты видишь когти? – спросила Клара. – Я всё до крови обгрызла… В церковь зашла сегодня, Божью матерь попросить, чтоб она твоё каменное сердце смягчила…

Девочки стучатся в дверь. – Господин Браун! Это Варя Панкратова и Оксана Никитенко.

– Открой, Клара.

– Кто это?

– Пионеры.

Клара открыла, и явились Варя с Ксаной.

– Господин Браун! – торжественно говорит Варя. – Мы всё сделали, как обещали. Вот план захоронения.

– У него собака сегодня… – делает жест Ксана, тихо объясняя Кларе происходящее. – Собака Дора… Мы закопали…

– Дора? – говорит Браун. – Где Дора? Дора!

Замолкает, глядя перед собой.

– Я всё поняла, – шепчет Варя Ксане. – Это кодовое слово: Дора. Он сразу отключается.

– Иеремия, – теребит Клара руку Брауна. Бесполезно.

– Ну что вы наделали, девочки, – говорит Клара. – Он был в сознании, всё понимал…

– Это ваш родственник? – спросила любопытная Ксана.

– Дед. Из обрусевших англичан, такой характер! Вот что мне теперь делать?

– А в чём ваша проблема? – спрашивает Варя.

Клара испытующе смотрит на девочек.

– Вы такие молоденькие… вы не поймёте… я сына ищу.

– Потеряли сына?

– Не потеряла. Оставила сестре двадцать лет назад, когда вышла замуж и уехала за границу. Ему теперь двадцать три года… моему Феде…

– Феде?? – спрашивают разом Ксана и Варя. – Как фамилия?

– Фамилия была как у меня и сестры – Вольский, а потом они переменили и не сказали мне ничего.

– Варь, может… – говорит Ксана.

– Нет, – отвечает та. – Невероятно. Чушь.

Лера, Федя и Космонавтов идут к загадочному Гейнрихсу. Космонавтов что-то бурно рассказывает, машет руками.

Между тем Александр Гейнрихс, молодой человек двадцати четырёх лет, в спортивных трусах, хорошо сложённый, с развитым телом, лежит на раскладушке в комнате, где нет ничего, кроме весьма приличного компьютера и музыкального центра. Книги в стопках, некоторые спортивные принадлежности – ролики, мяч, массажёр – на полу в углу. Лицо Гейнрихса бесстрастно.

Эльвира и Юра подходят к Юриному дому.

– Пришли! – смеётся Юра. – Мы с тобой ходим, как журавль и цапля.

– Сам цапля, – огрызается девочка.

– Да это сказка.

– А, русская сказка. Ну и чего там?

– Да они ходили друг к другу туда-сюда. Сначала журавль говорит: цапля, выходи за меня замуж, а она: нет. Потом она передумала и пошла к нему, а он говорит: всё, я обиделся. Потом опять он к ней пошёл…

– И чего?

– Так и ходили. То она не согласна, то он.

– Ну, дурь какая! У нас так не бывает. У нас если женщина решила – так решила, всё, больше никаких. А что это: туда-сюда, думала-передумала…

– Ты так и не сказала, у кого это – у вас.

– А ты с мамкой в одной комнате живёшь?

– Нет, у нас две.

– А вода есть горячая?

– Есть.

– Помыться можно… – мечтательно говорит Эльвира.

– Ладно, пошли, – говорит Юра. – Сейчас самая гадючая соседка на дачу поехала. Может, проскочим как-нибудь по-тихому.

– Почему бы вам не обратиться в частное сыскное агентство? – объясняет Кларе Варя. – Человек в полицейском государстве всегда оставляет бумажные следы.

– Я вчера только приехала, – отвечает Клара. – Так что агентство… они сюда, к деду, и придут, и что?

Браун очнулся.

– Прошу прощения, мне пора ужинать, – сообщает он.

Браун чинно достаёт из буфета старинный фужер тонкой работы и бутылку дешёвой водки. Наливает водку в фужер и медленно, со вкусом пьёт.

– Господин Браун, до свиданья, – говорят, переглянувшись, девочки.

– А пожалуйста, – отвечает Браун, – заходите. Макулатуры, правда, нет. Я не читаю газет с 29 года.

– Я вам советую прийти в другой раз, – шепчет Варя Кларе. – Хотите, я с вами? Под видом интервью со старейшим жителем.

– Иеремия, – говорит Клара. – Я ещё приду. И не смей мне сторожей выставлять. Я могу и в милицию обратиться! Я на всё готова. Ты меня понял?

Браун не отвечает. Гостьи уходят.

Иеремия Браун наливает себе ещё фужер.

– Анжела! – зовёт он соседку.

– Сегодня прямо Винни-Пух и день забот, – ворчит девица. – Что тебе ещё?

– Концерт, – коротко отвечает Браун.

– Ну? – строго спрашивает Анжела.

Браун вынимает из буфета серебряную десертную ложку, даёт Анжеле.

Анжела, покрутив ложку, суёт её в трусы, снимает майку и джинсы, остаётся в белье.

– Верю я? – интересуется Анжела. Браун кивает.

Анжела становится в позу и поёт:

 
– Верю я, ночь пройдёт, сгинет страх,
Верю я, день придёт, весь в лучах.
Он пропоёт мне новую песню о главном,
О не пройдёт, нет, лучистый, зовущий, славный —
Мой белый день!
 

Браун довольно покачивает головой и притоптывает ногой.

 
Сколько зим ночь была, сколько лет, —
 

выпевает Анжела. —

 
Будет жизнь, сгинет мгла, будет свет!
 

Федя, Лера и Космонавтов входят к Гейнрихсу.

– А мы к тебе, Саша, – говорит Федя. – Лера давно хотела тебя видеть, и вот у нас гость из Швейцарии, писатель Иван Космонавтов.

Космонавтов раскланивается. Гейнрихс садится на раскладушке, смотрит на посетителей.

– Пришли как к больному. Я не болен.

На единственный стул у компьютера села девушка, а Федя и Иван присели на пол. Космонавтов взял в углу мячик, подбрасывает его.

– Я здоров, – говорит Гейнрихс. – Мои выводы сделаны путём безупречного логического анализа. Они неопровержимы.

– А давайте я опровергну? – с готовностью вызвался Космонавтов. – Где выводы? Подать их сюда!

Гейнрихс презрительно посмотрел на него и снова улёгся.

– Саша построил теорию, – нехотя объясняет Федя, – что русские – это второстепенная порода людей, не имеющая значения в истории, и в качестве русского совершенно не стоит жить.

– Опаньки, – огорчился Космонавтов, – а ему что с того? Он разве русский?

– Русский, – отозвался Гейнрихс.

– Гейнрихс – фамилия отчима, – разъяснил Федя. – Саша каждый день собирает факты, подтверждающие его идею. Он… собирается уйти из жизни.

– Законы переведены с английского и притом плохо. В политике – чучела и муляжи в натуральную величину. Население тупо грабит природу. Земля брошена. Преобладающий тип деятеля – бездарный хищник. Элитная порода людей уничтожена. В науке, в культуре – угасающая инерция. Женщины безнравственны… – произносит Гейнрихс.

– Ой, вы зато очень нравственные, – обижается Лера.

– Я говорю о главных тенденциях. В больших системах поведение отдельных частиц не имеет значения. В мире страх перед Россией давно сменился глубоким презрением. Молодёжь развращена и не имеет будущего. Талант не нужен…

– Я дико извиняюсь, – вмешивается Космонавтов. – Вы, значит, стыдитесь, что принадлежите к второстепенной породе людей до такой степени, что готовы покончить с собой? Но вы же не виноваты!

– Стыда нет. Вины нет. Ясность сознания. Я не могу изменить фактов.

– Почему ты не можешь жить просто для своего удовольствия? – удивляется Лера. – Такой молодой, красивый…

– Мне не доставляет удовольствия находиться внутри дегенеративного сообщества, – отвечает Гейнрихс.

– Вы можете его покинуть, – говорит Иван.

– Капитуляция, – объясняет Гейнрихс. – Покидая дегенеративное общество, я подтверждаю тем самым справедливость своей идеи – в качестве русского жить не стоит. И выбираю иллюзорную дорогу личного бегства. Это фарс, бесчестье. А перестать жить вообще – благородный вызов.

– Мы с ним бьёмся год уже, – говорит Федя. – Такая логика – не прошибёшь.

– А может, он так до пенсии продержится? – осведомился Иван. – Вон у него мячики, ролики…

– Что – ролики?

– Ну, вы когда катаетесь на роликах, вы тоже думаете о том, что в качестве русского не стоит жить?

– Да. Думаю. В принципе всё равно – кататься на роликах или колоться. Просто дело вкуса. Я люблю контролировать сознание, вот и всё. Но решение принято, я обдумываю, как его лучше исполнить. Уже скоро.

– Но не сегодня? – пугается Иван.

– Нет, не сегодня. Я хочу выступить с обращением…

– Только партию не путай в это дело, хорошо? – говорит Федя. – Ты сам знаешь, в каком мы положении.

– При чём тут партия? Вы играйте в свои игрушки, сколько влезет. Вы же артисты, арлекины! Министра полить майонезом – классное шоу. Вам должны приплачивать из Кремля – ну как настоящая молодёжная оппозиция, и без капли крови! Мечта хозяйки!

– А мы об них пачкаться не будем! – кричит Федя.

– Вы только подтверждаете мою мысль. Жалкая провинциальная возня – ваши революционеры. Здесь нет ничего настоящего…

– Да… – говорит Иван. – Вот вы как здорово на свою точку стали… Не сразу поймёшь, что вам ответить…

Эльвира в комнате Юры. Она завёрнута в простыню, с удовольствием трясёт чистой-мытой головой. Тут же лежат её хитрые тряпочки с потайными карманами. Комната Юры маленькая, но есть и столик, и кроватка. Рисунки на стенах. Кот Вася ходит, посматривает на гостью.

– Сто лет не мылась, – смеётся Эльвира. – Я в озере купаюсь, а так в баню надо, далеко, раз в месяц выходит. Дядьки всё собираются строить, второй год слышу – баня, баня. Дождёшься от них.

– Ты чистая – красивая, – говорит Юра.

– У нас все женщины красивые, пока молодые, а потом – фьють! Сразу тётки. Вот ты сам худой, а кот толстый. Васька, Васька! Жалко, у тебя видика нет. Я бы что-нибудь посмотрела.

– Был – сломался. Не фурычит, – отвечает Юра.

– А хорошо бы нам с тобой денег найти, да? Баксов тысячу. Машинку бы мне купили швейную, японскую лучше всего, тебе видик…

– Найти? Ты что? – пугается Юра.

– Да не найти в смысле тырить, а просто – найти. На земле.

– Это все ребята мечтают, как дурачки, – говорит Юра. – Ничего мы с тобой не найдём.

– До свиданья, девочки, – говорит Клара, – завтра, значит, созвонимся?

– Договорились, Клара Петровна, – отвечает Варя.

Клара уходит.

– Эффектная, – оценивает Ксана. – Ну, Варька, слушай, а может быть…

– Не может быть.

– Ну давай проверим. Давай я позвоню Митьке, вдруг они сегодня собираются по своим партийным делам. Спросим Федьку, что да как. Я что-то не помню ничего про его родителей, чтоб он говорил. ( Набирает номер) Мить, это Ксана. Тут у меня одно дело вспухло к твоему Феде. Собираетесь? В десять? Тогда привет. Варя, надо проверить. Вообще это на него похоже – правнук Иеремии Брауна!

– Но что это даёт мне? – размышляет Варя.

– Да ты что! Ты приводишь к нему мамашу из-за границы. Это болевой шок! Он тебя уже никогда не забудет! Главное – выделиться из толпы. Любым способом.

– Это как раз неизвестно – хорошо ли мне появляться на фоне этой мамаши.

– А чем она плоха? Такую и я бы… это… детей удочеряют, а наоборот как? О, я бы её умамила. Стильный бабец и явно при деньгах.

– Такой человек, как Фёдор, не может западать на деньги.

– Ты что, а партия? Посылки товарищам в тюрьмах, в застенках холодных?

– Ты уже так говоришь, как будто всё произошло. А пока мы имеем один мираж. Совпадает только имя и возраст! Шансы ничтожно малы.

– Да я так всегда, – смеётся Ксана. – Мелькнёт в жизни что-нибудь интересное, я за него головой зацеплюсь и думаю, думаю, как будто в самом деле… Иногда целыми днями…

– Не воображай, что ты поступаешь оригинально. На мечтах девушек умные люди зарабатывают миллионы.

– А ты сама что – не мечтаешь? Про Федю, например?

– Я допускаю фантомную ментальность. Но – под строгим контролем. Я мечтаю про Федю около часа перед сном. Не больше.

– Ты ещё будильник поставь, – хихикает Ксана, – чтоб вдруг больше часа не размечтаться.

– Зачем будильник? – удивляется Варя. – Я памятку держу в мобильнике: «Хватит дурить, пора спать».

– Дорогой друг, – говорит Космонавтов. – Ваша логика безупречна. И мы её трогать не будем. Я хочу воззвать к вашему непосредственному чувству – к чувству справедливости. Мы с вами сидим рядом с прекрасной девушкой, с вечерней звездой, заблудившейся в пространствах и временах. Она попала в дегенеративное сообщество, как вы изволили выразиться, где красота опозорена, опошлена, обесценена. Есть мерзавец, который её обесчестил и бросил. Есть мы, её друзья, рыцари истины и света. Что нам мешает отомстить за поруганную красоту? А после того мы разойдёмся по своим делам: Федя пойдёт продолжать революционные традиции, вы займётесь сочинением последнего письма для своей пропащей нации, я, добрый странник, отправлюсь дальше отрабатывать земную командировку. Но за нашими плечами будет сиять настоящий подвиг!

Лера восторженно смотрит на Космонавтова. – Спасибо, – шепчет она. – А то все одно и то же гудят: сама виновата, сама виновата.

– Травкина побить? – спрашивает Гейнрихс. – Это всегда с удовольствием. Не надо так кучеряво говорить.

– Я ему сегодня уже дал в морду, – размышляет Федя. – Один раз.

– Считай, это был аперитив, – объясняет Космонавтов. – Давай звони ему и вызывай для разговора. Лучше всего, знаешь куда? – в конец Фонтанки.

– У меня его телефона нет, – говорит Федя.

– У меня есть, – сообщает Лера, – только он не подходит, когда я звоню. Давай ты со своего.

– Так, так, – кружит Космонавтов по комнате. – А вот какая палочка удобная, это для зарядки? Надо прихватить.

– Максим? – дозвонился Федя, – это Фёдор. Ты извини меня… Я что-то совсем стал псих… Слушай, я встречался с Леркой. Я должен тебе рассказать, только это не телефонный разговор. Твои подозрения в общем правильные… Я в гостях, подъезжай в конец Фонтанки, за мостом, знаешь? Через час? – отлично. Договорились.

Гейнрихс неспешно одевается.

– План такой, – объясняет Космонавтов. – Фёдор стоит один, подъезжает Максим, и тут подходим мы.

– Только без Леры, – говорит Федя.

– Нет! Я хочу это видеть!

– Злая ты, Лерка, – равнодушно говорит Гейнрихс. – Травкин сука, и ты не лучше. Тоже мне, падший ангел.

– Если ты так презираешь меня, зачем идёшь?

– Размяться, – пожимает плечами Гейнрихс.

Пустынный берег Фонтанки. Фёдор один. Подъезжает Максим. Выходит из машины. Они начинают разговаривать. В это время появляется троица с Лерой посередине, не предвещающая будущему жениху ничего хорошего.

– …хоть ты ей объясни, жизнь есть жизнь, зачем её в дерьмо-то превращать? – волнуется Максим, и тут видит своих терминаторов.

Они подходят к замершему Максиму, и Лера с наслаждением плюёт ему в лицо.

– Милостивый государь! – восклицает при этом Космонавтов. – Вы подлец!

Лера отходит в сторону, в точку, удобную для наблюдения, а Гейнрихс и Космонавтов начинают крепко и со вкусом бить Максима. Тот сначала пытается воззвать к ним, но быстро стихает. Фёдор собрался было тоже ударить соперника, но не стал, что-то мешает ему.

Гейнрихс бьёт сосредоточенно, точно, а Космонавтов шалит. Молотит палкой машину, наступает Максиму на лицо, и это с идиотскими репликами «Эй, ухнем!», «Блямс! Блямс!»…

Лера смотрит с восторгом. На её лице точно играет отблеск пожарища.

Фёдор пятится, потом поворачивается и убегает.

Фёдор бежит по Фонтанке, на лице его отчаяние.

– Не то! – кричит Фёдор. – Не то! Не то! Не то!

Гейнрихс прекращает избиение.

– Ему хватит, – говорит он рассудительно.

– Уходим, – командует Космонавтов.

Максим остаётся лежать возле раскуроченной машины.

– Ну, слона мне нарисуй, – говорит Эльвира.

Она уже высохла, переоделась, причесалась.

– Слона просто, – отвечает Юра. – Я сложней могу.

– Тогда тигра!

– Хорошо. А ты любишь тигров?

– Кто их не любит? Красотища такая. Лучше любого человека в сто раз!

– Я в прошлом году был в цирке, – рассказывает Юра, рисуя, – там разрешали фотографироваться с тигром и гладить разрешали. Он совсем был ручной. Я погладил.

– Ну и как?

– Хороший, – зажмурился, вспоминая удовольствие, Юра. – Такая шёрстка… Зверь. Я читал, тигры никогда ничего не боятся. Нет страха вообще!

– Это они зря. Надо было человека бояться.

– Странно, да? Ничего у нас нет – ни клыков, ни когтей. Все сплошь лысые – то есть без шерсти. Наверное, звери сначала подумали – во придурки какие-то, даже есть противно. А мы взяли и всю землю захватили.

– Нас много, – размышляет Эльвира.

– Сейчас много! А было немного! Нет, ты знаешь, я думаю, всё потому, что звери живут по правилам, а у нас нет никаких правил. Вот если ты какой-то зверь, ты ешь то и то, живёшь там и там, а это уже не ешь никогда и где попало не встречаешься. А мы едим всё и живём везде. И всех убиваем.