Текст книги "Шалости нечистой силы"

Автор книги: Татьяна Гармаш-Роффе

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Невероятное везение Киса

– Плохая новость, – сообщил Кис на следующий день, вернувшись с Петровки. Стасик понуро ждал на кухне решения своей участи. – Отпечатки ваши.

– Не беретесь, значит? – убитым голосом спросил Стасик.

– Берусь.

Стасик вскочил с табуретки и так горячо кинулся к детективу, что Кис опасливо уклонился – ему показалось, что этот молодой бородатый мужчина кинется его целовать на радостях.

– Дело в том, – пояснил он, утихомирив жестом Стасика, – что есть один факт, который заставил меня вам поверить…

– Неужели хоть один да есть? – невесело откликнулся Стасик.

– Ваше свидание с Галей. Если вы не принимали участия хоть в одном из преступлений из этой серии – а это, вне всякого сомнения, серия с одним и тем же почерком, – то преступник не вы. Бандитов всегда было четверо.

– Спасибо вам, спасибо! – Стасик снова засиял и, кинувшись к детективу, принялся горячо пожимать его руку.

– Если даже допустить, что был еще пятый. – Кис убрал руки за спину, боясь, что Стасик их отдавит окончательно. – А вы по каким-то причинам не участвовали в одном из этих налетов, и этот пятый вас заместил…

– Какой – пятый? – не понял Стасик.

– Что на самом деле маловероятно… Но у меня есть еще один аргумент в вашу пользу: человек, с которого сделали фоторобот, был одной из потерпевших определен как главный в банде. И именно он похож на вас. А главарь должен был присутствовать на всех «мероприятиях». На то он и главный…

– Вы меня спасли! Ох, прямо камень с души свалился! – ликовал Стасик. – Надо же! А я еще возражал против частного детектива! Вы умный, оказывается, человек!

– Хоть и детектив, забыли добавить, – усмехнулся Кис.

Стасик, не заметив своей бестактности, аж пританцовывал от счастья.

– Я тогда поехал? Сейчас машину словлю…

– Куда?

– Домой!

– Сядьте, Стас. И успокойтесь. Вы ничего не поняли: это я вам верю. И это я знаю, что у вас было свидание с Галиной. Но никто другой вам не поверит: у вас нет алиби, потому что на Петровке вы не сможете рассказать об этом свидании.

Кис, бывало, грешил морализаторством, но любовные взаимоотношения судить никогда не брался: сугубо личное дело каждого. И при любых условиях честь женщины была для него приоритетом, не подлежащим ни сомнениям, ни обсуждениям. Теперь же, видя, как помрачнел его новый клиент, в котором он сразу ощутил некую инфантильность, Алексей с неприязнью ожидал, что тот попытается торговаться с Галиной за подтверждение своего алиби.

Но Стасик только напряженно спросил:

– Вы ведь на Петровке не работаете? А как же вам тогда дали посмотреть дело?

– Ну, это мои личные отношения с ребятами. Когда-то вместе работали, а теперь обмениваемся услугами…

– Это я понимаю… Я о другом: вы о нас с Галей ничего не говорили?

– Бог мой, конечно, нет! – воспрянул душою Кис. Он всегда радовался проявлениям порядочности в людях. – Я никогда не говорю, на кого работаю, но тут намекнул, что меня наняла одна из потерпевших…

– А… а что же нам теперь делать?

– Вам – ничего, ждать. А мне – думать. Искать.

– Кого?

– Преступника, по всей видимости.

– И как же вы будете его искать?

– Еще не знаю. Одно ясно: это человек хитрый и опасный.

– Откуда вы знаете?

– Ваши отпечатки находятся на ряде предметов, обнаруженных в квартирах потерпевших. Почти все предметы соответствуют вашему списку загадочно пропадавших и вновь находившихся вещей: все эти зажигалки, ручки, сигаретные пачки, ключи… Но дело в том, что больше нигде никаких отпечатков нет: ни на дверных ручках, ни на мебели. Потерпевшие свидетельствуют: все мужчины были в перчатках. Об этом же сообщил муж одной из первых жертв, который выжил после инфаркта, хоть и стал практически инвалидом… Из факта отсутствия отпечатков также легко сделать вывод, что преступники работали в перчатках. Напоминаю, что они не только насиловали женщин, но и выносили из квартир ценности: украшения, столовое серебро, художественные изделия, деньги… Следовательно, отпечатки должны были остаться повсюду. А они остались только на мелких предметах, принадлежащих частично хозяевам квартиры, частично, по всей видимости, преступникам, обронившим их впопыхах: в списке как раз ручка, зажигалка, целлофан от сигаретной пачки… Не удивлюсь, если эти предметы принадлежат вам…

– Не понял, – подскочил Стасик. – Вы же сами сказали, что это не я! То есть, что я не…

– Успокойтесь, Стас. И не скачите на табуретке, сломаете. Пейте спокойно чай…

– Какой чай! Мне глоток в горло не лезет!

– Я полагаю, что все эти предметы подкинули. Выкрали у вас и потом подкинули на место преступления. Я исхожу из вашего рассказа о пропадавших у вас вещах. Чужие же вещи, которые вы находили у себя в карманах, как та зажигалка из магазина, принадлежали кому-то из жертв. Вам эти вещи подбрасывали, вы на них оставляли отпечатки, потом их снова выкрадывали у вас и подкидывали на место преступления. Возможно, преступники рассуждали так: милиция решит, что кто-то из преступников воспользовался хозяйской зажигалкой и, поскольку в перчатках неудобно прикуривать, оставил на ней отпечатки. Или выронил, допустим, ручку. А с вами работал, должно быть, какой-то профессиональный карманник.

– Спасибо, – прошептал Стасик. – Спасибо, что вы мне верите.

– Вопрос не в том, верю я вам или не верю, Стас. Я делаю выводы, основываясь на том, что вы не можете являться преступником, раз не участвовали во всех преступлениях серии.

– А заказ на уборку? Из «Вашего домового»? Мне тогда еще мою ручку вернули!

– Возможно, этот случай не имеет отношения к делу, – терпеливо пояснил Кис.

– Ага, не имеет… – буркнул Стасик, недовольный тем, что детектив не объяснил ему все приключившиеся странности разом. – А провалы в памяти? Тоже не имеют?

– Вот этого я не стал бы утверждать. Но надо над этим еще подумать.

– И потом, почему именно со мной все это происходило? – горячился Стасик. – Почему я? С какой такой радости меня выбрали, чтобы подставить на роль преступника?

Некоторое время Кис молчал, подавляя растущее в нем раздражение. Он не любил слабовольных мужиков, не владеющих своими чувствами. Впрочем, Галина, видимо, придерживается иного мнения… Удивительный народ – женщины! Нянчатся с такими вот слюнтяйчиками, а такие славные мужики, как Кис, пропадают, можно сказать…

– У вас нет, случаем, братьев?

Стасик несказанно удивился новому повороту детективной мысли.

– Нет… Никогда не было! Даже двоюродных нет – одни сестры!

– А какой-нибудь тайны, связанной с вашим рождением? Ребенок, которого отдали на усыновление? Ваш брат-близнец? Такое бывает, хоть и редко… А?

– Я… Я не знаю… – растерялся Стасик. – Сроду не слыхал ни о чем таком… Знаете, мама, даже если бы всю жизнь скрывала, перед смертью мне рассказала бы!..

– Что ж, это еще больше усложняет нашу задачу. Придется искать совсем постороннего человека… Похожего на вас.

– Вот вы о чем! А ведь Галя тоже говорила: фоторобот вещь неточная, составляется по свидетельским описаниям, вот и получилось у них что-то похожее на меня…

– Это не у них получилось, Стас. Фоторобот тут ни при чем. Преступник должен быть на самом деле похож на вас.

– Почему вы так решили?!

– Потому что именно по этой причине он вас выбрал.

– Как это – выбрал?

– Может, это кто-то из ваших знакомых? Вспомните, нет ли среди них кого, с кем у вас имеется хотя бы частичное сходство? Не так уж мало существует людей, принадлежащих к одному типу внешности, замечали?

Стасик старательно подумал. Результатом стараний было его расстроенное «нет».

– А вы всех вспомнили? Думайте не только о ваших более-менее близких друзьях, но и посторонних людях, с которыми вы часто встречаетесь: коллеги по работе, соседи по дому, даже продавцы в магазинах, куда вы постоянно…

– Дядя Петя! – завопил Стасик так, что Кис едва не подпрыгнул на табуретке. – Я знаю кто! Федя! Он меня принял за какого-то Федю!

И Стасик, захлебываясь от возбуждения, поведал Кису историю, приключившуюся у новостройки.

– Это невероятное везение, – кивнул Кис. – Просто невероятное. Что ж, хоть маленькая ниточка, да есть…

Кис устроил Стаса на ночлег на раскладушке, потеснив Ваньку, а сам еще долго пыхтел сигаретой на кухне…

Утречком Кис встал хмурый и невыспавшийся и мрачно сообщил свеженькому, как юный пионер, Стасу:

– Будет лучше, если я освобожу Галину от хлопот по вашей доставке на дачу.

– Вы меня сами отвезете?

Кис кивнул.

– Прямо сейчас?

– Нет… Надо подготовиться, взять у Галины ключи, адрес, продукты – она для вас целую тонну наготовила… Завтра ночью поедем.

– Ночью? Почему?

– Так будет лучше, – уклончиво произнес детектив.

– Нет, что такое? Скажите мне! Вы чего-то недоговариваете!

– Да нет же… Просто днем я занят, вот ночью и поедем…

– Это из-за соседей, да? – проницательно прищурился Стас.

– Именно! – обрадовался нежданной подсказке Кис. – И вы там будете сидеть тихо-тихо, на улицу не выходить, свет по вечерам не зажигать. Никто не должен догадаться, что дача обитаема! Надеюсь, там найдутся электрообогреватели – потому что дыма из трубы не должно быть, понятно?

Стасик испуганно кивнул.

«Знал бы ты, мой милый, какая опасность тебе грозит, еще бы не так испугался! – подумал Кис. – Тебя мне удалось провести; будем надеяться, что и убийцу мы проведем. Ведь ему же теперь ловчее всего твой безгласный труп милиции преподнести! С трупа спроса нет – свидетели опознают, дело закроют…»

– И вот еще что, – сказал он строго. – Теплую одежду нужно взять. Так что поручите Галине собрать. А с ней я сам встречусь…

Виктор нужен Вере

Вера поправлялась. Поправлялась – в смысле выздоравливала и поправлялась – в смысле набирала нормальный вес. Округлились наконец впалые щеки, разгладилось и стало приобретать краски лицо, очертилась почти исчезнувшая под просторными одеждами грудь…

Виктор радовался: он снова выиграл у смерти.

И печалился: дело сделано, пора убираться восвояси…

Убираться не хотелось. Хотелось и дальше приходить, сидеть вдвоем за ужином, подливать ей красное вино, строго следить, чтобы съела все до конца, и радостно слушать легкий смех: «Я скоро в дверь пролезать не буду, Виктор!»

Хотелось ночевать в соседней комнате, заглядывать ночью к ней – все ли в порядке, спит ли глубоким, здоровым сном; хотелось ворчать с утра: «Ну вот, хоть на человека стала похожа! А то была синяя, тощая – курица третьего сорта, а не женщина!»

Хотелось и дальше сидеть перед мерцающим экраном телевизора, не вникая в то, что происходит на экране, и вести пустячный, непринужденный разговор… Он все надеялся, что Вера однажды решится все рассказать ему, доверить свою боль – он бы ее принял, эту боль, и, разделенная на двоих, она бы связала их чем-то более прочным и интимным, чем ужины с красным вином… Но она говорила о психологии, о погоде, о какой-то книжке, о том, что нужно искать работу… Впрочем, Виктор был рад и этому.

Хотелось…

Много чего хотелось.

Не хотелось только одного: все это потерять.

Он пытался убедить себя, что сделал благое дело, и должно этим удовлетвориться; что нечего ручонки тянуть к тому, что тебе не принадлежит и принадлежать не будет; что пора и честь знать, то есть откланяться.

…А вдруг удержит? Вдруг скажет: нет, не уходи, я не хочу, чтобы ты уходил… Вдруг скажет: приходи снова, приходи завтра, приходи каждый день… Вдруг скажет: ты такой добрый, благородный, ненавязчивый… Мне хорошо с тобой и легко. Не уходи, я не хочу оставаться в одиночестве… Я к тебе привыкла, мне без тебя будет пусто и плохо…

Ему так и не суждено было узнать, отпустила бы его Вера.

Его не отпустили обстоятельства.

Первый звонок был вполне вежливым: Веру попросили вернуть вещи, ей не принадлежащие. Легкая угроза ощущалась, но только в интонации, не в словах.

Вера слушала голос Ирины, холодный и надменный: «Подумайте хорошенько, милочка!», и смотрела на эти вещи, и слезы наворачивались на глаза – кажется, впервые со дня смерти Толи. В этих вещах была его душа, было его присутствие…

Она просто повесила трубку, не ответив.

Второй звонок был с угрозами. Пока все еще вежливыми: грозили судом, адвокатами, экспертами, описями, обысками… На этот раз голос был мужской, а интонации – издевательскими. «Вы же не захотите публично прослыть женщиной легкого поведения? В таком случае не стоит доводить дело до суда…»

Вера снова молча положила трубку на рычаг. Отдать эти вещи – словно предать Анатолия. Она не могла этого сделать.

Она ничего не сказала Виктору, полагая, что его это не касается… Но через пару дней, в беготне по городу в поисках новой работы, Вера нечаянно приметила за собой слежку. Она так удивилась и разозлилась, что в тот же вечер Виктору все и выложила.

Она рассказала действительно все: и об одиночестве долгих лет, и о трех годах безнадежной любви и унизительных пряток от Толиной жены, и о его запоздалом решении разводиться; и о любовных приключениях Ирины Львовны с юным Романом; и о том страшном дне, когда насильники схватили ее у дверей и втолкнули в квартиру…

Она плакала, а Виктор радовался этой горькой исповеди, как последний эгоист. Он радовался, что она наконец ему доверилась, радовался тому, что наконец плачет, как все нормальные женщины, а не прыгает в окошко и не морит себя голодом, он радовался, что она плачет, уткнувшись лбом в его плечо …

Оторвался он от своих радостей только тогда, когда услышал о слежке.

– Я бы никогда не догадалась, если бы случайно не остановилась у витрины… В последнее время у меня совершенно пропал интерес к одежде, к косметике – к себе, одним словом… А тут вдруг увидела на витрине светло-голубой костюм, который мне показался ну просто сшитым на меня… Я даже остановилась, радуясь не столько костюму, сколько собственному к нему интересу, и принялась разглядывать манекен. Потом попыталась рассмотреть в стекле витрины свое отражение – что-то я давно не заглядывала толком в зеркало, уж и забыла, как выгляжу… В отражении позади меня маячил чей-то силуэт: я его заметила только потому, что все мимо шли, а он стоял. Потом я решила войти в магазин. Входя, машинально оглянулась: мужчина быстро отвернул голову. Я его не разглядела, но запомнила синюю куртку… Выходя, заметила, что синяя куртка все еще торчит у киоска с журналами. Я тронулась – и он за мной. Я самой себе не поверила и в следующий раз остановилась у другой витрины уже нарочно. И что ты думаешь? Он тоже остановился!

– Какой из себя?

– Молодой, среднего роста. Лица не разглядела, шапочка вязаная почти до глаз…

– Ты его раньше видела?

– Нет, никогда… Мне кажется, это связано со звонками. Это Ирина послала кого-то за мной следить!

– Но зачем?!

– Может, хочет найти что-нибудь компрометирующее или хочет узнать, что я делаю и как живу, или вычисляет, когда меня нет дома, чтобы Толины вещи вынести…

– Так, – сказал Виктор, – немедленно покупаем новый замок! С секретом!

– Смешной ты… Если Ирина задумала вещи выкрасть – во что я, впрочем, не верю, дикость какая-то! – то она ведь не сама пойдет двери взламывать! Она наймет кого-то, а у замков нет секретов от профессиональных воров…

– Тогда… Тогда вот что: немедленно все упаковываем и перевозим ко мне! У меня не найдут! А когда все закончится – заберешь обратно…

Виктор, довольный своей идеей, посмотрел на Веру, ожидая одобрения… Но ему сделалось страшно. По ее лицу мгновенно разлилась эта мертвенная бледность, с которой он боролся в течение последних недель; снова погасли глаза, и безразличие заполонило их своей мутной водой; снова ее взгляд, как привороженный, устремился к окошку, утонул со странной мечтательностью в тающем свете зимнего дня, будто ей самой хотелось в нем раствориться и исчезнуть без следа, оставив на берегу свою боль, как одежду…

Рано он праздновал победу! Нет, он пока не выиграл у смерти: все начинается сначала…

Одно хорошо: он опять нужен Вере.

И он будет рядом с ней.

Он приблизился к Вере, стоявшей у окна, и несмело приобнял ее за плечи, ожидая: стряхнет его руку? Высвободится осторожно? Скажет: не надо, Виктор, это лишнее?

– Вон он, – сказала Вера. – На детской площадке сидит, видишь? Лица не разглядеть, но по всему видно – тот самый: синяя куртка, шапочка до глаз…

Виктор выскочил из квартиры, рыча на ходу что-то неразборчивое.

Но когда он влетел во двор, детская площадка была пуста.

Три бриллианта, один сапфир…

Марина часто ловила себя на злых мыслях, связанных со смертью отца, как будто бы он мог ее услышать оттуда, где находилась его душа, и она бросала ему мстительно: «Вот, доигрался! Я тебя предупреждала, эта твоя блядища теперь как ни в чем не бывало на твои же денежки любовников молодых разведет!»

Наталья Константиновна быстро захапала себе все, что находилось в квартире, пожертвовав в пользу Марины только фотографии и какие-то мамины вещи, хранившиеся как память. Марина судиться не стала: по завещанию, которое отец все же предусмотрительно додумался написать, основные суммы и недвижимость были распределены, и, хоть разные неучтенные мелочи (и весьма дорогие мелочи!) остались у Натальи, Марина получила свою немалую долю: ее квартиру, и их дачу (к большой досаде Натальи), и увесистую часть в денежном выражении, акции и ценные бумаги.

Она послала Наталью к чертовой матери и, покончив с делами по наследству, решила забыть о ее существовании.

До некоторой степени ей это удалось. Вместе с исчезновением Натальи Константиновны из ее жизни стала потихоньку уходить и обида на отца из ее души…

Мир становился светлее, и даже воздыхатели стали казаться не такими уж и продажными, и собственная внешность, утратив высокомерную угрюмость, показалась куда милее и вполне достойной поклонения без вдохновляющей роли дензнаков…

Право, и за что она на своих поклонников так взъелась? Ладно, Валеру вычеркнем, он явно из породы жиголо, но Коля и Саша… Они хорошие ребята, и они влюблены в Марину. Она-то нет, но почему бы не принять их ухаживаний? Раз уж в круиз не получилось… Коля звал на дискотеку, Саша звал в ресторан…

Развлекаться! Вот что надо делать! А не перебирать свои обиды и несчастья. Она молода, вполне хороша собой, и в ее годы нужно радоваться жизни!

И Марина приняла оба приглашения: в ресторан с Сашей и на дискотеку с Колей…

Проведя веселые выходные, Марина почувствовала себя отдохнувшей, беспечной и почти счастливой. Она даже смилостивилась над одним журналистом, преследовавшим ее последние дни с просьбой дать интервью для газеты «Московский комсомолец».

Нет, интервью она вовсе не собиралась давать, но на этот раз снизошла до объяснений:

– Поймите, Юра, я не могу рассказывать во всеуслышание об интимных подробностях сцены, которую застала! Моя мачеха – и вы это знаете – подверглась насилию; мой отец умер от инфаркта! И я не стану развлекать публику собственной семейной трагедией!

– Но ведь, насколько мне известно, вы чуть ли не единственный свидетель, который видел всех четверых преступников в лицо! Скажите, вы могли бы их узнать? Не волнуйтесь, это вопрос не для прессы, я ваш ответ публиковать не буду: он ставит вас в положение опасной свидетельницы! Но просто хотелось бы понять: возможны ли хоть какие-то зацепки для следствия?

– Вряд ли я смогла бы узнать всех, – подумав, ответила Марина. – Но… вы правда не станете писать?

– Клянусь! – горячо заверил ее журналист.

– Одно, по крайней мере, лицо я запомнила… И даже принимала участие в составлении фоторобота. Не знаю, может ли это послужить зацепкой для милиции, но, если его все-таки поймают в один прекрасный день, я его опознаю. Более того, я однажды видела его на улице! Он шел как ни в чем не бывало, как ходите вы, как хожу я – как все нормальные люди! Именно вот это страшно, понимаете? Рядом с вами – насильник и убийца! А вы даже не подозреваете! Вы можете оказаться рядом с ним в метро, или в магазине, или в кафе… Это он убил моего отца! И, насколько я знаю, еще нескольких мужчин со слабым сердцем!

– И что? – живо заинтересовался журналист. – Что вы сделали, встретившись с преступником?

– Я крикнула ему: «Убийца!» А он сбежал, как последний трус, – вскочил в отъезжавший троллейбус.

– Как жаль, – улыбнулся журналист, – вы могли бы его задержать! Представляете, какой был бы шум в газетах? «Хрупкая девушка задержала маньяка!»

– Задержать бы я его не задержала, – нахмурилась Марина, слушая этот журналистский бред. – А вот в фоторобот смогла внести кое-какие уточнения… Только вы это не печатайте!

– Не беспокойтесь, – расплылся в сладкой улыбке журналист. – Я свое дело знаю. Слово чести! Зато мне вы очень помогли…

И все-таки разговор оставил у Марины неприятный осадок. И даже легкий страх: а вдруг все же напечатают? Марина бранила себя за легкомыслие, с которым уступила домогательствам журналиста, этого слащавого Юры Новикова. Она решила позвонить в «Московский комсомолец» и поговорить с главным редактором, заявить ему, что она категорически против, что подобная публикация могла бы поставить ее под угрозу… В конце концов, и милиция должна запретить публикацию подобных сведений, разве не так? Вон в американских фильмах – там свидетеля, тем более единственного, охраняют, даже прячут и дают ему новый паспорт, меняют место жительства!..

Но дальнейшие события заставили ее забыть о противном журналисте.

Пришло письмо: Марину приглашали на экстренное собрание акционеров.

Марине как-то до сих пор не приходило в голову, что наличие у нее отцовских акций может быть связано со словом «акционер». Выяснилось, однако, что она акционер и есть, и притом с весьма увесистым пакетом акций отцовской фирмы. И вот этот акционер приглашался на собрание.

Марине было совершенно невдомек, зачем идти на собрание и что она может там понять, сказать или сделать. Но ее позвали, и она пошла.

Едва переступив порог большой комнаты, где уже собралось человек десять, она остолбенела: во главе стола сидела расфуфыренная Наталья, которую наперебой обхаживали мужчины. Наталья, которую она так надеялась забыть и полностью вычеркнуть из своей жизни!

Но самое ужасное заключалось не в этом. Самое ужасное заключалось в том, что на шее у Натальи сверкали бриллианты.

На шее у Натальи было мамино колье!

Марина о колье забыла. Оно пролежало дома, в своей коробочке, все годы, прошедшие после смерти мамы. Марина не хотела к нему прикасаться: оно было слишком трагичным, это колье, подарок отца матери накануне ее смерти… Попытка искупить вину – или откупиться? Возможно, именно этот подарок и подтолкнул маму к самоубийству…

Марина помнила, как мама примерила его, улыбнулась: «Очень красиво… Три бриллианта, один сапфир, – мама змеила колье на ладони, и камни слепили глаза, – три бриллианта, один сапфир…» Она наклонилась и поцеловала мужа в макушку: «Спасибо, Володя». И положила украшение обратно в коробочку.

На следующий день вернувшаяся из школы Марины застала сцену: газ по всей квартире, мама на полу без признаков жизни, и на ее шее колье – три бриллианта, один сапфир, три бриллианта, один сапфир, три…

Спасти маму уже не смогли.

И хотя, конечно, драгоценности матери принадлежали после ее смерти Марине, она не могла заставить себя прикоснуться к этой роскошной вещице: три бриллианта, один сапфир, три бриллианта, один сапфир, три бриллианта… Ей слышалось что-то кошмарное в этом ритме.

В общем, Марина носить колье не стала, и коробочка так и осталась где-то в недрах папиного сейфа, и память Марины услужливо обходила факт его существования в доме, потому что иначе сразу всплывало: три бриллианта, один сапфир, три бриллианта, один сапфир, три бриллианта… И мертвая мама на полу.

И теперь это колье на Наталье.

…Марина кричала в истерике: «Не сметь! Это мамино! Снимай немедленно, сука!»

Наталья надменно усмехалась: «Кто-нибудь может засвидетельствовать, что это колье принадлежало твоей матери? Кто-нибудь ее в нем видел? Нет? То-то. Это колье мне муж подарил! И я его ношу по праву!»

Собрание акционеров, так и не начавшись, превратилось в полный базар. Марину пытались вежливо вывести. В коридоре какие-то мужчины просили ее продать свой пакет акций: «И вы будете жить спокойно, вам не нужно будет волноваться и ходить на собрания, которые вас так нервируют…»

Она вырвалась из услужливо держащих ее под локоток лап и убежала.

«В коробочке должны были быть какие-то документы на покупку: чек, гарантия, автор, не знаю что еще! – психовала Марина уже дома. – Можно было бы по дате доказать, что тогда еще мама была жива! Но ведь Наталья их наверняка уничтожила! Господи, что же делать! Это непереносимо! Эта драгоценность принадлежит маме и ее смерти!»

От сознания собственного бессилия Марина готова была выть. Она все могла простить Наталье, но только не мамино колье! Три бриллианта, один сапфир, три бриллианта, один сапфир, три…

Выкрасть! Вот что надо сделать: выкрасть! Другого способа все равно нет. Ключи от квартиры у Марины есть, замок подлая Наташка вряд ли поменяла; Марина подстережет, когда ненавистная мачеха уйдет из дому, и унесет мамино колье!

Выкрасть. Именно так.

Марина обязана спасти мамину память.