Текст книги "Не в парнях счастье"

Автор книги: Татьяна Веденская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Хочешь совет? – спросила свекровь, когда высаживала меня из своей красивой «Ауди» около ставшего мне практически ненавистным дома.

– Да, конечно.

– Возьми отпуск и поезжай ко мне на дачу – приведи себя в порядок.

– Вы правда не будете против? – поразилась я. Боже мой, почему она меня не ненавидит? Это странно. Почему она не спешит выкинуть меня из своей жизни, особенно теперь, когда ее сын меня больше не любит?

– Я буду «за», – коротко отрезала она. – А потом, когда придешь в себя, подумай, что ты хочешь от своей жизни. Для себя. Не для мужчин или кого угодно. Для себя. На свете есть масса прекрасных вещей, ради которых стоит жить.

– Но я…

– А если станет одиноко – роди ребенка. Тоже – для себя. Поверь, это лучшее, что только может случиться с женщиной.

– Спасибо вам.

– Ох, если бы мне в свое время удалось родить девочку, многих проблем в моей жизни можно было бы избежать. Но поверь, даже такой сын, как Сергей, лучше, чем сто мужей. Он, по крайней мере, не может мне изменить с другой матерью. Чувствуешь разницу? Нет, матерью быть значительно лучше. Ладно, деточка, иди. И постарайся заснуть. Не переживай. Мой сын – не самое большое счастье на свете, – добавила она. И, таким образом зарядив меня порцией бодрости и оптимизма, она умчалась вдаль, а я поднялась наверх, в свою квартиру, где отныне должна была остаться одна.

Часть вторая
Хочу – халву, хочу – пряники

Глава первая,
в которой я узнаю много нового… вернее, старого

Я готова любить тебя до последнего вздоха, но смотреть футбол – это выше моих сил.

«Женщины о любви»

Больше всего в Москве я ненавижу позднюю осень. Насколько прекрасен сентябрь в Москве, пахуч, разноцветен, с такой прозрачностью воздуха, уже без единого комара, что только и хочется жить! И настолько же мерзок ноябрь, с его резкими порывами ветра, хлесткими острыми дождевыми струями, как будто кто-то тебя постоянно бьет по лицу мокрыми руками. И это вечное тускло-серое небо – висит низко-низко, вот-вот рухнет на тебя и придавит вместе со всеми твоими мыслями, мечтами о новых джинсах, вопросами о зарплате, которую почему-то задержали, и желанием выкинуть из дому весы. Жизнь текла своим чередом, не быстро и не медленно, сменяя картинку за окном сообразно времени года. Теперь была поздняя осень, и с момента, когда мой муж Сергей упаковал вещи и спустился на четыре этажа ниже, чтобы строить свое нормальное мещанское счастье с моей лучшей подругой, прошло чуть больше полутора лет. Нет, сказать, чтобы я страдала до сих пор, пожалуй, нельзя. Помню, первые недели было странно ходить по моей тринадцатой квартире и слушать всякие сторонние звуки, которых раньше, когда тут жил Сергей, я не замечала. Вот соседи что-то выясняют, смысла я не улавливаю, но бубнеж очень эмоциональный. Вот у Аркашки из квартиры снизу лает его пес Кузька, уже старый-старый кобелина, любитель пива и жевать окурки. Или капает вода в кране на кухне – так и не починил Сергей его за все годы нашей семейной жизни. Зачем нужен такой муж? Зачем вообще нужен муж – это отдельный и очень важный вопрос. Но мне было важно знать другое. Интересно, Сергей изменился? Или тоже приходит в двенадцать и говорит, что он не для того женился, чтобы его спрашивали, где он был? Вернее, не для того развелся. В первые недели я постоянно задавалась подобными нелепыми и бессмысленными вопросами. Оставляет ли Сергей грязные тарелки у Катерины в комнате? Орет ли на нее, что она тупая, если она забыла постирать ему брюки? И вообще, орет ли он на нее? Счастлив ли он теперь, с ней? Это уж совсем глупый вопрос, я понимаю.

– Я говорила тебе, дочь, что он тебе – не пара, – профессорским тоном заметила мама, когда я позвонила ей и сказала самым будничным тоном, на который меня только хватило, что мы расстались. – Ты сама виновата, надо было его еще давно выгнать.

– Что ж, ты была права. Хочешь – переезжайте обратно, – сказала я, но мать только усмехнулась.

– Хочешь – приходи чай пить. Я тут пироги затеяла. А уж в этот хлев я ни ногой. Это, доченька, я уже прошла. Да и папаше твоему тут лучше. Тут за пивом идти дальше.

– И что, он меньше пьет? – удивилась я.

– А что ты думаешь? Возраст не тот уже. Да ему и много-то и не надо, рюмку хлопнул – и свободен. Но ты мне лучше скажи, за каким лядом мы тебе там сдались-то? Нет, ты только подумай – ты молодая, красивая…

– Прям, – фыркнула я.

– Дура ты, в твои годы любая баба – красотка. Чего в тебе не так? Руки – две, ноги тоже. Грудь на месте, зубы, чай, тоже не выбиты. Любимый цвет, любимый размер!

– Мам! – покраснела я. – Меня это теперь не волнует.

– То-то и плохо, – огорчилась мать. – Высосал он тебя, подлец. Ну что тебе в нем, за что ты его так любишь? Что, думаешь, других мужиков нет на свете? Полно! Будут и у тебя еще такие, что ого-го!

– Нет, мам, никого мне не надо. Я ничего этого не хочу. Нет уж, ни за какие коврижки, – замотала головой я.

В принципе, мама говорила дело – я чувствовала себя не просто несчастной, я была именно высосана, я была пуста. Как дом, когда я вернулась от свекрови. В мамином старом гардеробном шкафу, там, где лежали вещи Сергея, остались только пустые полки, какие-то бумажки, обертки от носков, вешалки. Сергей забрал телевизор, который привез с собой после нашей свадьбы. Все было перевернуто – видно, что собирались второпях. Больше всего меня разозлило, что, забирая из кухни кофеварку, Сергей рассыпал кофе по полу и так и бросил, даже не убрал. В тот день я шла по своей квартире, как по полю недавних военных действий. И видела, как несколько часов назад он и Катерина ходили по моему дому, высматривали все хоть как-то интересное для их будущей счастливой жизни, перетаскивали кресло на первый этаж. А Кузька, наверное, лаял, когда они шумно проходили мимо.

– Смени замки, – посоветовала свекровь, когда я позвонила ей, не зная просто, кому еще могла бы позвонить. Маме? Нет, слушать, как я виновата сама, было сложновато. Подруг, ха-ха, теперь у меня нет. И просидев целый час на полу в коридоре, в жалких попытках собрать мысли обратно в единое целое, я почему-то решила, что это хорошая идея – позвонить свекрови. Теперь, собственно, она была мне никем, все – она теперь Катеринина свекровь. Забавно.

– Замки? – удивилась я.

– Да. Выкинь все ваши фотографии, а лучше сожги. А еще лучше – отдай мне. Выброси все его вещи. Смени замки и купи новый телевизор. Я бы сказала еще: сделай ремонт, но в твоем случае, в твоем доме это бессмысленно.

– Но…

– Никаких но. У тебя есть деньги? Давай-ка я тебе одолжу, – решила за меня свекровь. Тьфу ты, бывшая свекровь. Уж почему она начала обращаться со мной по-человечески – понятия не имею. А факт остается фактом, не знаю, как бы я без нее обошлась тогда, полтора года назад. Она забрала меня на две недели на дачу, запретив Сергею даже звонить. Мы с бабулей Сергея, уже совсем худой старушечкой, похожей на одуванчик из-за прозрачно-белых седых тонких волос, шапкой лежащих вокруг лица, сидели на террасе, пили прошлогодний компот из вишен, смотрели на холм и лес, темнеющий вдали, и разговаривали медленно, не спеша, о всякой ерунде. О книгах, о политике, в которой я вообще ничего не понимала, о кулинарных рецептах, от которых не толстеют, и о том, почему вообще толстеют. О чем угодно, только старательно избегая темы Сергея в частности и мужчин вообще. Никакой любви, кроме любви к родине. Когда по выходным приезжала Елена Станиславовна, она привозила с собой шум, ощущение городской суеты, а еще литровые пакеты красного вина и каких-нибудь экзотических сыров.

– А чего? Живем один раз. Кто нас будет баловать, если не мы сами? – размахивала руками она и предлагала бабуле отведать кусочек «Франции».

– Этот твой тухлый сыр – гадость, – смешно морщилась бабуля.

– Ничего вы не понимаете в колбасных обрезках, – только смеялась в ответ свекровь.

Эти две недели… Мы были как небольшой, очень закрытый частный женский клуб, в котором мужчин не существовало как явления. Безоблачное небо, солнце, зеленая трава, и никакого дождя, никогда. Круглый год хорошая погода. Мир без мужчин – это мне нравилось. И я была рада стать членом этого клуба. И потом, когда вернулась, действительно сменила замки и даже переставила мебель – оборудовала себе кабинет в маленькой комнате, а в большой сделала спальню и с наслаждением стала курить в постели – никогда прежде никто бы мне этого не разрешил. В одиночестве определенно нашлось и много других плюсов. Никто не храпел, не смотрел бесконечные новости и передачи об автомобилях, типа «Карданного вала». Не надо было готовить завтрак, если не хотелось есть. Не имело значения, сколько именно грязных вещей набито в баке для грязного белья. Никто больше не мог сказать мне:

«Ну что ты за свинья. Я не для того женился, чтобы…»

– Да пошли вы все! – сказала я и через полгода даже почувствовала себя если не счастливой, то удовлетворенной, что ли. Я приоделась. Оказалось, что моей зарплаты более чем хватает, чтобы комфортно существовать… в одиночку. Почему, интересно, Сергей обходился мне так дорого? Что вообще за бизнес у него, если из него не получается вынуть даже деньги на хлеб? Или это просто я такая дурища, что не спрашивала? Интересно, а как у Катерины? Неужели она тоже станет оплачивать его трусы и пропитание? Катерина не из таких. Хотя… что я вообще знаю о Катерине? Оказывается, что ничего. Я думала о ней часто, чаще, чем о Сергее. Измена мужа – штука противная, конечно, но я потеряла сразу все. И не знала, если честно, кого мне не хватает больше. Без какой руки легче обойтись, без правой или без левой, особенно если вам отрубили обе? Но в остальном я наслаждалась жизнью. На работе познакомилась поближе с Танечкой, нашей главнокомандующей бумажных войск, старшим администратором, потому что ее в свое время, как выяснилось, тоже бросил муж. Ушел к любовнице, а потом еще отсудил полквартиры.

– Тебе еще повезло! – заверила меня она. – Что у тебя квартира только твоя.

– Тринадцатая, – гордо кивнула я. – Счастливая.

– Поедешь на концерт? – как-то спросила Танечка после работы.

– На концерт? – удивилась я. Как-то так получилось, что и к двадцати пяти годам я была ужасно дикой и непродвинутой. Никто меня никуда не продвигал, кроме магазина и таза с замоченными грязными носками, так что я и была не продвинутой. Концерты, впрочем, как и кинотеатры, магазины, распродажи, тихие московские кафешки, в которых так уютно посидеть, поболтать, – я ничего этого не знала. И знакомство со всем этим миром принесло мне немало удовольствия. Я ходила на премьеры в театры, я присоединилась к сообществу любителей игры в мафию и раза два в месяц была мирным гражданином или, если повезет, мафиозой. Оказалось, что я прекрасно умею врать. Еще я начиталась Толкиена (и почему я его никогда раньше не знала?) и один раз даже ездила под Питер, где по заросшим болотистым лесам носились одетые в костюмы эльфов и хоббитов люди. Но для этого я все-таки чувствовала себя уже слишком взрослой. Какие-то вещи были уже безнадежно упущены, я плохо изображала гоблина, и мне не понравилось спать в палатке. А в остальном передо мной лежал весь мир.

За исключением одного: когда кто-то пытался улыбнуться мне или каким-либо еще дебильным образом дать понять, что я «очень даже ничего» и у меня есть все шансы упасть в чьи-нибудь гостеприимные объятия. Тут я сразу же спасалась бегством. Или если уж так случалось (а такое пару раз все-таки случилось), что на вечеринке или на концерте, или, на худой конец, на день рождения у кого-то я перебирала лишнего и все-таки падала в чьи-то гостеприимные объятия, то уж на следующий день, крайний срок – через неделю-другую, я пугалась и рвала – рвала отношения, рвала и стирала номера телефонов, переставала отвечать на звонки. Особенно если кто-то мне нравился. Это пугало больше всего. Второй раз пережить большое и светлое чувство настоящей любви я уже не хотела. И не могла.

– Так и будешь куковать? – едко интересовалась мама.

– А что?

– А то, что надо уже и о будущем думать!

– Но я как раз думаю о будущем, мама. Я о мужчинах не думаю, а о будущем думаю, – заверяла я. Но мама, хоть и проворчала всю жизнь, что ей с нами одна сплошная мука, что ей даже выдохнуть (или вдохнуть) нет времени, теперь считала свою жизнь, как и свой брак, делом вполне удачным.

– Вот хоть на свекровь свою посмотри, – аргументировала мамуля. – Бедная женщина, всю жизнь одна!

– Она – бедная? – расхохоталась я. Вот уж не видела я в жизни более веселого, уверенного в себе, счастливого, полного жизни человека, чем моя свекровь! Если честно, я хотела быть похожей на нее. Я даже стала тоже говорить: «Кто же нас побалует, если не мы сами».

– А что это за жизнь? Столько денег – и никто с ней не хочет жить! Нет, уж лучше по-простому, как у нас с папой. Не в деньгах счастье, – искренне пожала плечами мама.

– А в чем? – любопытствовала я. Оставшись одной и имея достаточно досуга, я огляделась вокруг себя и поняла, что нет ни одной семейной пары, о ком бы я могла сказать, что вот оно – счастье. Все ругались, всем чего-то не хватало, у женщин были темные круги под глазами и тяжелые пакеты в руках. Мужчины вели себя как дети, некоторые приползали домой на карачках, некоторые били спьяну своих половинок – такая вот любовь. Может быть, это происходило только в нашем доме или, скажем, в нашем квартале, где все живут, объединенные одной мечтой, – чтобы их дома снесли к чертовой матери? Но если под словом «счастье» мама имела в виду именно это – спасибо, увольте. Я лучше буду как-то сама по себе.

Ох уж мне это пресловутое счастье! Я пыталась его увидеть. Хотя бы у Катерины. Да, она увела у меня мужа – и что дальше? Счастлива она? Я не могла этого понять, хотя очень хотела. Мне просто было необходимо это знать. И я стала наблюдать. Нет, не то чтобы наблюдать, чтобы там как-то специально, но… если случалась такая возможность, я старалась внимательно присмотреться к тому, как моя бывшая подруга живет с моим бывшим мужем.

Сергей все так же продолжал ставить свою «Субару» в дырку между пунктом приема стеклотары и старыми тополями – она как раз туда влезала. Я часто видела, как он уезжает и приезжает. Как выходит из машины, деловито смотрит на нее, щелкает брелоком сигнализации и идет в наш подъезд. Аркашка, сосед, сидя у меня в гостях за бутылочкой красной «Изабеллы», сказал:

– Он у тебя просто лентяй.

– В смысле?

– Ему стало лень подниматься по лестнице на пятый этаж. А лифтов-то нет у нас. Вот он на первый этаж-то и переехал.

– То есть, если бы у нас были лифты, это бы спасло крепкую советскую семью? – ехидно уточнила я, отойдя от окна.

– Не знаю, как семью, а ему бы не помешали ежедневные физические упражнения, – хихикнул Аркашка, пополняя бокалы.

– Да, ты тоже заметил, что он потолстел? – обрадовалась я и снова подошла к окну.

– Что ты там высматриваешь? – нахмурился Аркашка.

– Ничего, – пожала я плечами и снова присела на табуретку.

– Бросала бы ты это дело.

– Какое дело? – я сделала вид, что не понимаю, о чем он.

– А такое, что надо тебе уже выкинуть их обоих из головы, – с грустью сказал он. – И перестать уже смотреть в это окно. Чего ты хочешь увидеть?

– Да я давно уже выбросила всех из головы. Пусть живут как хотят, я их не трогаю.

– И ты. И ты тоже живи уже как хочешь, – добавил Аркашка. – Ладно, пойду. А то там Кузька мой обоссытся. Совсем он старый стал.

– Фу, Аркадий. Какие выражения.

– Да какие еще могут быть выражения, если уж он лужу напрудит в доме, – пожал он плечами и ушел. С ним мы в последнее время частенько сиживали то у меня, то у него дома. У нас было много общего, мы оба были одиноки и оба частенько не знали, куда деться вечером, вместе со всей этой свободой.

– Ладно, звони, – я закрыла за ним дверь и, сдержав желание еще раз посмотреть, как там, стоит «Субару» во дворе или нет, прикурила новую сигарету. Да уж, Сергея и Катерины в моей жизни слишком много. По большому счету, то, что мы живем в одном доме, просто ужасно. Но самым тяжелым для меня было, когда мы встречались перед подъездом. Одно дело из окна посмотреть, из-за занавески, и другое дело – столкнуться лицом к лицу. Обычно мы пробегали мимо, старательно отводя глаза так, чтобы даже на доли секунды не соприкоснуться взглядом. Первые месяцы после каждой подобной встречи я рыдала и искуривала целую пачку сигарет. Потом все как-то сгладилось, но все же оставалось весьма болезненным.

Иногда мы все-таки встречались взглядами, не сумев вовремя посмотреть в другую сторону. Как-то раз, не зная, как себя повести, я зачем-то сказала Катерине «привет». Я, выходя из дома, открыла дверь подъезда, а она налетела на меня. Мы уставились друг на друга, раскрыв рты, и я, сама не знаю, зачем, сказала:

– Привет.

– Ага, – быстро, нервно кивнула она и, не произнеся больше ни звука, вбежала в подъезд. Не оборачиваясь и с каменным лицом. Я побледнела и тут же пожалела, что это дурацкое слово вырвалось. С тех пор я больше не ошибалась и никогда не здоровалась с ней, как и она со мной. Мы старались делать вид, что это все – галлюцинация и ложь и что на самом деле мы живем на разных планетах, но только не в одном подъезде. Или что мы с ней – совершенно незнакомые люди, абсолютно чужие, что мы даже имени друг друга не знаем. И никогда прежде не встречались.

Но при этом что-то неуловимо, но неразрывно связывало нас. Что-то непреодолимое заставляло меня смотреть на то, как они ходят, разговаривают, пытаться заглянуть в их окна на первом этаже, подслушать их случайный разговор, посмотреть на выражение их лиц, когда они вместе идут из магазина. Кстати, я убедилась, что Катерина взяла моего мужа в оборот и заставила-таки ездить за продуктами на машине. Почти каждые выходные они отбывали и потом прибывали с кучей пакетов, которые разгружали, стоя перед подъездом. Катерина держала дверь, а Сергей таскал сумки. В нашу с ним семейную эру я все таскала сама.

– Зачем ты себя терзаешь? – возмущенно корил меня Аркаша, видя, как я жадно высматриваю их, сидя на лавочке у стеклотары.

– Не знаю. Нет, честно, я не знаю, о чем ты. Ерунда, мне просто любопытно, – отмахивалась я. Но на самом деле я знала, что происходит. Дело в том, что все это Катеринино счастье, ее любовь, ее семья, ее благополучие и даже ее поездки с Сергеем за покупками – все это построено на моем несчастье. И мне важно, жизненно необходимо знать, что она на моем несчастье своего счастья не построила. Что она проиграла. Может быть, что он ей тоже изменил, или что она с ним ругается страшно, или что он ее бьет. Что угодно. И, видимо, Катерина это чувствовала.

Когда она меня видела и ей не удавалось вовремя сделать вид, что она смотрит в другую сторону, у нее появлялась какая-то смутная тревога в глазах, как будто она что-то хотела мне сказать и в то же время никак не могла, хоть режься. А иногда выражение лица было другим – злым, колючим и даже немного вызывающим. Как будто она хотела показать: «И что? Что вы от меня хотите?! Я делаю что хочу, и вы не смеете меня судить». Такое бывало чаще. Она вообще очень изменилась за это время, стала более дерганой, резкой, взвинченной. Сильно осунулась, у нее похудело лицо. Ходила она тяжело, медленно и все время выглядела усталой. Когда я убедилась в этом, сначала даже обрадовалась. Так обрадовалась, что даже удивилась – получалось, что я просто ненавижу ее лютой ненавистью. А потом, когда выяснилось, почему она выглядит такой усталой, я вдруг поняла, что теперь совершенно не понимаю, как жить дальше. Катерина была беременна.

Глава вторая,
в которой я начинаю понимать, что мне нужно от этой жизни

Счастье – это когда тебя понимают даже тогда, когда ты сама себя не понимаешь…

«Женщины о дружбе»

Случалось ли вам мечтать о дальних странах? О неизведанных мирах и о другой жизни, в которой все было бы не так, все было бы иначе? Где солнце светило бы ярче или, наоборот, не так бы жарило, а люди бы улыбались и не обзывали вас последними словами, если вы долго ищете мелочь, чтобы расплатиться на кассе. Или чтобы зимой было лето, а летом зима? В общем, все, что угодно, чтобы выбраться из того болота, в котором вы застряли в силу вашего рождения, восселения в тринадцатой квартире и всей последующей не слишком-то удачной жизни. Конечно, я все понимаю, перемещение тела во времени и пространстве не решает проблему. И мама, в ответ на мои дикие вопли и просьбы забрать меня к себе из этого проклятого дома, тоже говорила именно это.

– Ты же просто до сих пор его любишь, куда ты от этого можешь сбежать? – уверяла меня она.

– Я никого не люблю! – отрицала я очевидное.

– Да? А что тогда все это тебя так нервирует? – скептически пожала плечами мамочка. – Столько времени уже прошло, пора бы вообще успокоиться.

– Я спокойна, как удав. Нет, как три удава. Как три удава, заплетенные в косичку. Я просто хочу оттуда уехать!

– Да? То есть я должна переехать в эту руинообразную квартиру и бросить все это, – тут мама обвела рукой свою (то есть бабушкину) кухню, чистую, с белой скатертью на большом столе и с декоративными фруктами из воска в вазе на подоконнике, – потому, что ты просто хочешь чего-то там?

– А каково мне на это смотреть? – сорвалась я. – Она носит штаны для беременных, а он держит ее за ручку. Она специально так бледнеет, чтобы он трясся за нее! Она… она… Я каждый день натыкаюсь на нее, я уже устала отворачиваться и делать вид, что я разглядываю стену! Бред! Почему этот козел не мог уйти к кому-то другому?

– Они поженились? – уточнила мама. Я помолчала, с тоской глядя в окно. Да уж, это было самое мерзкое – видеть, как Сергей – мой Сергей – вытаскивает из длинного лимузина эту тварь в длинном и свободном (еще бы) платье из какого-то тюля и на руках затаскивает в наш подъезд. И все это прекрасно видно из моего окна! И не только гостей, крики «горько» и горсти риса, которые потом клевали все голуби с бульвара, но и насмешливую, капризно (как обычно) пожимающую плечами, красиво одетую Елену Станиславовну, которая тоже пришла на свадьбу. Пришла, хотя и говорила мне, что более нервной и истеричной барышни, чем Катерина, в жизни не знала. А на свадьбу пришла. В отличие от моей свадьбы, которую и свадьбой-то назвать трудно. Только и осталось – пара снимков в серванте, снятых на поляроид. Я там испуганная, цепляюсь за руку Сергея, как будто больше и держаться-то не за что.

– Да уж, поженились! – с горечью кивнула я.

– И ты забудь. Это все, конец. Все кончено, и если ты не остановишься, если не примешь все это как есть, то со временем сойдешь с ума и примешься вылеплять из воска куклу своего бывшего мужа и втыкать в него иголки. Все, девочка моя, он ушел и не вернется.

– А мне и не надо, чтобы он вернулся. Пусть она им хоть подавится, – разозлилась я.

– Так чего же ты хочешь?

– Только одного. Чтобы они были несчастны, – злобно пояснила я и набросилась на кусок пирога, который сама же и принесла маме, чтобы подлизаться. Хотя вряд ли я на самом деле хотела переезжать и все такое. Это тоже уже ничего не изменит. Место и расположение тела не имеет значения, когда внутри этого тела горит огонь, сжигающий все живое на своем пути. Так я и жила, ходила на работу, встречалась с разными знакомыми (язык не поворачивается назвать их друзьями, друзей у меня теперь нет), даже с кем-то ходила в кино, целовалась, но теперь не могла бы даже вспомнить имя.

А через какое-то, в общем-то, непродолжительное время случилось оно: Катерина сначала пропала чуть ли не на несколько недель, а потом появилась, еще более бледная и худая, с заострившимся лицом, усталая, в своем старом пальто, а рядом шел Сергей и держал в руках сверток с их новеньким ребенком. Тот родился в срок, был здоров, кричал, требовал прогулок, так что теперь стало сложно выйти из подъезда, чтобы не столкнуться с Катериной. Она ходила важная, сосредоточенная, погруженная в себя, и смотрела теперь как-то совсем мимо меня, словно я вообще утратила какое бы то ни было значение в ее жизни. Для меня это было равносильно полному провалу, цветку в горшке в окне конспиративной квартиры. И оставалось только слопать ампулу и вывалиться из окна, как профессор Плейшнер. Нет, конечно же, я говорю несерьезно. Только именно после того, как Катерина родила, я окончательно осознала, насколько пуста и бессмысленна моя жизнь. Я трачу восемь часов каждого своего дня на то, чтобы переложить стопку бумаг из кучи справа – к работе, в кучу слева – отработанные. А также десять раз на дню рассказывать людям про какие-то кредиты и вклады, смотреть счета, пытаться заработать денег для банка. Зачем и для чего я это делаю? Просто юридическое лицо купило восемь часов моего времени в будние дни за сравнительно недорогую цену.

– Нет, ну, если так рассуждать, то, конечно, депрессия будет бесконечной, – заверила меня Танечка.

– А как рассуждать? Сорок часов в неделю, сто шестьдесят часов в месяц, а если умножить на двенадцать месяцев… – сосредоточенно считала я, благо калькуляторы в банках есть на столе у любого сотрудника.

– Умножай на одиннадцать, потому что месяц – отпуск, – влезла наша охрана с деловитым видом.

– Да, отлично. И все равно получается, что если считать сорок лет… во сколько мы на пенсию выходим? – подняла голову я. Татьяна вытаращилась на меня и повертела пальцем у виска.

– Ты еще спроси, во сколько мы примерно лет помираем! И все посчитай.

– Согласно нашему законодательству, кажется, бабы с пятидесяти лет, а мужики с пятидесяти пяти, – не обращая внимания, продолжила охрана. Кажется, его мои расчеты тоже заинтересовали.

– Ты где это взял? Это же очень рано, – возразила Татьяна.

– Я… не помню, где взял, – помотала головой охрана. А потом осклабилась: – А, вспомнил. В троллейбусе говорили. В объявлении.

– Ладно, мы не в троллейбусе. У них там вредная работа и все такое. Берем шестьдесят лет – это средняя цифра, все согласны? – возбужденно продолжала я. – Мне двадцать шесть. Стало быть, мне в таком режиме работать еще тридцать девять лет. Для ровного счету – сорок.

– Звучит пугающе, – поежилась Татьяна. Остальной банковский народ тоже с интересом поглядывал в нашу сторону. Кто-то, я видела, втихую тоже что-то считал на калькуляторе.

– Сорок лет множим на сто шестьдесят часов и на двенадцать месяцев – и получаем… семьдесят шесть тысяч восемьсот часов! – торжественно провозгласила я. Народ помолчал, а потом задумчиво спросил:

– А это много или мало?

– А мы продаем или покупаем? – ехидничала охрана.

– Мы продаемся, – с демонической улыбкой пояснила я. – А это значит: три тысячи двести дней, сто шесть и шесть, шесть, шесть, шесть после точки месяцев, если считать, что в среднем месяц – это тридцать дней, или восемь целых и девять десятых года.

– Н-де, – процедила охрана. – Прямо даже как-то жалко.

– Только вдумайтесь, мы продаем минимум десять лет нашей жизни, лучшие десять лет, причем часы бодрствования и активности! А что получаем взамен?

– Зарплату, – грустно развела руками Татьяна. Народ начал успокаиваться. Десять лет – цифра, конечно, страшная, но…

– Надо же вычесть время перекуров и чаепития, во время которых мы не работаем, а получаем удовольствие, – вставила операционистка Леночка, которая на чаепития и перекуры тратила, наверное, треть своего рабочего времени.

– А я болею часто, – добавил менеджер Витя. – И вообще, а что делать, если не работать?

– Это вопрос, – согласилась с ним я.

Мысли о бренности бытия продолжали терзать меня денно и нощно. Особенно нощно, лежа одна, в своей спальне, освещенной уличным фонарем, и слушая, как шуршит наш старенький дом, я чувствовала, как жизнь моя протекает сквозь мои пальцы. Сквозь меня. А я только стою и покорно жду, куда меня вынесет волной, на какую отмель. Нет уж! Я чувствовала, что надо срочно что-то менять, пока пески времени не просыпались на дно песочных часов и мне не настала пора идти и оформлять заслуженную пенсию. После всех расчетов это время уже казалось не за горами. И вот однажды ночью, когда фонарь был особенно ярок из-за дополнительного света полной луны, я вскочила в кровати часика эдак в три ночи и сказала самой себе:

«Свекровь-то была права! Надо тоже родить. Родить для себя. Безо всяких этих мужиков. И будет кого любить. И кто-то будет любить меня».

«Ты сошла с ума? – спросил меня внутренний голос, тут же откуда-то появившийся в голове. – Как ты это видишь?»

«А прекрасно вижу! – уперлась я. – У меня есть мама, она поможет. Она, кажется, уже несколько лет только и делает, что спокойно вдыхает и выдыхает. Пусть для разнообразия помогает мне с внуком».

«Ну, допустим, – согласилась я сама с собой. – Но что ты знаешь о детях? Что ты знаешь о матерях? Да если тебе дать ребенка, ты его забудешь в супермаркете, пока будешь искать легкий майонез. В тебе же никакой ответственности. Ты же не хозяйственна, неаккуратна, никогда не соблюдала режим».

«Это голос Сергея тут?» – полюбопытствовала я. Так обо мне высказывался только мой бывший муж, и надо же, он, видимо, даже меня саму умудрился убедить в собственной правоте.

«Ты не справишься», – снова прозвучали нотки паники.

«Но… но что же делать? Не заводить же кота! – чуть не расплакалась я. – Хочу ребенка! Хочу!»

«Успокойся, – попыталась воззвать к совести я. – Успокойся, дура ты, дура. И потом, подумай, а где ты, в самом деле, раздобудешь ребенка?!»

«О, разве это вопрос?» – удивилась я и посмотрела на луну сквозь пыльное стекло. Кстати, если тут будет жить ребенок, окна придется регулярно мыть. Я деловито провела пальцем по стеклу, долго рассматривала отпечаток пыли на подушечке пальца, и от мыслей о том, что у меня будет маленький кусочек меня самой, становилось все лучше и лучше. Пусть Сергей тогда делает что хочет, пусть даже будет счастлив (ох, нет, это я погорячилась, конечно, этого я ему не желаю, но…), пусть ему пусто будет, но меня это уже не станет волновать. У меня появится ребенок. У меня появится семья. Семья, которая не сможет уйти от меня на первый этаж. По крайней мере, до восемнадцати лет. Но даже и потом, как там сказала Елена Станиславовна? Сын не может изменить тебе с другой матерью? А может, мне еще повезет, и у меня будет девочка? Да, девочка – это было бы просто идеально! Маленький девчачий клуб. Мы бы с ней наряжались, красились, ходили в кино на романтические комедии. Мы бы понимали друг друга. Я бы прижимала ее к себе.

«Сначала надо ее родить!» – снова раздался непрошеный внутренний голос, разрушив розовое облако моих метаний. Так я и провертелась до самого утра, перемалывая одну мысль за другой. Вернее, одну кандидатуру за другой – кто из знакомых мне мужчин мог бы выполнить это деликатное поручение. Только не один из безымянных знакомых, с которыми я встречалась в этих кинотеатрах или клубчиках за этот год. Все они пьют или вообще придурки. Рожать от придурка – это не наш метод, верно? Аркашка? Ой-ей-ей, даже и помыслить страшно. Тогда кто? Может, поговорить с мамой? Нет, пожалуй, с мамой об этом лучше не разговаривать вообще. Позвонить уже из роддома. А то я такого наслушаюсь, что, пожалуй, и передумаю. Нет-нет, мама – это не вариант. Тогда кто? Елена Станиславовна? Но после ее предательства – я имею в виду ее явку с повинной на эту свадьбу, которая тут пела и плясала всем ветрам назло, – нет, с ней я вообще не готова говорить.