Текст книги "Мой бывший муж. Давай попробуем опять? (СИ)"

Автор книги: Татьяна Новикова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 9

Владислав Давыдов считал себя черствым сухарем. Бездушный, амбициозный человек, у которого нет времени на всякую чушь. «Всякой чушью» Владислав считал всё, что мешало ему реализовать поставленные цели.

С самого детства ему нравились технологии. Свой первый телевизор он расковырял в шесть лет и доподлинно убедился, что внутри не сидит дядя-диктор и не читает новости. Свой первый компьютер собрал в четырнадцать, как говорится, из шишек и желудей. То есть из любого подручного материала.

Первую программу совместно с другом разработал в семнадцать. Да, корявую, нескладную, зато инновационную. Никому не нужную, но очень передовую.

К двадцати он придумал что-то по-настоящему новое и решил реализовать свой проект любыми методами. С двумя друзьями, такими же неуемными как он сам, они рисовали бизнес-план. Они сделали прототип. Они обивали ковры возможных спонсоров. Они представляли свой продукт, стирали языки, показывая его.

Спонсоры качали головами. Класс, вы придумали бытовую технику, которая распознает голос и может включаться дистанционно. Кому это нужно? Разве какая-то домохозяйка будет хлопать в ладоши, чтобы включить миксер? Конечно, нет.

Не сразу нашелся человек, который загорелся этой идеей и одолжил денег под конский процент. Осталась самая малость: реализовать, не прогореть, получить долю рынка, обойти конкурентов.

Друзья откололись один за другим. Им не понравилось безденежье, не понравилось нести на своих плечах долги фирмы. У них появились жены с детьми, которые намекали отказаться от провального проекта. Которые хотели кушать, в конце-то концов.

Владислав остался один.

Не сразу, но дело пошло. Это был взрыв. Он и сам не помнил, как проснулся если не богатым, то уже не бедным. Как ему поручили первый крупный заказ, как он презентовал свой продукт за рубежом.

Всё получилось.

Владислав Давыдов был настоящим технарем, а технарям не нужны эмоции. Это всё гуманитарная чушь, которой забивают головы с самого детства. Все сказки придуманы для гуманитариев, все фильмы кричат: «Человек должен быть в социуме!»

Владислав не любил социум. Он вертелся в нем исключительно из необходимости.

А потом он встретил её. Машу Сергеенко. Девушку с серьезными карими глазами и смешными ямочками на пухлых щеках.

Любовь с первого взгляда?

Нет.

Она просто была хорошенькая. Симпатичная, приветливая. У них сходились мысли, ей нравились его шутки. И Владислав подумал с какой-то обреченностью: «Надо брать».

Он не любил Машу девять лет назад. Он приспособился жить с другим человеком, чтобы в своих собственных глазах не казаться нелюдимым затворником. Чтобы родители перестали донимать вопросами о личной жизни. Чтобы друзья отстали.

Но потом, когда разглядел её, узнал поближе, то осознал простую вещь: ему жалко, что эта девушка тратит своё время на него. По-человечески жаль. Она же добрая, интересная. Красивая до невозможности. У нее будет еще сотня мужчин, причем выше статусом. Не голодных студентов, которые ее даже в кафе отвести не могут, а нормальных таких мужиков. Стабильных.

Только вот почему-то Маша вместо того, чтобы искать стабильного мужика, продолжала тратить время на него, Влада Давыдова. И он защищал её, оберегал, пытаясь быть хотя бы нормальным, а не бездушным пофигистом. Ради неё.

Только вот вечно терпеть невозможно. И однажды прозвучал её спокойный вопрос.

Давай разведемся?

«Ну, наконец-то! – обрадовалась рациональная сторона Владислава. – Долго же ты думала!»

Другая его сторона, обычно запрятанная поглубже, почему-то огорчилась. И даже спросила тихонечко: «А может, не надо?»

Но они развелись. Легко, спокойно, без шума и истерик. Без споров по имуществу, потому что делить было нечего, кроме кредитов Давыдова (которые тот оставил себе, разумеется).

Даже в этой ситуации Маша проявила себя как удивительный человек. Один на миллион, если не на миллиард. Она не скандалила, не рыдала, не вела себя как последняя стерва.

Она просто ушла, позволив ему заниматься любимым делом.

Чуть позже его ударило по голове осознанием: он… скучает. Он думает о ней постоянно. Ему интересна её жизнь. Ему не хватает их разговоров за кухонным столом.

Оказалось, те эмоции, которые он называл «привязанностью», были чем-то глубоким и настоящим. Чем-то, чего сам Владислав не осознавал, потому что не умел правильно анализировать.

Пришлось найти себе новую девушку, потом вторую, третью и четвертую, да только мысли о Маше никуда не делись. Наоборот, появился червячок, который постоянно глодал ему мозг: «Это не она…»

С годами странное чувство отпустило. Ушло подальше, лишь изредка ковыряя внутри.

…Вот зачем Сергеенко понадобилось идти в ту аптеку? Почему именно в тот день, когда заплаканная Алиска позвонила Владу и потребовала срочно купить тесты на беременность?

Почему именно в том виде, нежном, беззащитном, как будто не было семи лет разрыва, и Маша просто выбежала из их квартиры за хлебом.

Может быть, увидь он роковую куклу с ярко-накрашенными губами, даже внимания бы не обратил. Этих кукол, размалеванных, цветастых, ошивается вокруг него множество.

Но она была прежней. Той самой Машей.

И его понесло.

Ему остро потребовалось ее поцеловать – и она целовалась восхитительно. Не «хорошо» и даже не «отлично», а невероятно. Так, что взрослому мужику хотелось целовать её вечно. Не только целовать, конечно. Желательно вообще минимально целовать, а максимально… кхм…

А потом, где-то между поцелуем и тщетной попыткой найти оправдание своим же действиям, он понял: они столкнулись неспроста.

Может, у Маши нет понимания, как руководить коллективом, но человек она ответственный. Её ум пытлив, а глаза видят мельчайшую неточность в цифрах. Если кто и должен стать новым главным бухгалтером – это она. А он поможет, поддержит, если требуется.

Ценник, конечно, пришлось завысить в два раза, но Влад всегда умел торговаться и понимал: нужна такая сумма, которая ошарашит и помешает мыслить трезво. Всё как в бизнесе. У кого выгоднее предложение, тому достанется лакомый кусочек.

…Зря он поддался своей слабости. Зря позвал её работать. Потому что наедине с ней всё реже думал о бизнесе и всё чаще – о сладких Машиных губах и о том, как ладно её талия помещалась в его ладонях.

…И вот Владислав увидел, как его Маша уходит под ручку с Димой. И щеки её предательски красны, и вообще она выглядит так, как будто настроена решительно.

Всё бы ничего, но Погодин – главный ловелас фирмы, ему можно вручать знак «Почетный любовник». Через него прошли все девушки, от финансистов до юридической службы. Он с ними честен, семьи не обещает, но они упрямо надеются, что вот она-то, та самая, которая переломит его полигамный внутренний мир.

Но зачем он Маше?..

Она же умная, адекватная. Должна понимать, что к чему.

На работу эти двое не явились. Машина Погодина исчезла с парковки. Они уехали вместе.

И Давыдов внезапно понял, что такое ревность. Жгучая, иррациональная, не дающая покоя.

***

Я ожидала любого места, куда Дима мог бы привезти меня. Начиная от его собственной квартиры («смотри, как тут замечательно и матрас такой мягкий») и заканчивая каким-нибудь жутким БДСМ-клубом («что насчет плетки и парочки зажимов?»). От такого мужчины, как Погодин, можно ожидать чего угодно.

Только не…

– Студия йоги? – я пучусь на вывеску, на которой аист грациозно растянулся в позе собаки мордой вниз.

Мы с Олькой одно время ходили на йогу и перестали, когда мою поясницу защемило в этой самой позе так, что расщемлять пришлось с помощью тренера. В тот день я, во-первых, поняла, что старость неминуемо близка, а во-вторых, что йога – не для меня. Тренер тоже намекнул, что лучше бы мне заниматься ЛФК в группе для тех, кому слегка за сорок.

Мне на тот момент было слегка за двадцать пять.

– Не отказывайся, пока не попробуешь, – подмигивает мне Дмитрий и достает клубную карту. – Я только тут вдохновение ловлю. Больше нигде не могу расслабиться.

Это какой-то поехавший мир. Молодежь питается проросшими бобами и луковым супом, а директор крупной фирмы занимается йогой. Я очень извиняюсь, но здесь вообще кто-нибудь накатывает?!

– Я не смогу заниматься, – качаю головой и показываю на свою узенькую юбку-карандаш.

– Мы пойдем на медитации, там не нужна форма. Тебе жизненно необходимо расслабиться, убрать нервное напряжение. Смотри, как зажата, – его пальцы ложатся на мои плечи, но я отскакиваю в сторонку. – Да прекрати шугаться. Не покушаюсь я на твою честь. Ты сама не своя, нельзя в таком состоянии возвращаться на работу. Обещаю, через полчаса выйдешь новым человеком.

Короче говоря, мы проходим через улыбчивого администратора, которому Погодин на ушко шепчет, чего конкретно мы хотим. А затем он затаскивает меня в зал, уставленный кушетками. Играет расслабляющая музыка, такая, знаете, раздражающая, неторопливая, будто улитка, что ползет по стеклу. Зал пуст, не считая нас.

– Ложись, тебе понравится, – двузначно намекает Погодин, и я плюхаюсь на кушетку.

Подкладываю валик под голову, тяжко вздыхаю.

Зачем только соглашалась…

Выключается свет, и мы остаемся в кромешной темноте. В колонках потрескивает огонь.

Я задумываюсь над тем, что это мог бы быть самый внезапный опыт в моей жизни. Не удивлюсь, если вместо медиатора (или как называется человек, отвечающий за медитацию?) ко мне подсядет Дима и скажет: «А теперь мы будем медитировать… в самых разных позах…»

Но, хвала небесам, у Погодина таких крамольных мыслишек не появляется. Он лежит где-то в отдалении и, наверное, наслаждается процессом. Ловит вдохновение, цитируя его самого.

Проблема в том, что медитация проходит мимо меня. Я думаю о Давыдове. Вспоминаю. Злюсь. Планирую то ли начистить ему морду, то ли тихо-мирно забрать документы.

А потом…

…засыпаю под убаюкивающие слова и отвратительную музыку.

– Эй, спящая красавица, вставай, – раздается над моим ухом. – Ничего себе, как тебя вставило. Ну что, ты расслабилась?

– Э-э, да, – вру, потому что за время дрёмы у меня затекла шея и покалывает пальцы от неудобной позы.

– Необычная реакция на медитативную практику, – продолжает вполне искренне восхищаться Дима. – Готова вернуться к работе?

Он весь такой искренний в своей любви к медитациям и здоровому образу жизни, что у меня язык не поворачивается сказать: «Прости, но я не слышала ни слова».

– Да, я определенно полна энергии.

Полна энергии и решимости уволиться. Без лишних драматических этюдов. Просто положу заявление на стол, отработаю две недели, получу одну-единственную огромную зарплату и забуду о Давыдове как о самом страшном сне.

– Как-нибудь повторим? – воркует Дима, когда мы выходим из студии йоги. – По-моему, было классно.

Он взъерошивает светлые волосы, весь такой одухотворенный, аж тошнит.

– Да… или нет… пока сложно сказать.

Я поправляю на себе блузку, которая сбилась набок во время сна. И самым краем глаза, где-то на границе между зрением и осязанием ощущаю, как в скулу Погодину прилетает кулак.

***

Если бы мне сказали семь лет назад, что холодный как камень, рациональный Давыдов налетит на кого-то с кулаками – я бы долго ржала и крутила у виска пальцем. Влад – тот человек, который попросту не умеет злиться, разъяряться или думать телом, а не разумом.

В наших отношениях скорее я была драчливой фурией, а Давыдов – моей адекватной стороной.

Помните, я говорила, что Влад никогда не опустится до мордобоя?

Кажется, я ошибалась…

Они с Погодиным скатываются со ступенек, причем Дмитрий даже особо не сопротивляется. Только пытается стащить с себя босса и пыхтит:

– Да что не так?! Да что я сделал-то?

– Ты больше никогда не тронешь ее, – рычит Давыдов, заставляя меня закашляться.

Это он про меня?! Это меня нельзя трогать?!

Всё ещё: семь лет назад я бы бухнулась в обморок от такого открытия. Давыдов умеет ревновать. Он залихватски дерется и мастерски владеет правым хуком. Картинка, прямо скажем, завораживающая.

Но сегодняшнюю Машу Сергеенко собственнические инстинкты Давыдова бесят. Потому что нельзя сначала оттолкнуть человека, а потом начать дубасить конкурентов. Прямо посередине дня. Напротив пафосного бизнес-центра.

Я влезаю между двумя директорами – так сказать, главным и побочным – и отвечаю, четко проговаривая каждое слово:

– Не тебе решать, кто может меня трогать.

– Так я тебя и не трогал, – обиженно бурчит Погодин, прижимая к разбитой губе платочек. – Влад, ну ты чего? Я же не конченный. Я никогда не полезу к руководящему составу! Мы занимались медитацией!

– Чем? – удивленно смотрит на меня Давыдов.

Я развожу руками, мол, а чего такого необычного. Да, медитации. Я вообще-то ценю свой внутренний мир и развиваю его. В перерывах между сном и поеданием мяса, угу.

– Слушай, а с каких пор ты так рьяно оберегаешь главных бухгалтеров от посягательств на их невинность? – начинает заподазривать что-то неладное Погодин и переводит взгляд с Давыдова на меня. – Я чего-то не знаю?

– Ещё одно слово, и ты будешь уволен.

– Да прекрати сходить с ума! – Я негодующе машу рукой. – Никто ни с кем ничего не делал. Уяснил, да? А даже если бы и делал, ты мне никто, чтобы запрещать.

– Я твой муж.

– Что-о-о-о… – еще чуть-чуть, и в Диминых глазах появятся знаки вопроса как у героя мультфильма.

– Бывший!

– Давыдов, ты был женат?!

– Ключевое слово: «был», – язвительно подтверждаю я. – Дим, верни меня, пожалуйста, на работу. Мне срочно нужно написать заявление по собственному желанию.

Влад никак не реагирует, только смотрит куда-то сквозь меня. Мы с Погодиным возвращаемся в его тачку, и на всякий случай я блокирую дверь.

– Расскажешь, как так вышло, что ты – его бывшая жена?

Дима разгоняется, и вскоре здание бизнес-центра остается позади вместе с Давыдовым.

– Нечего рассказывать. Мы были женаты и мы благополучно развелись. Всё, конец истории.

– М-да. Я чуть не предложил какую-нибудь непристойность бывшей девушке босса, – он широко улыбается.

– Ты же говорил, что не спишь с руководящим составом.

– Конечно, не сплю, – ухмыляется Погодин. – Там все либо мужики, либо женщины глубоко за пятьдесят. Вот с тобой бы я попробовал. – Он тотчас убирает обе руки с руля и поднимает их над головой (насколько это возможно в низеньком салоне авто). – Но я не буду! Я же не самоубийца! Обалдеть, у нашего праведного шефа была жена! А ещё друг, называется. Ни слова мне не сказал.

– Вы дружите?

Удивляюсь. Не представляю весельчака Дмитрия, поедающего салаты и прыгающего в трико по залу йоги, вместе с моим Давыдовым. Нет, не так. С тем Давыдовым, который когда-то был моим, но давно потерял этот статус.

– Видимо, уже нет, – мужчина трогает набухшую губу. – Сергеенко, ты – роковая женщина. Тебе кто-нибудь говорил об этом?

– Угу, постоянно.

В моих фантазиях.

***

Я думаю, как бы объявить девочкам из бухгалтерии о своем скоропостижном увольнении. Во-первых, чтобы избежать лишних вопросов. Во-вторых, чтобы не видеть искреннюю радость на их лицах, ибо «эта педантичная овца наконец-то отчалила!»

После сокращения главной заводилы мы нашли общий язык даже с самыми неразговорчивыми. Например, я знала, что у Любы пять кошек («ну а куда их девать?») и ни одного мужа, а у Светы, наоборот, два мужа (оба бывшие) и ни одного кота. Наташа – многодетная мать, а Лида занимается кикбоксингом.

Такие вот разносторонние девочки.

А теперь – всё.

Я нахожу в сумке флэш-карту и прикладываю её к заявлению.

– У себя? – коротко интересуюсь у Ирочки, которая вновь залипает в телефон.

– Не-а. Что-нибудь передать?

Ух, это новый шаг в наших отношениях! До сегодняшнего дня помощник руководителя даже внимания на меня не обращала. Я для неё была таким масштабным пустым местом.

Я смотрю на заявление в своих пальцах. Не хочу видеть Давыдова. Не хочу общаться с ним, выслушивать его объяснения. Соблазн оставить бумагу Ире и гордо удалиться очень велик, но ведь тут ещё и флэш-карта. Не могу же я просто отдать её незнакомому человеку?

Или могу?

Что случится-то, если она пять минут побудет у неё?

Я сворачиваю из заявления конвертик и, вложив внутрь флэшку, запечатываю её клеем-карандашом, который беру тут же, у секретарши.

– Спасибо, – кладу конвертик на стойку. – Владислав Евгеньевич поймет, о чем речь.

– Хорошо, – девушка равнодушно цапает бумагу и кидает к папке с документами, даже не заинтересовавшись содержимым.

Ну, что ж. Почти всё.

Интересно, Давыдов заставит меня отрабатывать две недели или отпустит прямо сейчас? Насколько он человечен к бывшим женам?

Так, осталось сообщить девчонкам.

Но в коридоре меня перехватывает Погодин, всё такой же побитый (кстати, ему идет, добавляет этакой изюминки) и взъерошенный.

– Ты не уволишься, – категорично заявляет он, утаскивая в сторону своего кабинета.

– Это ещё почему?

– Потому что Влад бывает резким, а между вами вообще происходит какая-то дичь. Но я разведал обстановку среди своих, и они говорят, что «новая бухгалтерша вроде ничего так». Не в плане зачетной фигуры. Ты – хороший начальник, не пори горячку. Если уж мои предвзятые девахи тебя оценили, что говорить об остальных? Дай Давыдову шанс исправиться.

– Вообще-то он тебя избил, – напоминаю, но всепрощающий Дмитрий только улыбается.

Той самой своей улыбкой, неестественно приятной, сахарной до приторности.

– Шрамы украшают мужчин и нравятся женщинам. Ты мне симпатична, Сергеенко. В нашем коллективе мало адекватных людей. Так что выключи бабу и включи главбуха.

Эта его фраза, «выключи бабу», ранит меня особенно сильно. Неужели со стороны я похожу на истеричную особу, которая пользуется своим положением для запугивания? Мол, я сейчас как уволюсь, как все пожалеют!

Я же всерьез. Без желания показать характер.

Просто устала. Вымоталась от неопределенности и собственных эмоций.

– Я подумаю.

– Не надо думать. Надо делать. А если шеф будет тебя бесить – ходи со мной на йогу. Гарантирую, расслабишься.

«Уж лучше я пойду с Лидой на кикбоксинг и разукрашу бесящему шефу физиономию», – безрадостно проносится в голове.

– Ладно, раз уж мы разоткровенничались. Можно личный вопрос?

– Конечно! – с голливудской улыбкой отзывается Дима.

– Зачем ты постоянно улыбаешься? – спрашиваю со вздохом.

Он часто моргает, как будто пытается осмыслить суть.

– Мой психоаналитик советовал мне быть более открытым.

– Поменяй психоаналитика. Иногда это пугает.

– С тобой тоже очень приятно иметь дело.

Но улыбка скрывается за маской серьезности. Нарочитой такой, выдуманной. Даже не знаю, что идет Погодину меньше. Интересно, как он общается с подчиненными? Типа большой дядя-руководитель или друг-товарищ? Он вообще умеет скандалить?

Но всё-таки слова Димы заставляют меня задуматься над тем, как я выгляжу в глазах Давыдова и, наверное, буду выглядеть в глазах всей компании. Неужели той самой скандалисткой, о которой все в офисе будут рассказывать со смешком? Пришла, сложила из заявления конвертик и ушла, типа незаменимая такая, ха-ха.

Моё желание уволиться не утихает, но я решаю забрать заявление и отдать его лично, как подобает адекватным людям.

– Можно мне обратно конверт? – свешиваюсь над Ирой, которая щупает справа от себя, водит рукой по документам.

– Ага, сейчас. Так… а нет конверта… пропал. Вы не забирали?

Она смотрит на меня с непониманием, а моё сердце начинает лихорадочно скакать по грудной клетке.

– Я абсолютно точно не забирала, – пытаюсь сохранить голос, не начать паниковать. – Ира, ты же всегда была на месте. Куда мог пропасть конверт? Кто подходил к твоему столу?

– Не знаю… я уходила… Владиславу Евгеньевичу позвонили, я ответила на звонок. Он просит так делать в его отсутствие, если звонят по внешней линии, – начинает оправдываться она.

– Так, хорошо, – вдох-выдох; не могли же его украсть. – Здесь есть камеры?

– Ага, вон там, над дверью.

– Отлично, сейчас мы узнаем, кто заходил, – успокаиваю я скорее себя, чем девушку, и бегу в охранный отдел.

Глава 10

За камеры наблюдения отвечает молоденький мальчишка, запертый в крохотном кабинете, уставленном мониторами. Наверное, он очень умный, по крайней мере, смотрит на меня понимающе и кивает так сосредоточенно, словно у него в голове работает процессор.

– К сожалению, мне нужно письменное разрешение на просмотр видео, – мотает он головой, выслушав мою просьбу о помощи. – Разрешение должно поступить от вашего непосредственного руководителя.

Ага, представляю, как прошу Давыдова позвонить этому мальчику, потому что я, краса неземная, посеяла важную флэш-карту. Мне даже увольняться не придется. Заживо похоронят, и дело с концом.

– Хорошо, не показывайте видео мне. Просто посмотрите его сами и скажите, кто входил.

– Не могу. Это конфиденциальная информация.

Да почему?! Я же прошу его посмотреть не камеру в женском туалете (я вообще надеюсь, что в женском туалете нет камер), а в приемной генерального директора.

– Ладно, подождите минутку, – я набираю телефон Давыдова и, дождавшись его напряженного «слушаю», коротко прошу: – Пожалуйста, позвони… – смотрю на парнишку, и тот тычет пальцем во внутренний номер, – по номеру четыре-четыре-семь и дай разрешение на просмотр камер безопасности. Потом объясню!

– М-м-м, очень подробно. Будет сделано, – не сопротивляется Давыдов.

Спустя секунду на столе у мальчика начинает звонить старый, еще проводной телефон.

– Да? – спрашивает он. – Повторите еще раз вашу должность. Так, а как вы докажете, что вы генеральный директор? Я тоже могу звонить людям и называться директором.

Мне кажется, в этот момент у Давыдова отпадает челюсть, пробивает пол и рушится прямо на голову мальчику.

– Мне нужно личное подтверждение от моего начальника… – он вслушивается в ответ и устало добавляет: – Нет, от президента подтверждения не требуется. Хорошо, жду.

Я смотрю на него с умилением. Ему премию надо выписать – за ответственный подход к работе. Когда телефон звонит вновь, определенно мой самый любимый сотрудник берет трубку и не произносит ни слова, лишь кивает.

– Разрешение дано, – оповещает он меня минутой погодя. – Сейчас найдем. Так. Так. Так. Вот. Так. Хм. Тут в камере сбой какой-то, – закусывает губу мальчик. – Странно, у нас хорошие камеры, обычно с ними такого не случается.

– В смысле, сбой? – спрашиваю я, чувствуя, как кровь отливает от щек куда-то в область нижних девяносто.

Переваливаюсь через монитор и смотрю на серые помехи во весь экран. Безнадежные такие, кричащие: «Маша, тебе кранты».

– То ли оборудование накрылось, то ли кто-то специально сломал.

– А у кого есть доступ к камерам?

– Ни у кого, – удивленно таращится он. – В том-то и дело. Смотрите, вот тут камеры ещё работают, – на экране появляюсь я сама, складывающая конвертик из заявления. – А вот тут уже – ничего.

Ну и как это объяснить? Стечение обстоятельств? Случайность?

Кажется, мне всё-таки придется объясняться перед Давыдовым.

***

Я залетаю в его кабинет и запираю дверь на замок. Решительно, без единого слова. Влад поднимает голову и смотрит на меня с непониманием, даже тревогой. Его стол завален бумагами, и впервые я вижу, что Давыдов не расслабленно полулежит в кресле, а напряжен и погружен в работу.

А тут я… со своими проблемами…

– Что случилось, Маш?

– Флэшка исчезла, – отвечаю, а у самой голос дрожит.

Мне приходится объясниться и про увольнение, и про конверт из заявления, и про флэш-карту, спрятанную внутри. Влад слушает молча. Ни единый мускул на его лице не дрогнул за время моей увлекательной истории, но он непривычно сосредоточен.

– Твой вердикт? – вопрошаю, а у самой мелькает дурацкая мысль: «Хотела уволиться – теперь он точно тебя уволит».

– Ну, хорошая новость в том, что в компании есть крыса, а значит, это не плод моих фантазий, – оптимистично заявляет Давыдов, но чувствуется, что радость его насквозь фальшивая. – Плохая – мы потеряли все файлы, причем многие из них хранились в единственном экземпляре.

– Не потеряли, – уныло подаю голос. – Я перенесла их на ноутбук. У меня связь с флэшкой постоянно пропадала… я решила, так проще будет.

Давыдов чуть склоняет голову и долго-долго сканирует меня взглядом человека, который не научен контактировать со всякими неожиданностями вроде Маши Сергеенко, что качает секретные документы прямо на домашний компьютер.

– Ты – сокровище, – хмыкает Влад. – Постарайся случайно не уничтожить ноут, пока мы не скопировали файлы.

– Постараюсь. Ты зол, да?

– Правильнее сказать: растерян. Маш, я не привык к… – он думает над формулировкой, – подобным ситуациям. В бизнесе бывает всякое, но из-под носа вещи у меня ещё не воровали.

– Это я виновата…

Влад устало качает головой.

– Конечно, было бы лучше отдать заявление лично мне в руки, но кто ж знал, что так сложится. Забей. Тут нет твоей вины, ты не могла знать, что флэшку заберут. Увольняться-то не передумала?

– Не-а. Нам не ужиться рядом, Давыдов. Мы с тобой как два драчливых мартовских кота.

– У меня другие ассоциации по этому поводу, – хмыкает он.

– Не смешно. Что на тебя нашло? Ты же всегда был… другой. Спокойный, выдержанный.

Он пожимает плечами.

– Маш, ты же сама видишь, что меня из стороны в сторону мотает. – Давыдов поднимается, обходит стол и неспешно приближается ко мне, не разрывая зрительного контакта. – Если бы я мог себе поставить диагноз, то непременно поставил бы. Не знаю, меня к тебе тянет. И меня это пугает. Я не люблю все эти эмоции, ты же сама знаешь.

– Вот ты сейчас не помогаешь, – бурчу. – Мы уже обсуждали, что твои откровения излишни.

– Знаю, что не помогаю, – выдыхает сквозь сведенные зубы. – Послушай. Давай попробуем опять? Встречаться, жить вместе. Не знаю, что хочешь…

Мамочки, я мечтала об этом фразе столько бессонных ночей. Я обсасывала её как кость, я продумывала разные варианты. От моего насмешливого отказа («нет, Давыдов, иди-ка ты лесом») до безоговорочного согласия («Да! Да! Да!»)

А теперь, когда фраза случилась, стою как в воду опущенная, смотрю на мужчину мечты, которого не смогла позабыть, и понимаю: мне страшно. Страшно, что сказка наша закончится очередным провалом, потому что в жизни не бывает долго и счастливо. Либо долго, либо счастливо – без сказочного «всё включено». Страшно согласиться – и вляпаться в очередную историю с плохим концом. Отказаться тоже страшно – потому что буду корить себя остаток дней.

Мы с ним как на американских горках, носимся туда-сюда, вверх-вниз, закручиваемся на виражах и в мертвых петлях. Только горка эта ведет обратно к началу, у неё нет конца.

– Вот зачем ты так поступаешь со мной? – Я несильно ударяю Давыдова в грудь кулаком. – Я не хочу решать за нас обоих. У нас был шанс, но мы его удачно проворонили. Значит, неспроста. Значит, нам противопоказано быть вместе. Понимаешь? Люди не меняются. Ты не изменишься, я не изменюсь. И мы…

Он пытается прижать меня к себе, но я вырываюсь. Качаю головой, часто-часто, и отбегаю к двери. Забываю, что она заперта, а потому несколько раз бессильно дергаю.

Нельзя. Нельзя забываться. Нельзя оставаться наедине. Нельзя давать слабину… хоть и хочется.

– Прости за флэшку, – говорю напоследок и всё-таки вырываюсь наружу.

Я – худший работник на свете. Если есть доска почета с фотографиями лучших, то для меня нужно придумать доску позора. Всю такую черную, кривую-косую, с самой плохой моей фотографией.

Вот чем я занимаюсь на работе?

Только ругаюсь – либо целуюсь – с шефом. Настоящий сюжет для какого-нибудь кинофильма категории «восемнадцать плюс».

Остаток дня я пытаюсь заниматься по-настоящему полезными вещами, но мысли возвращаются к словам Давыдова. Я думаю. Думаю. Думаю. Начинаю ошибаться, подмахиваю подпись, не глядя в документы.

Нет, так нельзя. Это не работа, а вредительство.

Можно я уйду пораньше? Голова адски болит

Ну, ты же увольняешься. Как я могу тебе запретить

Ха-ха, очень смешно.

Я прощаюсь с Катенькой и пытаюсь сбежать, пока у последней не нашлись какие-нибудь неотложные дела. Я уже убедилась: мне в секретари досталась настоящая акула. В хорошем смысле слова. Она сгрызет тебя заживо, но заставит выполнить все намеченные цели.

Вот и сейчас…

– Подпишите парочку документов! – Катя преграждает мне пути к отступлению. – Очень-очень срочные! До завтра не подождут! Я только собиралась их вам отдать.

Черт. Не повезло.

Следующие полчаса у меня немеет рука при подписании кипы бумаг. Я фырчу и подозрительно кошусь на безмятежную секретаршу. Ну-ну, «парочка документов». Их, может, и парочка, но в одном, например, под сотню листов.

– Спасибо, Мария Олеговна. Хорошего вам дня, – улыбается Катенька, сцапав бумаги.

На неё невозможно злиться. Что она плохого сделала? Работу качественно выполняет? За растяпой-начальником следит?

Ладно, самое время расслабиться. Хоть немного.

Пока поднимаюсь по лестнице, мечтаю, как завалюсь в ванну и буду отмокать там до состояния скукожившегося банана. Обязательно с пеной…

А потом ещё раз просмотрю документы с флэшки и подумаю, как быть дальше.

Входная дверь оказывается открыта. Хм, странно. Я, конечно, та ещё растяпа, но дверь закрывать научена.

Странное чувство начинает глодать под ребрами.

Я вхожу в квартиру и вижу, как коридор наполняется черным, непроглядным дымом. Дышать становится тяжело.

«Пожар», – проносится удивительно спокойная мысль, а затем я с ужасом вздыхаю.

Надо спасать кошку!

***

Мы с офигевшей Маруськой, загнанной в переноску, целехоньким ноутбуком, закинутым в пакет, и дамской сумочкой сидим на лавочке перед подъездом. Квартиру тушили недолго, но мне казалось, что вечно. Пожарные носились туда-сюда. Соседи повыскакивали на улицу.

Я пытаюсь осмыслить происходящее.

Всё сгорело?

Или не всё?

Что делать дальше? Куда деваться?

Мысли удивительно четкие, нет ни паники, ни слез. Я просто анализирую ситуацию. Мой дом уничтожен, и мне нужно где-то переночевать.

Можно, конечно, поехать к родителям, но маму с папой инфаркт схватит, если они узнают про пожар. Нет уж. Не буду их пугать раньше времени. Для начала надо оценить масштаб бедствия и попытаться восстановить квартиру. Родители бывают у меня редко, приедут через год – только порадуются ремонту.

Податься к Оле? Неплохая идея. У подруги большой кухонный уголок. Но она не берет трубку и не читает мои сообщения. Всё ещё обижена за тот наш разговор или чем-то занята.

Вариантов, к сожалению, не остается.

– Давыдов, мне негде ночевать…

– В смысле?

– У меня сгорела квартира, – я поднимаю голову и смотрю на темное окно. – Совсем сгорела. Я, конечно, могу найти отель, но телефон почти разряжен. А ещё кошка… и я… все мои вещи… мамочки…

Внезапно меня прорывает. Всё. Конец. Рассудительная Маша кончается. Я рыдаю громко, навзрыд, не сдерживаясь и не пытаясь сохранить лицо. Меня всю трясет, я лихорадочно соображаю, как дальше жить. Да никак. Моя одежда, мои документы, мои любимые безделушки, мягкие игрушки. Пингвин косоглазый, опять же!