Текст книги "Люблю, убью, умру..."

Автор книги: Татьяна Тронина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Нам с Сашей выделили самую большую комнату, где вовсю пылал огонь в печке. Друзьями руководили самые лучшие побуждения, но зато здесь было жарко, словно в Африке. На широком топчане было постелено цветастое белье. Но я сразу же скинула с себя одеяло – жарко, жарко…

– А вдруг войдет кто-нибудь? – хитро улыбнулся Саша.

– Что же они, совсем не понимают… Нет. Никто сейчас не войдет… – Я подперла голову ладонью, устроилась поудобнее. – Саша, я такая пьяная…

– И я! – радостно признался он. – Это все Мишель со своим домашним вином… Хоть оно и французское, но не исключено, что голова завтра будет болеть.

Сверху, на чердаке, что-то загрохотало.

– Что такое…

– Это Альберт. Там логово Альберта…

– Он славный… – сказала я, прикасаясь к Сашиному плечу. – Саша, а почему Мишель один? У него есть девушка?

– Была. Но она ушла от него. Бросила. Совсем недавно… Но я не думаю, что он долго будет один.

– Какая глупая девушка… Ты знаешь, что в Провансе жили трубадуры? Она русская?

– Да. Нашла очень богатого человека. У него нефтяной бизнес.

– Как это глупо… – пробормотала я, закрывая глаза.

– Я тоже не богат, – засмеялся Саша. – А вдруг ты тоже найдешь какого-нибудь нефтяного магната?

– Но ты и не беден. Нет, нет, дело не в этом… Я так люблю тебя, что без тебя я умру.

– Нет, это я без тебя… Лиза!

– Что?

– Мы будем жить долго-долго, а потом умрем в один день…

– Опять ты о грустном.

– Я дурак. Больше не буду… Яша-дурачок!

Он засмеялся и прижался ко мне всем телом. И мне показалось, что я лечу над землей.

Пылал огонь в печке, в трубе гудело, наверху ворочался Альберт, а мы все не могли заснуть. Время словно остановилось…

– Отель «Билив»… – пробормотала я. – Не думаю, что я была бы больше счастлива в каком-нибудь семизвездочном дворце…

– А есть такие?

– Есть. В них останавливаются арабские шейхи.

– Тебе нравится эта избушка?

– Да, очень… И, вообще, Сашка, у тебя хорошие друзья. Альберт такой смешной…

* * *

Утром пошел настоящий снегопад. Мы возвращались долго, колеса буксовали в снегу.

– Устала? – иногда спрашивал Саша, поворачивая ко мне озабоченное лицо. – Ничего, уже скоро…

– Я совсем не устала! Будет жаль, если эта красота растает к Новому году…

– К весне уж точно растает! Послушай – почитай мне какие-нибудь стихи. Ты будешь читать, а я вести машину…

– Замечательное распределение семейных обязанностей… Хорошо, слушай: «Еще не царствует река, но синий лед она уж топит; еще не тают облака, но снежный кубок солнцем допит. Через притворенную дверь ты сердце шелестом тревожишь… Еще не любишь ты, но верь: не полюбить уже не можешь…» – продекламировала я, глядя в мутное из-за летящего за ним густого снега окно.

– Аненнский, да? Я угадал?

– Саша, смотри на дорогу!

Вечером он ушел в клуб, а я достала ткань для платья, разложила ее на столе. Выкройки были старые, мамины – у нее была та же фигура, что и у меня, только в талии мне нужно будет сделать немного уже. «Главное при шитье – хорошие ножницы, – утверждала когда-то мама. – С остальным проще… Все зависит от ножниц! Они должны быть острыми, без зазубрин и легко резать ткань, не оставляя никаких неровностей».

Я пощелкала ножницами – кажется, годятся. И в этот момент зазвонил телефон. Я уронила ножницы на пол, чертыхнулась, сердце неприятно забилось… Звонить мог кто угодно, но в первый момент я подумала именно о нем. О том, кого давным-давно надо было забыть…

Слава богу, это был не он.

– Лиза, это Алиса! – зажурчал в трубке тоненький голос старой маминой подруги. – Алиса звонит Лизе… Как у тебя дела, моя девочка? Ты знаешь, все время думаю о тебе, никак не могу успокоиться… Ты нашла его?

– Кого? – спросила я.

– Как – кого? Своего отца!

– Ах, вы про того художника… – сообразила я. – Брусникина я нашла, но он не мой отец.

– Как же так, не может быть… – заволновалась она. – Ты говорила с ним?

– Говорила. Он сказал, что у него в принципе не может быть детей. Он бесплоден.

Алиса помолчала немного, видимо, переваривая услышанное, потом с возмущением произнесла:

– Врет. Наверняка врет! Эти мужики…

– Нет, Алиса, я ему верю.

– Да? Но тогда я ума не приложу… Больше у нее, то есть у твоей мамы, никого не было.

Бедная мамочка, если бы ты была жива! Я бы не стала слушать лекции о кройке и шитье, я спросила бы тебя о моем отце…

– Кто знает… – мрачно произнесла я. – Алиса, вы знаете некоего Георгия? Должны знать – вы сами говорили, что у вас был с ним роман. Он тоже художник, друг Брусникина…

– Ну как же, как же! – зачастила она. – Этого нельзя забыть! Но при чем тут Гоша? Это у меня был с ним роман, а не у твоей мамы…

– Брусникин утверждает, что у него был повод ревновать маму к Гоше.

– Ну здрасте! – вскипела Алиса, и голос у нее от возмущения стал совсем тонким и прозрачным, как папиросная бумага. – У него, наверное, старческий склероз случился! Брусникин все перепутал!

– Алиса… но ведь в жизни всякое бывает, – тихо произнесла я. – Он утверждает, что даже поссорился с этим Гошей-Георгием из-за мамы.

Ревнивцы способны ревновать даже к фонарному столбу! – патетически воскликнула та. – И, потом, дружочек, ты плохо знала свою маму. Она не могла никого предать – ну, разумеется, если ей не давали повода. Как сейчас помню – я ей сказала, что у меня серьезные виды на Гошу и что я намерена связать себя с ним узами брака…

Она выражалась витиевато и туманно, но тем не менее я очень хорошо понимала ее.

– А что сказала мама? – машинально спросила я. Глупый вопрос о разговоре тридцатилетней давности – Алиса не могла, не должна была помнить его во всех подробностях, но она тем не менее ответила бойко, почти не задумываясь:

– Она очень взволновалась. Она вообще, если ты помнишь, была весьма чувствительной женщиной. Даже иногда чересчур чувствительной… Она заплакала, обняла меня и пожелала мне счастья. Да, еще уточнила, действительно ли я так сильно люблю Гошу. Я ей сказала, что жить без него не могу. Ну, буквально – что он нужен мне как воздух…

Я помолчала, представив себе тот давний разговор. Две близкие подруги сидят рядом, одна другой признается, что любит одного молодого художника, что жить без него не может…

– Алиса… – прошептала я. – Теперь все ясно!

– Что?

– Все, все… Знаете, что было на самом деле?

– Что? – растерянно спросила Алиса. – Дружочек, ты меня пугаешь…

– Нет-нет, подождите. Я думаю, что догадалась, но нужно все проверить. Брусникин дал мне адрес своего бывшего друга, я должна к нему съездить и кое о чем расспросить.

– Брусникин дал тебе Гошин адрес? – со странным выражением произнесла Алиса.

– Да, он живет где-то в районе Ильинки…

Девочка моя… – с великим сожалением остановила меня Алиса, и я услышала, как она вздыхает на том конце провода. – Он жил там когда-то. Гоша умер. Три года назад. Разве я не сказала тебе? Брусникин, разумеется, этого не знал, а я знаю… – Да?

– Увы! Ты уже ни о чем не сможешь спросить его.

– Тогда все остальное не имеет никакого смысла… – пробормотала я.

– Ты будешь продолжать поиски? У меня есть адрес Любочки Гейзер – она живет в Лос-Анджелесе, ей можно написать письмо… Вдруг она знает что-нибудь такое, чего не знаю я?

– Нет, спасибо. И вообще… Жила я тридцать лет без отца и дальше без него как-нибудь обойдусь!

Я положила трубку и снова взяла в руки шелковистую ткань. Морозные узоры переливались под моими пальцами, сверкали перламутровым блеском – было так жаль нарушать их ровную гармонию. Но делать нечего – мелом я нанесла контуры выкройки, потом решительно взмахнула ножницами.

Они рассекали ткань легко, без всякого сопротивления. Слегка закусив губу, я сосредоточенно вырезала детали своего будущего свадебного наряда – в этом деле была важна твердая рука.

«Он умер. Если он и был моим отцом, я все равно этого никогда не узнаю. И никогда его не увижу. Он умер…»

За окном свистел ветер, бросая в стекло колючий снег, уютно светила лампа над столом.

А было все, наверное, так… Геннадий Брусникин любил мою маму. Очень любил и ревновал к своему другу Гоше. Художники, богема… В романе Андрея Калугина тоже речь идет о художниках – о большой страсти, без которой и сотворить ничего нельзя… Так вот. Мама отвечала Брусникину взаимностью, но потом поняла, что ей ближе Гоша – ведь такое в жизни часто происходит, да?..

Я встряхнула вырезанные детали и сложила их друг с другом, сколов булавками.

Может быть, она сильно полюбила его. Но Алиса сказала своей подруге, моей маме, что жить не может без Гоши. Мама с ее чертовой принципиальностью решила, что не имеет права мешать подруге. Она заплакала. Она пожелала Алисе счастья и заплакала, потому что навсегда отрекалась от своего счастья. Она любила Гошу и, может быть, уже знала о том, что ждет ребенка. Она решила вернуться к Брусникину, но тот особой радости не выказал, узнав о ее беременности. Она ушла и от него. Тут, собственно, история и заканчивается.

Я поставила на стол швейную машинку, включила ее в сеть, подвела ткань под иглу. «Игла должна соответствовать толщине и структуре ткани, – говорила мама. – Если ты будешь шить легчайший шифон иглой для обычного хлопка, то рискуешь все испортить. В любом деле важны мелочи!»

У Алисы с Гошей тоже что-то не заладилось, и они расстались. Прошли годы, прошлое забылось, и уже не имело значения, кто кого любил, от кого были рождены дети… Однажды в веселой компании Алиса решила потанцевать с каким-то из последних маминых женихов. Маме это не понравилось. Наверное, она все-таки не забыла прошлого, не забыла о том, что когда-то пожертвовала своим счастьем ради подруги. И тут эта самая подруга на ее глазах вытворяет такое… Мама обиделась на Алису. Она с ней поссорилась. Навсегда. Боже мой, почему жизнь нельзя переписать заново, как черновик?!

Я пристально рассматривала шов, достаточно ли ровным он получился. И тут опять зазвонил телефон. Булавка, спрятавшаяся в складках ткани, вонзилась мне в палец.

– Аи! – вскрикнула я, рассматривая капельку крови на кончике указательного пальца. Помнится, про коварные булавки мама тоже упоминала в своих лекциях.

– Алло! – с досадой сказала я.

– Лис… Лис, не клади трубку, это важно!

– Денис? А что случилось? – растерянно, недовольно спросила я. Надо же, черт дернул меня поехать именно в тот магазин и именно в тот день!

– Ничего не случилось… Вернее, случилось, но это касается только меня, моего внутреннего состояния.

Хуже нет, когда мужчины начинают толковать о своем внутреннем состоянии!

– Мы должны встретиться, Лис, и поговорить.

– О чем? Я не хочу…

– Тогда я заявлюсь прямо к тебе домой. Мы должны поговорить!

Я представила – он может столкнуться с Сашей… И такая ситуация мне очень не понравилась.

– Встретимся завтра… – сказала я.

* * *

Можно долго описывать, как женщина собирается на свидание – как она прихорашивается, сидя перед зеркалом, как перетряхивает весь свой гардероб, какие чувства, сомнения и волнения она при этом испытывает…

Сейчас я точно знала, что при встрече с Денисом я должна выглядеть так, чтобы он не делал других попыток встретиться со мной. Он эстет, он сноб – надо сразу убить его наповал.

Вот пестрая турецкая кофточка с огромным цветком на груди… Кажется, она подойдет для моего плана. Нет, надо что-нибудь посерьезнее… А это что такое блестит в глубине шифоньера?

Я извлекла на свет божий расшитое блестками сари – подарок моей институтской подруги Фирюзы Ахметовой. Фирюза вышла замуж за парня из Бомбея и сейчас преподает славистику в тамошнем университете. Долгое время я пыталась приспособить сари под что-то, хотя бы сделать из него вариант домашней одежды, но даже вдали от посторонних глаз надевать его было… стремно, как сказали бы мои студенты. Оно! То, что мне нужно!

Я навела на веки тени, как у Клеопатры, укуталась в сари, вдела в уши огромные сережки фирмы «Яблонекс». Слава богу, у меня было длинное пальто с капюшоном – под него можно было спрятать всю эту красоту, не вызвав у прохожих чрезмерного интереса к моей особе.

Мы встретились с Денисом в три часа дня. Он сделал попытку поцеловать меня – я уклонилась.

– Посидим где-нибудь… – пробормотал он. – «Савой», «Прага»?

Видимо, он решил ничего для меня не жалеть.

Я молчала. Надо бы самой предложить ему какое-нибудь такое место, чтобы ему там было особенно неприятно…

– А то, хочешь, поедем в один ресторанчик на набережной… В восточном стиле.

– В восточном стиле? – оживилась я. – Я с удовольствием…

Всю дорогу я молчала. Денис старался не пугать меня быстрой ездой – по встречной полосе не гнал, светофоры не игнорировал и время от времени пытался заглянуть мне под капюшон.

У хозяев ресторана при выборе оформления интерьера, вероятно, была одна мысль – напомнить посетителям о сказках Шахерезады. Все было роскошно, сияло золотом и атласом.

– Не очень, конечно… – пробормотал Денис, помогая мне раздеться. – Слишком помпезно – я этого не люблю… Лис, говорил я тебе – надо ехать в «Прагу»!

Потом он увидел сари и побледнел.

– Что это…

– Я угадала, да? – подмигнула я.

В полном молчании мы проследовали к отдельному кабинету – с балдахинами, кальянами и подушками, – там полагалось не сидеть за низким столом, а возлежать возле него. Обслуживающий персонал явно мне благоволил – смуглый узкоглазый официант не сводил с меня затуманенного взора.

– Лис, к чему этот спектакль… – тихо произнес мой спутник.

Наконец мы остались одни. Играла тихая печальная музыка – под такую, вероятно, очень хорошо ехать через барханы на верблюде. От многочисленных пиал и блюд на столике поднимался аппетитный пар.

– Ужасно хочу есть, – сказала я. – Это что, баранина? Обожаю баранину – говорят, если правильно ее приготовить, то почти не чувствуется специфического запаха…

– Лис!..

Я посмотрела Денису в глаза.

Тысячу лет я знала этого человека. Я была ему почти как жена, но теперь он не вызывал во мне ничего, кроме раздражения и страха. «Почему страха?» – спросила я себя. Ведь он никогда не обижал меня – в том самом, уголовном смысле. Он никогда не угрожал мне, он был при всех своих славянских предках настоящим джентльменом… И все-таки я согласилась на встречу с ним, потому что боялась его. Как будто там, под этой лощеной внешностью, прятались демоны.

– Что? – спросила я.

Лис, все напрасно, – укоризненно покачал он головой. – Глупая девочка, ты думаешь, я ничего не понимаю?

– О чем ты?

– О твоем маскараде. – Он налил себе в пиалу горячего зеленого чая и хотел отпить – но не смог, поставил пиалу назад. Плечи Дениса затряслись от сдержанного хохота. – Я же догадался, что ты нарочно так нарядилась! Думала оттолкнуть меня, думала, что знаешь меня… Лис, я же сказал: я теперь совсем другой…

– Мне неприятно, что ты надо мной смеешься, – лениво сказала я. – Я, пожалуй, уйду сейчас.

– Нет-нет, Лис, я смеюсь над собой! – остановил он меня. – Я был таким дураком раньше. Впрочем, и теперь это иногда прорывается… Какое счастье, что мы пошли именно сюда – твой наряд здесь очень кстати. Ты хотела обратного, но ты, Лис, принадлежишь к тем женщинам, которые инстинктивно ищут и находят гармонию. Ты прекрасна.

– Надо было идти в «Прагу», – вздохнула я. – Эх, не рассчитала… Там я бы выглядела идиоткой, и ты бы отстал от меня.

– Зачем тебе надо, чтобы я отстал от тебя?

– Потому что в моей новой жизни для тебя нет места, – спокойно ответила я. – О чем ты хотел со мной поговорить?

– Мы уже говорим, Лис.

– Это пустой разговор.

– Нет, Лис, от этого разговора зависит наша жизнь. Зависит наше будущее счастье.

– Я уже счастлива. Я счастлива сейчас, – с досадой произнесла я и взялась за свою пиалу. Чай был необыкновенно вкусным. – Но не здесь и не с тобой. Ты пытаешься реанимировать труп.

Какое страшное сравнение. Наша любовь – труп? – Денис печально покачал головой. – Ты же не медик, Лис, у тебя совершенно другая специальность…

– Что ж… «Когда томилась я от жажды, ты воду превратил в вино, но чудо, бывшее однажды, опять свершить нам не дано…» Ты хотел по специальности – вот тебе. Черубина де Габриак.

– Дано, – упрямо сказал он. – Но ты не ешь, Лис, ты совсем не ешь… Господи, милая, ты, как птичка, – клюнула там, подхватила кусочек здесь… Как не похожа ты на других женщин – жадных, голодных, крикливых.

– Ого, ты меня уже сравниваешь, – усмехнулась я. – Наверное, в последний год тебе не везло на женщин, все попадались голодные крикливые жадины…

– Если бы я искал еще сто лет, я бы все равно не нашел лучше тебя.

– Так что же ты меня бросил тогда? – опять с досадой спросила я.

– Это ты меня бросила! – возмутился он.

– Ну конечно, а чего ты хотел? «Ты холодная, Лис, у тебя рыбья кровь, ты скучная, Лис, ты все свободное время сидишь в архивах…» Чьи слова?

Не знаю, зачем я ему это все припоминала – как будто ждала от него слов прощения и сожаления. Он молчал и смотрел на меня, то бледнея, то краснея. Я уже не чувствовала страха, наоборот – мне вдруг стало приятно. Женщине всегда приятно, когда мужчина признает свои прошлые ошибки перед ней.

– Прости меня, Лис. Больше я никогда не буду упрекать тебя, – серьезно сказал Денис. – Ты потому и выходишь сейчас замуж, что хочешь отомстить мне.

– Нет. Не поэтому.

Я принес тебе подарок… – Денис улыбнулся и достал из кармана коробочку. – Вот… индийские гранаты. Был на Шри-Ланке, купил, а здесь заказал вставить их в золотой браслет.

– Какие огромные… – невольно пробормотала я.

– Пустяки, Лис… Тут дело не в величине и не в цене. Помнишь, ты мне рассказывала про одного писателя? Ну, из того времени, о котором ты читаешь лекции?

– Куприн, «Гранатовый браслет»…

– Да, точно! Там про неземную любовь, которая сильнее смерти… Согласись, это очень символично.

– Не надо. – Я отвела его руку в сторону. – Я не хочу.

– Почему, Лис? – мягко улыбнулся он. – Хотя бы примерь. На минутку! Тебе очень подойдет к этому наряду…

Он осторожно защелкнул браслет у меня на запястье. Я молчала, не в силах протестовать. «Хорошо, минутку посижу в этом браслете, а потом отдам ему», – приняла я компромиссное решение.

– Я же говорил… – восторженно прошептал он. – Ты – сама гармония! Ни к одному другому платью украшение не подошло бы столь идеально. Ах, Лис, как ты угадала… И как я угадал!

У него задребезжал мобильный.

– Черт, надо было выключить… – недовольно пробормотал он. – Алло? Пеньков, ты? Свинья, я же сказал: меня не беспокоить… Какие еще накладные? Ну все, иди к черту!

Я с тоской смотрела на браслет. Надо же, Денис помнил о том, с каким чувством я рассказывала о повести Куприна… Если бы я любила Дениса, как прежде, я бы сейчас рыдала от избытка чувств. А так… Поздно.

– Прости, все дела… – Он убрал сотовый в карман.

– Ничего.

Я полулежала, облокотившись на подушки, а он сидел напротив, прямой, точно стрела, и смотрел на меня таким тоскующим, влажным взором, за который я раньше полжизни бы отдала.

– Все вспоминаю, как увидел тебя в универмаге. Я сразу узнал тебя, хоть ты и сменила прическу…

– Ты говорил.

– Нет, я не про то. Лис… Я узнал тебя.

Он произнес слово «узнал» с совершенно особым выражением – именно так я в своих лекциях выделяла самое значимое, ключевое слово, которое автор наполнял особым смыслом.

– Спустя столько лет ты наконец узнал меня?

– Да, Лис, да! Мы расстались по глупости, от скуки. Может быть, еще и потому, что пять лет является критической точкой в отношениях людей. Надо было переждать, перетерпеть – и тогда, спустя некоторое время, мы ощутили бы новый смысл в наших отношениях. Я обидел тебя, ты меня оттолкнула, я не нашел в себе сил вернуть тебя сразу… Рассказать тебе, что было со мной после нашего разрыва?

– Что ж, расскажи, – благосклонно кивнула я. В самом деле, почему не послушать?

– Признаюсь, некоторое время я чувствовал облегчение, ложное чувство свободы охватило меня. Ты знаешь – я не из тех людей, которые больше всего ценят одиночество, мне нужна компания. Вокруг было много замечательных девушек, но я очень быстро разочаровывался в них. День, два, максимум три… потом наступало безумное отвращение.

– Только без подробностей, пожалуйста, – предупредила я. Упоминание о девушках почему-то вызвало у меня раздражение. Неужели я все еще ревновала его?

Мне стало скучно – надоели работа, люди, надоело все… Я забросил дела, стал чуть ли не каждый месяц ездить в заграничные вояжи. Пирамиды в Египте, дайвинг на кубинском побережье, сельва Амазонки…

– Ого!

– Да, милая, да – я и там побывал… Я словно искал все время что-то. Правда, до некоторого времени я не осознавал, что именно я ищу. Пока однажды, на каком-то восточном базаре, не приобрел один сувенир. Представь себе – пятьдесят градусов в тени, вокруг шумит пестрая толпа, какой-то высохший старик-торговец протягивает мне фигурку некоего божка… вернее, богини. Сначала я и сам не понял, что приобрел – слишком настырен был тот старик, он намертво вцепился в полы моей одежды, и мне было проще заплатить ему несколько монет. Я сунул фигурку в карман и ушел.

– Как интересно… – пробормотала я, с возрастающим любопытством слушая Дениса.

В самом деле, он был так взволнован, что я стала относиться к его словам вполне серьезно. Уж он-то был из той породы людей, которые не привыкли делать из мухи слона…

– Поздно вечером, когда жара немного спала и ко мне вернулось желание жить, мне захотелось немного развлечься, и я решил выйти. И тут из кармана выпала фигурка, купленная днем на базаре.

– Что это было?

– Местная богиня. К сожалению, я не запомнил ее имени – скороговорка старика совершенно выпала у меня из памяти, хотя он и произносил ее имя. Тейт, Нейт, Изида-Немезида… Какое-то дурацкое название, которое европейцу совершенно ни о чем не говорит! Но это неважно… Дело заключалось в том, что фигурка кого-то мне здорово напоминала. Но вот кого? Глупое дежа-вю… Я списал все на разжижение мозгов, что немудрено при тамошней жаре.

– Я пока не понимаю…

– Погоди, милая Лис, не перебивай меня – позже я все объясню. Так вот… Я спустился из своего номера вниз. Там, в ресторане, напился в какой-то компании… Я все время вертел фигурку в руках, смотрел на нее, и мне казалось, что я определенно где-то видел эту женщину. А потом… потом я отрубился. Очнулся уже в номере, фигурки не было. Потеря не так уж и велика, но я был в отчаянии – я уже не мог без этой богини, она стала мне почти что родной. Купить новую? Отправился на тот же базар, толкался в шумной толпе, но старика, конечно, не нашел. Пытался объяснить другим торговцам, что мне надо, – бесполезно. Они мне совали дурацкие сувениры, но изображения той богини среди них не было…

Денис вздохнул и на какое-то время замолчал.

– А дальше? – не выдержала паузы я.

– Дальше я вернулся в Москву. Была середина октября. Скука, дождь, Пеньков, которому все приходится объяснять по два раза… Я стал думать о тебе. О том, что я не понимал своего счастья. То, в чем я тебя упрекал, стало твоим достоинством.

– Холодная кровь? – усмехнулась я.

– Нет, Лис, у тебя не холодная кровь. Ты была спокойная, а я воспринимал твое спокойствие как равнодушие. Просто ты никогда не позволяла себе выплескивать своих чувств. Все другие кричали, вопили в голос, смеялись в крик, но на самом деле внутри их была пустота. Пустота и тишина. Как мне надоели так называемые темпераментные женщины, у которых, кроме темперамента, и нет ничего! Ты была настоящей…

– Ты меня идеализируешь. Людям свойственно идеализировать друг друга, особенно спустя какое-то время.

Нет, Лис. Только теперь я понял, что ты умерла бы за меня, если бы пришлось. На одном темпераменте такого не сделаешь! Сейчас – нет, сейчас я тебе кажусь чужим. Лис, я хочу вернуть прошлое. Лис, я хочу тебя.

– Нет.

– Не торопись, подумай… Я не сказал тебе главного. Через какое-то время я понял, кого я узнал в той фигурке богини, которую нашел и потерял в той далекой стране. Я понял – это была ты! Понял в тот самый момент, когда шел по универмагу и вдруг среди толпы увидел знакомый разворот плеч, знакомый овал лица, пристальный взгляд… Это была ты. Ты изменилась – подстриглась, стала тоньше, еще сдержаннее… Ты – копия той богини. Вот сейчас ты сидишь передо мной, и ты еще больше – она. В этой одежде, с этими тенями на глазах, с этим браслетом… Лис, я не верил в чудеса раньше, но теперь верю – она все более и более явственно проступает в твоем облике…

– Это внушение, – тихо произнесла я. – Не стоило так долго ходить по солнцепеку.

– Нет, бесполезно меня переубеждать… – засмеялся Денис и поцеловал меня в щеку. – Я так рад, что вновь нашел тебя! Лис, отныне я твой раб.

– Скажи честно – там, в своих скитаниях по далеким странам, ты принял какую-нибудь местную религию?

– Только одну – твоего имени…

Он попросил принести вина и некоторое время молчал, пока официант обслуживал нас.

– Милый, но я люблю другого.

– Милый! Ты назвала меня милым! – радостно засмеялся Денис и поцеловал мне ладонь. – А все остальное я пропустил мимо ушей. Ну, кто он? Расскажи мне. Расскажи – я же не стал от тебя ничего скрывать!

– Рассказывать нечего. Он хороший, и я его люблю. И, вообще, к твоему сведению – его все любят.

Денис уронил на пол нож.

– Черт… Лис, нет хуже человека, которого все любят. Он обманывает тебя – я таких знаю, навидался на своем веку…

– Нельзя судить человека, не зная его.

– Полно, Лис, ты сама себя обманываешь. Наверное, ты уже сейчас чувствуешь фальшь, которая от него исходит. Как его зовут?

– Саша. Александр. Тут уж ты ни к чему не придерешься…

– С ним ты будешь несчастна. С детства ненавидел всех Александров. Так звали царей, которые оканчивали свою жизнь неудачно и несчастливо, начиная с Александра Македонского.

– Что-то новое в истории… Денис, я не желаю слушать эту чепуху. Повторяю – мы уже никогда не будем вместе. Смирись.

– Ты еще скажи о том, что в одну и ту же реку нельзя войти дважды… – Он нервно щелкнул зажигалкой, закуривая. – Ладно… Твое последнее слово?

– Я не вернусь.

Он тихо, без всякого выражения, рассмеялся:

– Ты дурочка, Лис. Ты просто маленькая упрямая дурочка!

– Я пойду.

– Нет уж, я провожу тебя!

– Я больше не сяду с тобой в машину. Ты в таком состоянии… Когда ты такой, то гонишь, как сумасшедший, я тебя знаю. Учти, Денис, самоубийц не берут в рай…

– Ох, какие мы умные… А что до моего состояния, то это твоих рук дело. Ты меня довела… Учти и ты, Лис, убийц тоже в рай не берут.

– Значит, встретимся в аду, как говорят в плохом кино, – попыталась я пошутить, но шутка не получилась – даже мне не было смешно…

* * *

Накануне шел снег.

Теперь дороги были черными, из-под колес проезжающих мимо машин летели комья ледяной грязи. Я пришла в институт продрогшая.

– Что за ерунда такая! – с досадой сказала Аглая, захлопывая ведомость – только что она закончила принимать зачеты. – Как Новый год, так непременно потепление…

– Да ладно тебе ворчать! – ответила я, сидя на подоконнике и болтая ногами. – Саша принес живую елку – маленькую, мохнатую… Она больше на ежика похожа, чем на дерево.

– Твои все сдали?

Она имела в виду – все ли мои студенты получили зачет.

– Все. У меня духу не хватило заваливать их, когда завтра – самый главный праздник.

– Да ты и не заваливала никогда… От Милорадова все, например, буквально стонут – уж несколько раз бегали к Викентию жаловаться. Ты куда сейчас?

– Не знаю… – мечтательно вздохнула я.

– То есть как это – не знаю? – удивилась Аглая. – Домой надо бежать, покупать шампанское, мандарины там, колбасу…

– Я не ем колбасу – у меня от нее изжога и мрачные мысли.

– А что же ты ешь?

– Да те же мандарины и ем! Послушай, Аглая, ты ужасно неромантичная – неужели все преподаватели грамматики такие? «Жи-ши» через «и», раздельное написание «не» и «ни»…

А у тебя совсем крыша от твоего декаданса поехала, и мрачные мысли у тебя от него, а не от колбасы! – рассердилась та. – Я тебя человеческим языком спрашиваю: ты куда сейчас?

– На кладбище.

– Тьфу ты! Я же серьезно…

– И я серьезно. Я еще с утра думала съездить на кладбище, да вот все еще колеблюсь…

Аглая сделала сострадательное лицо:

– К маме?

– Нет, к папе. Я кое-что узнала недавно… Кажется, мой настоящий отец умер. Похоронен на одном из московских кладбищ. Я хотела съездить туда, чтобы посмотреть на его лицо. На фотографию то есть…

– Зачем? – странным голосом спросила Аглая. – Хотя глупый вопрос… Наверное, ты хочешь убедиться, похож ли он на тебя. Только учти – не на всех надгробиях есть портреты умерших…

– Знаю… Но я все равно хочу съездить.

– С Сашей?

– Нет, одна. Глупо, но до сих пор я ему не рассказала, что пытаюсь найти своего отца. Глупо потому, что Саша из тех людей, которым можно рассказывать все, но… Черт знает почему – но не могу, и все.

– Тогда я с тобой, – решительно произнесла Аглая. – Я не могу отпустить тебя одну. Ты не против?

– Нет. Хотя не обещаю, что будет весело.

– Да ладно уж…

Мы вышли из института и сразу же поймали такси. Пока ехали, Аглая молчала и с любопытством поглядывала на меня. Кажется, я поняла, почему она отправилась сейчас со мной – ее занимала моя история с поисками отца. Жизнь такая скучная…

– С праздником, девочки, – сказал таксист, высаживая нас у конечного пункта. – Желаю хорошо повеселиться на Новый год…

– И вам того же! – горячо откликнулась Аглая.

– Только не здесь…

Мы прошли сквозь кирпичные ворота. Внутри, на кладбище, было тихо, лежал нетронутый белый снег, по черным деревьям прыгали галки.

– И где искомая могилка? – деловито спросила моя спутница. – Ты учти: по этим сугробам много не побегаешь, надо точно знать.

– Одиннадцатый сектор, как мне Алиса сказала…

– Какая еще Алиса?

– Да так, старая знакомая.

Полчаса мы бродили по утоптанным дорожкам среди оград и крестов, пока какой-то дедушка в ватном тулупе и со скребком не указал нам нужное направление.

Был третий час дня, мутное небо низко висело над головами, и, несмотря на некоторое потепление, даже в перчатках мерзли кончики пальцев. Неприятный, знобкий холод. Или холод тут ни при чем – просто я опять волнуюсь?..

Большинство могил было завалено снегом. Мы прыгали по сугробам, пытаясь отыскать нужную. Аглая взяла где-то веник и смахивала им снег с надгробий.

– Пустоземова Прасковья Никитична… Ого, девяносто лет прожила старушка! Ну-ка, а кто у нас тут? Сестры Лопаткины, покоятся с миром… Послушай, Лизавета, а раньше я не замечала за тобой такой сентиментальности.

– Сама удивляюсь. Наверное, возраст. Или мистика какая-нибудь…

– Точно, мистика! Наверное, твой папаша раскаивается на том свете, что так и не повидал свою дочку…

– Я думаю, он не знал о моем существовании.

– Ты думаешь? Гарибзян Леокадия, заслуженный акушер… Опять не то.

Я была на соседней дорожке. И вдруг увидела гранитный камень и надпись на нем – «Георгий Кар».