Текст книги "Фата из дождя"
Автор книги: Татьяна Тронина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
– Да-да, я это понял! – нервно воскликнул Юлий Платонович и порылся в своей папке. – Вот ваш текст – «Бабочка, или энтомофил Сидякин».
– Энтомофил? – наморщил лоб Асанов. – Ничего себе...
– Читайте, читайте! – жадно воскликнул Гога Порошин.
– Нет, Гогочка, вслух я этого читать не буду, – сурово произнес Юлий Платонович. – Это очень специфический текст, для узкого круга исследователей. Вы, Григорий, не без способностей, но, я вам честно скажу, какие-нибудь «Идущие вместе» сожгли бы ваши творения на костре... И потом, ваша страсть называть все действия исконно русскими глаголами...
– А про меня что скажете? – нервно перебила его Клара Пятакова.
– Вы, Клара, обладаете наблюдательностью и неравнодушием. Ваша «Бабочка» – действительно бабочка. Господа, прошу внимания! Наша Клара – единственная, кто написал об объекте исследования в прямом значении слова. Послушайте небольшой пассаж: «Она села на цветок резеды и удивленно сложила крылья. Ее терзал голод, но сладкий нектар вряд ли мог утолить ее бесконечную печаль по другу, с которым она порхала вчера над садом. Где же он сегодня? Неужели он никогда не вернется? Она вяло окунула хоботок в нектар, а потом взмыла в небо, надеясь с высоты обозреть широкие поля, уходившие за горизонт...»
– «Вяло окунула хоботок в нектар...» – задумчиво произнес Григорий Будрыс, пожевав губами. – А что, неплохо сказано!
– Но почему – «удивленно сложила крылья»? – нервно воскликнул Рома Асанов. – Конечно, спорный вопрос – могут ли насекомые испытывать подобные чувства... Но мне кажется, это не годится! Не сложила крылья, а раскрыла их...
– Возможно... – благодушно склонил голову Истомин.
Валя стояла в углу конференц-зала, сложив руки на груди, и внимательно слушала. Она не могла понять, чем привлекает ее эта бесполезная литературная жвачка, но иногда в словах мэтра, да и его слушателей проскальзывало нечто такое, что поражало своей глубиной и тонкостью, словно могло помочь самой Вале... «Поздно, – говорила она иногда себе. – Я уже никогда не стану тем, кем хотела быть. Глупо и надеяться...»
Юлий Платонович одобрил Гогу Порошина за антиутопию из мира насекомых, где его герои говорили и действовали как люди, а потом долго хвалил Рому Асанова – тот создал шедевр о татуировке в виде бабочки, которая была наколота на груди матерого уголовника. Уголовника смертельно ранил его дружок, и теперь его пытались спасти врачи. Бабочка на груди то трепетала, то затихала, то снова бессильно взмахивала крыльями – в такт дыханию, пока не затихла окончательно – в тот момент, когда остановилось сердце пациента...
– А что, такая у нас медицина! – презрительно фыркнула мадам Климантович. – Человека спасти не могли...
Потом настал черед Германа Коваленко. Тот сотворил нечто невразумительное и нескладное – мэтр сознательно отложил обсуждение его этюда, чтобы собраться с мыслями. Коваленко не обладал литературным талантом – это и дураку было ясно.
«Зачем он сюда ходит? – удивленно подумала Валя о Коваленко. – Работал бы и дальше в своем банке, офисе или где он там работает... Наверное, действительно ради Натальи!»
Она постояла еще немного, а потом тихонько попятилась обратно в коридор.
Около семи она собралась уходить – к тому времени закончилось и занятие в студии. В гардеробе на первом этаже скопилась небольшая толпа.
– Пусик, подними мое пальто повыше, я не могу попасть в рукав... – нервно говорила мадам Климантович своему мужу.
– Скажите, Юлий Платонович, – развязным и одновременно смущенным голосом спросил Гога Порошин мэтра. – А сколько было самому молодому Нобелевскому лауреату?
– Сколько чего? – удивленно поднял бровь Истомин, натягивая на себя куцее драповое пальтишко.
– Лет, конечно!
– Ну я не знаю... – растерянно произнес мэтр, обматывая худую шею длиннейшим пестрым шарфом, словно собираясь себя задушить. – А зачем вам это, Гога?
– Я это к тому, что надо заранее поставить перед собой цель и идти к ней, – вдруг заявил Гога. – И я верю, что у меня все получится... Будущее за молодыми!
– А нам что тогда делать? – спросил Григорий Будрыс, ласково и с сожалением глядя на Гогу, словно уже складывая в голове план детоубийства. – Эх, молодежь...
– Гликерия Петровна, можно вас на минуточку? – прошептал Истомин.
Мадам Климантович отступила в сторону.
– Уважаемая Гликерия Петровна, я, конечно, не возражаю против присутствия вашего мужа, но будьте любезны оплатить его пребывание в студии...
– Юлий Платонович, да вы с ума спятили! – вспыхнула почтенная мадам. – Он же не участвует, так сказать, в процессе... Он чисто символически присутствует!
– Еще как участвует! – упорствовал Истомин. – Он уже несколько раз в обсуждении участвовал! Я засекал – один раз даже речь произнес. На целых пять минут – помните, когда мы на прошлом занятии рассказ Пятаковой обсуждали!
Супруг Климантович скромно стоял в стороне, прижав лапки к груди, и загадочно улыбался.
– Это не считается! – возмутилась Гликерия Петровна. – Дуся, ты в курсе, что тут творится? Просто возмутительно...
Валя слышала беседу мэтра со слушательницей из комнаты, где была служебная раздевалка.
– Страсти-то какие! – прошептала Наталья, забегая туда. – Кстати, полки так и не починили, будем завтра вызывать нового слесаря. Этот действительно самый настоящий питекантроп! Леонарда Яковлевна даже валерьянку принялась пить... А ты куда пропала?
– Да так, в конференц-зал заглянула, – призналась Валя.
– Опять? Не понимаю, что там может быть интересного... – пожала плечами Наталья. – Ладно, я побежала – мне тут один тип свидание назначил!
Библиотека располагалась в старинном здании постройки начала девятнадцатого века. Валя посмотрелась в зеркало у камина – у самого настоящего камина, правда, забитого наглухо железным листом, – из-под надвинутого капюшона на нее взглянуло бледное существо с темной прядью выбившихся на лоб волос. Когда-то, очень давно, она считала себя, безусловно, красивой, а теперь вдруг начала сомневаться в этом. «Тридцать четыре года... Нет, я еще молода. Ни морщин, ни седых волос... Я просто устала сегодня!»
Валя перекинула сумочку через плечо, попрощалась с гардеробщицей Ниной Константиновной и вышла во двор. Ничто сейчас не напоминало о сегодняшней весенней капели – было опять холодно, и в темноте мерцал снег, отражая свет фонарей, стоявших вдоль бульвара.
– Как дела, Валя? – вдруг услышала она совсем рядом и невольно вздрогнула. Это был Коваленко в своем пальто нараспашку. Подкрался, точно тать, графоман чертов... – Простите, я вас напугал, кажется...
– Ничего, все в порядке. И дела тоже неплохо идут, – спокойно ответила она.
– Вас подвезти? – спросил он. И это было странно – поскольку Коваленко интересовался, судя по всему, Натальей. Наверное, дежурная вежливость... – Где вы живете, Валя?
– Я живу недалеко. Впрочем, мне сейчас не домой.
– Да? А куда? – спросил Коваленко. Какой настырный! И бесцеремонный...
– Какая разница... – махнула она рукой. – Надо деда навестить. Ему уже почти девяносто.
И зачем она сказала про деда? Вовсе не обязательно докладывать обо всем этому офисному красавчику!
– Я вас и к дедушке могу подвезти! – упорствовал Коваленко. – Садитесь, Валя, мне сейчас, ей-богу, совсем нечего делать!
«О Наталье хочет поговорить! – внезапно догадалась Валя. – Как я сразу не поняла...»
– Хорошо, – немного подумав, сказала она. – На Сокол, пожалуйста...
Герман Коваленко ослепительно улыбнулся.
– Дайте руку, здесь скользко...
– Да, днем все таяло, а теперь подморозило, – согласилась Валя, протянув ему руку. Они сели в машину; хрустя шинами по мерзлому асфальту, автомобиль осторожно двинулся с места.
– Вам нравится ваша работа? – через некоторое время спросил Коваленко. – Ну я не в том смысле, что она плоха...
– Как сказать... – пожала плечами Валя. – Дома сидеть тоже скучно. Я здесь уже лет четырнадцать, с тех пор как вышла замуж.
– Вы замужем? – быстро спросил Коваленко.
– Да, а что?
– Нет, просто... Не все так долго могут состоять в браке. Вы рекордсмен, если можно так выразиться...
– Спасибо за комплимент. Кстати, муж не хотел, чтобы я работала. Но сидеть все время дома... Знаете, он ужасно ревнив! – Валя засмеялась. – Когда я ему сказала, что просто умираю от тоски в четырех стенах, он мне позволил устроиться здесь. Коллектив сплошь из одних женщин!
– А Юлий Платонович? – шутливо напомнил Коваленко.
– Юлий Платонович – лицо приходящее...
– А где работает ваш муж?
– В одной строительной фирме. Это не по его специальности, конечно, но платят там неплохо, – ответила Валя, глядя вперед. Цепочка фонарей впереди сливалась в одну сплошную золотую линию, асфальт был покрыт холодной кашей из снега, и она тяжелыми брызгами летела из-под колес во все стороны.
– Понятно... – задумчиво пробормотал Герман Коваленко.
Они замолчали. Каждый думал о своем. «Дома опять буду поздно... – мелькнуло в голове у Вали. – Ну да ладно – не могу же я бросить деда!»
В полутьме профиль Коваленко казался сделанным из мрамора – голова античного героя, печального и недоступного. От былой его веселости не осталось и следа.
– А дети у вас есть? – вдруг снова спросил он.
– Что? Ах, дети... нет пока. Мы с мужем, знаете ли, решили подождать. Еще ведь не поздно?
– Нет, не поздно, – усмехнулся Коваленко.
– А что это вы, Герман... простите, не знаю вашего отчества, у меня все выпытываете? – спохватилась Валя.
– Обычное любопытство, – пожал он плечами. – Хотите, спросите меня о чем-нибудь.
– Нет, не хочу.
Герман покрутил ручку приемника, поймал какую-то легкую скачущую мелодию – под стать этому то ли зимнему, то ли весеннему дню.
– Вы из-за Натальи появились у нас?
– Что? – вздрогнул он.
– Я говорю, вы из-за Натальи ходите к нам в библиотеку? – терпеливо повторила свой вопрос Валя.
– Какая еще Наталья? – удивился Коваленко.
«Точно, стесняется... – мысленно вздохнула Валя. – Просто на удивленье стеснительный! И ведь поначалу даже не догадаешься...»
– Ну та девушка в читальном зале с внешностью фотомодели... Вы еще нам рукой помахали сегодня, когда мы с Натальей у окна были.
– Не обращал внимания, – насупился Коваленко. – Я, собственно, ради литературной студии вашу библиотеку посещаю, и ни до какой Натальи мне дела нет.
– А мне показалось...
– Валя, не придумывайте того, чего нет, – строго перебил ее Коваленко. – Или вы меня в чем-то подозреваете?
– Да ни в чем я вас не подозреваю, я же говорю, мне показалось...
– Вы думаете, у меня совсем таланта нет? Я, между прочим, заметил, что вы тоже на этих занятиях все время присутствуете – впору Истомину с вас деньги брать.
– Обычное любопытство. Особенно когда посетителей нет...
– Ага, обычное любопытство...
– А зачем вам эта студия? Вы что, великим писателем собираетесь стать? – хитро спросила Валя.
– Собираюсь! – с вызовом произнес ее спутник.
– В банке мало денег платят? Подработать решили?
– В каком еще банке?
– Ну где вы там работаете... Вот здесь налево сверните, пожалуйста.
– С чего вы взяли, что я работаю в банке? – удивился Коваленко.
– Образ у вас такой... – туманно ответила Валя. – Ну ладно, не в банке, а в каком-нибудь крупном офисе, руководителем отдела... У магазина остановите.
– Удивительный вы человек, Валентина, – пробормотал озадаченно Коваленко, притормаживая у большой витрины с нарисованными разносолами. – Да, я работаю руководителем отдела – вы угадали, и именно в крупном офисе... Правда, мне эта работа осточертела, и именно поэтому я и пошел в студию к Истомину. У человека должно быть хобби! Физику захотелось немного лирики... Или вы считаете, что у меня, как у лирика, нет будущего?
– Я не знаю. Хобби ни к чему не обязывает.
– Я не согласен! – с азартом заявил Коваленко. – Давайте спорить...
– Мне некогда, Герман... э-э, вы так и не сказали мне своего отчества. Ну да ладно – просто Герман. Спасибо, что довезли.
– Вас подождать, Валя?
– Нет... спасибо еще раз!
Она выскочила из машины, захлопнула дверцу и быстро направилась к раздвижным стеклянным дверям супермаркета. Разговор с Коваленко оставил странное впечатление. Эти его перемены настроения, расспросы... Хм, скучно ему! Он просто не знает, чем себя занять. Хобби! Ходит в литературную студию, подвозит до магазина не слишком молодую и не слишком симпатичную библиотекаршу... Удачливым яппи полагается заниматься чем-то другим – ходить по вечерам в клубы, играть в пейнтбол, бросать шары в боулинге, посещать какие-нибудь крутые кинотеатры со звуком долби-супер-пупер, где демонстрируются модные фильмы...
Валя быстро набрала продуктов, в которых, по ее мнению, мог нуждаться Арсений Никитич. С тяжелыми сумками вышла наружу... Но, слава богу, Коваленко и след простыл.
Дед сидел за большим круглым столом и старательно писал что-то в толстой тетради.
– А, Валюша... – строго произнес он, подняв на лоб очки. – Ну, здравствуй.
Валя быстро чмокнула его в круглую блестящую лысину.
– А ты что в шаль закутался? – встревоженно спросила она. – Разве холодно? Дед, ты что – простудился?
В шерстяной пестрой шали Арсений Никитич напоминал диковинную птицу – что-то вроде грифа... Он встал, тяжело опираясь на бамбуковую палку с ручкой в виде головы оскалившегося дракона.
– Я не простудился. Старая холодная кровь виновата – вечно мерзну... Идем на кухню, будем чай пить.
– Дед, ты сиди, я все сама. Я тут кое-что купила – буду суп тебе варить. И рыбку на пару приготовлю...
– За что мне такое наказание! – запыхтел Арсений Никитич. – Твоя покойная мать всю жизнь изводила семью диетическим питанием, и ты туда же... Валюша, поверь, мне достаточно бутерброда с колбасой. И тебе хлопот меньше. Ненавижу здоровое питание!
– Все время есть колбасу вредно, – забубнила недовольно Валя. – Ты хоть представляешь, что в нее кладут? Ладно бы модифицированный крахмал, а то ведь еще и сою, подвергшуюся генной обработке, и еще какие-то жуткие добавки, которые цифрами обозначаются...
– Валя! – умоляюще воскликнул Арсений Никитич. – В моем возрасте это уже не имеет никакого значения!
Они прошли на кухню.
Валя налила воды в электрический чайник, постелила белую хрустящую скатерть, расставила чашки с золотыми ободками.
– Ты могла бы мне вообще ничего не приносить... – кряхтя, дед сел в плетеное кресло.
– Ты не хочешь, чтобы я к тебе приходила? – кротко спросила Валя.
– Я не хочу, чтобы ты таскалась с этими дурацкими сумками. Приходи ко мне просто так... Знаешь, меня ведь социальный работник регулярно посещает – все, что надо, я Светлане Викторовне заказываю.
– Новая, что ли? – поинтересовалась Валя, заваривая чай.
– Да, недавно появилась. Симпатичная девушка лет пятидесяти.
Валя засмеялась.
– Дед, а что ты все пишешь? Я давно собиралась спросить...
– Исследование о сущности воды, – коротко ответил Арсений Никитич.
– Научную работу заказали?
– Нет, это я для себя... Подвожу итоги. То, что раньше было скрыто за завесой грубого материализма, теперь открылось передо мной в новом, неизвестном доселе качестве.
– Мистика? – с любопытством спросила Валя. – Дед, ты меня удивляешь...
– Не мистика, – упрямо возразил Арсений Никитич, – а взгляд изнутри. У вещей, в том числе и у воды, есть душа, есть тайный смысл. Оборотная сторона символа... Об этом, например, еще в древности задумывались. Вода для язычника – то, что дает жизнь всему живому. Согласись, это дерзкая, отступническая мысль, особенно для христианства, – как жизнь может давать кто-нибудь, кроме господа-бога? А ведь именно при помощи животворящей небесной воды зеленеют травы и леса весной, именно благодаря ей урожай не засыхает в поле... А другое значение воды – как символ течения? Ты ведь знаешь эту пословицу?..
– Знаю-знаю... – покорно кивнула Валя. – В одну и ту же реку нельзя войти дважды. Ты именно ее имел в виду?
Она налила себе вторую чашку чая – мучила жажда. Старый красный абажур горел под потолком, бросая на все яркий багровый отблеск. Но этот цвет не казался Вале тревожным, наоборот – он успокаивал ее. Все вещи в квартире деда успокаивали ее и казались необыкновенно уютными. И сам дед, и его бесконечные разговоры, знакомые с раннего детства...
– Многие люди не понимают смысла этих слов, для них река – синяя линия на карте. Для язычника же река – поток воды. Вода утекла – и река другая... То есть течение воды – это своего рода показатель времени. Недаром говорят – «сколько воды утекло с тех пор», имея в виду, что прошло много времени. Вода неизбежно утекает, как утекают дни, годы, века...
Дед замолчал, грея руки о чашку с чаем.
Какое-то смутное воспоминание шевельнулось у Вали в голове. Но очень смутное, далекое, размытое. Лишь только контур событий, которые остались в прошлом. Случились ли они на самом деле, или это был только сон?
– Я все равно не понимаю... – покачала она головой, скорее, отвечая самой себе, а не деду.
– Чего ты не понимаешь?
– Ничего. Ни-че-го... Да, кстати, – спохватилась она. – Который час?
– Уже девятый. Тебе пора?
– Да. Значит, еда в холодильнике, рубашки я твои заберу и привезу через пару дней... Что еще?
– Все. – Дед посмотрел на нее поверх очков. – Ладно, иди. Тебя, поди, благоверный заждался?
– Еще как! – засмеялась Валя.
Она стала быстро собираться. Арсений Никитич, опираясь на палку, вышел в коридор проводить ее.
– О чем-то я хотел тебя спросить... – задумчиво пожевал губами старик. – Касаемо твоего благоверного. Вот память! Никак не вспомню...
– Ладно, в другой раз! – улыбнулась Валя и чмокнула его на прощание. – Со мной это тоже постоянно бывает.
Трясясь в вагоне метро, она опять повторила про себя слова про реку, в которую нельзя войти дважды. На первый взгляд очень простые и понятные слова, но... Что они значат? Неужели никогда не вернутся ее юность и то безумное, бездумное счастье, которое она испытала когда-то?
«Что это было? А может, ничего и не было? Просто блики на воде, нагретая на солнце галька, и листья, позолоченные солнцем, и ветер, и свежий воздух, о котором я давно забыла... Я знаю, что это, и тут нет ничего особенного, потому что все это – просто очарование прошлого. И больше ничего».
Было без пятнадцати десять, когда она открыла своим ключом дверь квартиры.
– Нет, не надо ничего менять, «Бельтрам» меня вполне устраивает. Что? Где она? Нет, я даже не представляю, где искать ее, – говорил муж в телефонную трубку, сидя на диване в большой комнате. – Прямо беда с ней!
– Я пришла! – радостно закричала Валя с порога. – Я тут, и меня не надо искать.
– Она пришла, – деловито сообщил муж невидимому собеседнику. – Что? Нет, пока не спрашивал. А ты как думаешь? Слушай, ты этот вопрос потом провентилируй... Спроси его. Что? Нет, это лишнее... Ладно, она перезвонит тебе потом.
Он положил трубку.
– Лидка, что ли? – с любопытством спросила Валя уже из ванной.
– Она самая.
– Все дела у вас с ней какие-то, дела... Смотри, ревновать начну!
– Не стоит, – серьезно произнес он. – И дела у меня не с ней, а с ее мужем... Ты где была?
– У деда... Я же тебя с утра предупредила, – напомнила Валя. – И совершенно напрасно ты обо мне волновался. Кстати, у всех цивилизованных людей есть сотовые, пора и мне завести. Для всеобщего спокойствия.
– Ты его потеряешь. В первый же вечер. Ты все теряешь – зонтики, кошельки, перчатки, ключи...
– Ну не преувеличивай! – жалобно воскликнула она. Заявление мужа было правдой только наполовину – подобные недоразумения происходили с ней не так уж часто.
– Валя, ты жутко рассеянная, несобранная... – морщась, начал он. – Я совершенно не помню, чтобы ты с утра предупреждала меня о чем-то. Ты, наверное, только собиралась мне сказать, что поедешь к деду, но забыла!
– Нет, я точно помню! – испугалась она.
– Валя!
Когда он повышал голос, она начинала бояться, хотя муж ни разу ее и пальцем не тронул. Бояться не его, а чего-то такого... Как будто разверзались небеса, и оглушительный гром раскалывал землю надвое, и сверкала ослепительная молния в облачном небе. «Илья-пророк сердится», – говорила мама в детстве, когда начиналась гроза. У Ильи было два голоса. Тихий и бесцветный, монотонный, ничем не примечательный мужской голос – он звучал чаще. А второй – наполненный мощью, низкий и резкий, ужасный и прекрасный одновременно – прорывался только иногда...
– Илья...
– Что?
– Пожалуйста, не надо! – взмолилась она. – Когда ты вот так смотришь на меня, то кажется, будто ты меня совсем не любишь...
– Детский сад какой-то! – отвернулся он. – Я звонил тебе на работу. Нина Константиновна утверждала, будто видела из окна, как ты садилась в чью-то машину. Это правда?
– Ах, вот ты чего злишься!.. – засмеялась она. – Так это ты меня ревнуешь... Илья, ничего серьезного, поверь, – один человек предложил меня подбросить. Ему было по пути.
– Кто он?
– Его зовут Герман, он посещает студию Истомина...
– Ты его хорошо знаешь? – быстро спросил Илья.
– Кого, Истомина? Господи, да Юлий Платонович безобиден, точно младенец, – ты же сам видел его несколько раз.
– Нет, не Истомина, а того, другого...
Валя задумалась. С одной стороны, если она скажет, что хорошо знает Коваленко, то Илья будет ее ревновать. А если признается, что до того перебросилась с Коваленко едва лишь десятком фраз, то Илья начнет упрекать ее в безалаберности – мол, доверилась малознакомому субъекту.
– Не очень, – честно ответила она.
– Валя!
– Что? – убитым голосом произнесла она.
– Ты сумасшедшая! – с отчаянием закричал Илья. – Садиться в машину к незнакомцу...
– Он не незнакомец, – уныло напомнила Валя. – В общем, иногда сразу видно – плохой человек или нет. А Герман – хороший.
– Откуда ты знаешь, что хороший? Ты ведь совершенно не разбираешься в людях, готова довериться первому встречному... О, святая простота!
– А помнишь... помнишь, когда-то давно я села к тебе в машину... Это было тысячу лет назад, – оживилась она.
Напоминание подействовало на Илью неожиданным образом – он замолчал и притушил гневный блеск в своих глазах.
– Помню... – сказал он мягко, почти неслышно и протянул к Вале руки. – Я все помню – все, до последней мелочи. Иди ко мне, – он обнял ее и прижал к себе. – Но ты должна доверять только мне. Только мне!
– А желтый «Запорожец»? Ты его скоро продал кому-то... Интересно, где он сейчас?
– На девяносто девять и девять десятых процента уверен, что валяется на какой-нибудь свалке! – засмеялся Илья.
– Как жаль... Разве нельзя придумать какое-нибудь кладбище для машин? – серьезно произнесла Валя. – Чтобы они стояли, а бывшие хозяева приходили к ним иногда, чтобы взглянуть еще раз. Ведь они иногда как друзья, с ними жалко расставаться навсегда...
– Ты определенно сумасшедшая, – он прижал ее к себе. – Только тебе могут прийти в голову такие нелепые, дикие мысли! Людям негде бы стало жить, весь мир был бы завален старым хламом, с которым жаль расстаться, потому что с этими вещами связаны приятные воспоминания...
– Илья...
– Что?
– Знаешь, мне иногда кажется, что ты меня не любишь... – прошептала Валя.
Илья слегка отодвинул ее от себя, посмотрел прямо в глаза.
– Это не так, – тихо произнес он. – Просто я за тебя волнуюсь... Была бы моя воля, я бы вообще посадил тебя под стеклянный колпак. Ты такая наивная, такая неприспособленная к жизни...
– Я не наивная и не неприспособленная, – тоже тихо ответила Валя. – И вообще... Под колпаком плохо.
Она погладила его по голове – темные густые волосы вперемешку с седыми прядями. Илья рано начал седеть – впрочем, это у него наследственное...
– Я старый? – спросил он.
– Нет. Ты молодой и красивый. На работе все девчонки завидуют мне.
– Хочешь, я побреюсь налысо? Буду ходить как твой дед.
– Ты спятил! – испуганно воскликнула Валя. – Что за дикая идея...
Илья поцеловал ее, а потом подхватил на руки. Ему не составило это никакого труда – он был сильный, большой и всей статью своей напоминал скульптуры раннего социализма. Именно такими изображали тогда победивших гегемонов – с широкой сильной шеей, развернутыми плечами, мощными бицепсами, рельефными мышцами живота и ног.
– Куда ты меня тащишь? – покорно спросила Валя.
– Пора спать.
– Еще рано! Послушай...
– Нет, ничего не хочу слушать.
Он положил ее на кровать, сам раздел.
– Ты моя, – сказал он, положив ладонь ей на живот. – Ты только моя.
– Господи, Деев, да никто меня у тебя и не отнимает... Можно подумать, на меня кто-то покушается! Сам подумай – кому, кроме тебя, я могу быть еще нужна?
– Ну, например, Герману... – подумав, изрек Илья.
Сама эта мысль показалась Вале смешной и нелепой. Она вспомнила благородного офисного работника с зализанной шевелюрой и безупречно начищенными ботинками, с дурацкой голливудской улыбкой и никому не нужной вежливостью – и засмеялась. Представить, что ею мог заинтересоваться Герман Коваленко, было совершенно невозможно...
– Не смейся! – строго произнес Илья. – А то мне кажется, будто ты надо мной смеешься...
– Деев, глупый!
Он ласкал и прижимал Валю к себе, словно стремясь растворить ее в себе, – каждый раз после подобных объятий Вале казалось, будто она побывала в мясорубке. Руки ее мужа были сильными и жесткими, но обнимать иначе он не умел. Она давно смирилась с этим и только иногда колотила его кулаками по плечам, когда ей казалось, что еще чуть-чуть – и он раздавит ее. И тогда он ослаблял хватку. Впрочем, ненадолго...
– Ты чудовище... – опять сердилась она.
– Никому не отдам!
Потом он лег на спину и стал смотреть в потолок. Первое время Валю удивляла резкая смена его настроений – только что он умирал от любви, а теперь лежит холодный и отстраненный, как будто пресытился любовью до тошноты, а потом привыкла.
– Илья...
– Что? – без всякого выражения спросил он.
– Ты о чем сейчас думаешь?
– Ни о чем. Знаешь, я целый день на работе думал, а теперь могу позволить себе отдохнуть...
– Что Лида хотела мне сказать? – опять спросила она.
– Ничего. Она просто просила перезвонить ей завтра...
– А чего тебе надо от Сокольского?
– Какая тебе разница? Это чисто мужские дела, – равнодушно ответил Илья.
Станислав Сокольский был мужем лучшей Валиной подруги. Холодный и надменный, словно принц крови, он имел собственный автосервис и был владельцем небольшой сети аптек. Поэтому он был вечно всем нужен... К Илье он относился неплохо, а вот Валю почти не замечал.
– Интересно, она с ним счастлива?
– Кто с кем?
– Лида с этим Стасом... – задумчиво пробормотала Валя.
– Ты лучше должна знать – вы же подруги, – заметил Илья, переворачиваясь на другой бок. – Выключи свет, я хочу спать...
Валя щелкнула выключателем. Спать ей совсем не хотелось. Некоторое время она просто сидела на кровати, прислушиваясь, как дышит Илья. Потом, когда он засопел и стало окончательно ясно, что он уснул, Валя тихонько прокралась в соседнюю комнату.
Там она из-под журнального столика достала ноутбук. Когда-то он принадлежал Илье, но потом устарел морально и физически, и Илья отдал его ей. Валя откинула крышку и нажала кнопку. Загорелся монитор...
Подумав минуту, она опустила пальцы на клавиатуру и принялась быстро печатать. На роль пишущей машинки ноутбук годился идеально. То, что она делала, творчеством никак нельзя было назвать. Просто она записывала очередную историю, которая ей пришла в голову. Писателем Валя себя не считала, и, даже заглядывая в студию Истомина, она чувствовала себя там лишней. При всей откровенной бездарности некоторых студийцев, она полагала, что имеет еще меньше права заниматься этой профессией.
«У меня даже не сублимация, – говорила она иногда себе, – а так... нечто вроде сеанса психотерапии. Успокаивает нервы...»
Однажды ей пришла в голову идея показать свои записи Истомину, и она сказала об этом Илье. Илья засмеялся и посоветовал ей не позориться. Сначала Валя обиделась на него, а потом внутренне согласилась с мужем. Для издательского мира вполне хватает и мадам Климантович!
Больше подобные идеи не посещали Валю, и она просто шлепала по клавишам ноутбука, не особенно задумываясь. И это было здорово – потому что никто и никогда не увидит ее записей и можно свободно выплескивать на экран компьютера свои мысли. «А я еще ругала Коваленко... – с запоздалым раскаянием подумала она. – На самом деле я ничем не лучше его! Нет, лучше... – тут же не согласилась она с собой. – У меня хватает совести держать свой бред при себе, в этом ноутбуке. Обычная психотерапия!»
* * *
Лида Сокольская, в девичестве Лаптий, терпеть не могла сидеть дома. Ее вечно куда-то тянуло – то в гости, то на какую-нибудь вечеринку, то на единственный концерт заезжей знаменитости, то в ресторан, то просто прокатиться в машине по вечерней Москве... Формально она где-то работала – числилась в руководстве одной из аптек, принадлежавших мужу, но своими прямыми обязанностями сильно себя не утруждала. У нее была хорошая заместительница, которая везла на себе все тяготы делопроизводства.
У Лиды было много подруг и знакомых, но она продолжала часто встречаться с Валей, словно находила в этом общении нечто такое, чего в другом месте найти не могла.
На этот раз их встреча была назначена в центре, у памятника Грибоедову.
Было темно, сыро, уныло, промозгло, и даже обилие ярких разноцветных огней не могло рассеять суровую мартовскую непогоду.
Валя ждала Лиду уже полчаса. Вдобавок ко всему повалил мокрый снег. «Дурацкий характер! Вечно она опаздывает», – с досадой подумала Валя, глядя на часы.
– Девушка, не хотите познакомиться? – едва передвигая ноги, подошел какой-то подозрительный субъект.
– Не хочу, – отвернулась Валя, мысленно ругая на чем свет опаздывающую Лиду.
Наконец та появилась – выскочила из такси и, стуча на всю округу шпильками итальянских сапожек, побежала к Вале.
– Ой, прости, – по всему городу пробки, невозможно проехать! – закричала она издалека. Потом обернулась к водителю: – Не уезжайте, вы нам еще нужны!
– Куда ты собралась? – удивилась Валя.
– Тут недалеко, я недавно открыла одно замечательное место...
Они сели в то же такси, и Лида назвала адрес. Машина рванула вперед, в узкие московские переулочки.
– Что за место? – подозрительно спросила Валя.
– Ты увидишь – просто супер! – засмеялась Лида. От нее по салону машины распространялся терпкий и сладкий аромат духов, от которого водитель недовольно крутил носом. – Была с Сокольским на той неделе, а сейчас решила повторить с тобой...
Лида то и дело открывала какие-то «необыкновенные места» – это была ее страсть.
– Ты же знаешь, Сокольский жмот, да еще очень привередлив в еде, впрочем, и обстановка его часто не устраивает – то слишком пафосно, то по-пролетарски... – щебетала Лида. – Но это заведение он похвалил, а такое, поверь мне, бывает крайне редко!
Они затормозили у прозрачной стены, за которой находилось то самое «заведение». Прошли внутрь.
