Текст книги "Любовь со вкусом вишни (Смерть в наследство)"
Автор книги: Татьяна Алюшина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Она протянула Нике второй пухлый конверт.
«Пояснение 2. Квартира. Замужество», – было размашисто написано на нем.
– Какое замужество, бабуля? – возмутилась Ника.
– А такое, которое тебе давно пора! – ответила бабуля. – Теперь ты будешь свободна, за бабками ухаживать не надо, самое время! И не отнекивайся! Красивая, умная, молодая, сильная духом – и что, в девках сидеть?! Только козла какого-нибудь не подбери от великой страсти и одиночества и помалкивай, что не бедная! Эх, не успела я проконтролировать, боюсь я за тебя! Ну да ладно, будет кому за тобой присмотреть, уж он-то тебя в обиду никому не даст, сиротой не останешься!
– Ты о чем? – удивилась такому странному заявлению Ника.
– Вот мы и подошли к самому главному. Дай-ка мне водички, я капель выпью.
Ника бегом бросилась в кухню за водой.
– Да не беги! – крикнула бабуля ей вслед. – Я помирать сейчас не собираюсь, это так, для профилактики.
Ника принесла стакан с водой и рюмочку для капель. Бабуля взяла в руки пузырек с лекарством, рюмочку, посмотрела на них и поставила на стол.
– А знаешь, черт бы с ними, с этими каплями! – улыбнулась задорно она. – Принеси-ка ты лучше коньячку, и еще там спрятаны от тебя сигареты за глиняной миской, на второй полке. Тащи их тоже. Ну и какие ты там вкусняшки принесла, и их давай!
Бабуля раньше иногда курила, хотя курильщицей ее назвать было нельзя, так, по праздникам, в хорошей компании или под преферанс, но считалось, что лет десять как бросила. Значит, не бросила.
– И не вздумай читать мне нотации! – предупредила для профилактики внучку Кира Игоревна.
– И не собираюсь, – ответила Ника, вернувшись из кухни, и поставила перед бабулей графин с коньяком, рюмочку и пепельницу. Затем принесла закуску, разложенную на тарелках.
Бабуля, как и Сонечка, не признавала никаких бутылок на столе, только графины для крепких напитков и декантер для вин.
– Эх, упустила я твое воспитание, – посмеиваясь, пожалела об упущенном бабуля. – Не научила выпивать в удовольствие!
– Да, пробел чувствуется.
– И вроде студенткой была, ну подумаешь, один раз напилась, так со всеми бывает, и никто не бросает. Между прочим, для здоровья иногда полезно. Эх, да что там!
Единственный раз в своей жизни Ника напилась на студенческой свадьбе однокурсников. Ей было так плохо, что она болела два дня. Сонечка отпаивала внученьку настойками и травами, а приехавшая помочь бабуля предлагала радикальное средство в виде хорошего коньяка, который она специально привезла по этому случаю. Сонечка махала на нее ручками, а Ника от одного вида бутылки понеслась в туалет. Слава богу, выпила она мало, но, как говорится, вполне хватило. И, так как свадьба не набрала еще полагающиеся данному мероприятию обороты, ее заботливо усадили в такси и отправили домой. А неудавшуюся коньячную терапию бабуля с Сонечкой применили сами за ее, Никино, здоровье.
С тех пор Вероника не пила, не руководствуясь никакими принципиальными соображениями, а просто не рискуя повторить предыдущий опыт.
Бабуля выпила рюмочку, Ника понимала и чувствовала, что она старается оттянуть какой-то важный разговор, нервничает и пытается за шутками спрятать нерешительность.
– Чтобы объяснить тебе все, придется начать почти с революции, с твоего прадедушки, моего отца Игоря Викторовича Былинского. Про него тебе никогда не рассказывали, только упоминали, что жил такой и есть фотография в альбоме. Он был, как тогда это называли большевики, «из бывших». Кадровый офицер царской армии, дворянин, умница, гениальный стратег и тактик. Они поженились с мамой, твоей прабабушкой, накануне революции, в шестнадцатом году. Отец проникся идеями, которые пропагандировали большевики, и в восемнадцатом добровольно пошел в Красную армию. В те годы таких, как он, из бывших, называли «военспец». Воевать большевики любили, а специалистов в этом деле своих не имелось. К тридцать восьмому году «бывших» практически всех расстреляли. Свои кадры вырастили. Отец очень быстро понял, что ошибался, что идеи и постулаты марксизма и пропагандирующих его большевиков – это одно, а то, что они вытворяют на самом деле – совсем другое. Но деваться ему было уже некуда. В семнадцатом у них с мамой родился Олег, а в двадцать втором я. Эмигрировать с семьей отцу бы просто не дали. Он был, как говорится, на хорошем счету, карьера шла в гору, и в тридцать втором он – уже полковник. Однажды Сталин остался весьма доволен какой-то работой, которую сделал отец, и похвалил его на приеме при всех: «Вас надо наградить. Какую бы награду вы хотели?» – спросил Сталин, имея в виду орден или что-то в этом роде, а отец ответил, что хотел бы, чтобы ему разрешили построить личную дачу, у него очень больная жена, и врачи настоятельно рекомендуют ей жить за городом. В те времена у военных, и у нас в том числе, имелись только казенные дачи. Очень дерзкая просьба, но он знал, что делал. И, как ни удивительно, Сталин милостиво разрешил. Отец построил замечательный дом подальше от глаз сослуживцев и умудрился оформить документы таким образом, что дом оказался в пожизненном пользовании, почти частной собственностью мамы и нас с братом. Уж как он это сделал, загадка, он был очень умный, большевикам не по зубам. Когда начались репрессии и стали сажать и расстреливать его сослуживцев, отец понял, что его тоже не минует эта участь. И стал обдумывать, как обезопасить семью, чтобы нас не коснулась беда. От нас с Олегом родители ничего не скрывали, рассказывали правду как есть и давали событиям честные оценки. Олег учился в военном училище, а я в школе, мне тогда было четырнадцать лет. И отец придумал! Мне неизвестны детали, как он все смог устроить и провернуть. Я только знаю, что когда ехала машина Сталина, в которой и Сталина-то не было, но об этом мало кто знал, только приближенные, из толпы к ней кинулся какой-то человек, вроде как с пистолетом в руке, а отец, якобы предотвращая покушение и якобы случайно оказавшись рядом, схватил и обезвредил этого человека, но сам был сбит этой сталинской машиной. Он попал в больницу, «покушавшийся» погиб на месте, а отец умер через три дня. Накануне ночью он собрал нас всех и объяснил, как мы должны действовать дальше, предупредил, что будет война, и подробно рассказал, что делать и как жить. Он прощался с нами, а мы не верили. Потом они надолго, до самого утра, закрылись с Олегом в кабинете и о чем-то беседовали. Отца назвали героем, а инцидент замяли, ни в газетах, ни по радио о нем не сказали ни слова. Установить личность нападавшего так и не удалось. Я думаю, что руководство подозревало, что в этой истории не все так просто, но отец героически погиб, и нашу семью не тронули. Единственное – это то, что мы переехали из казенной четырехкомнатной квартиры в эту трехкомнатную, которую дали маме как вдове героя.
Бабуля, долго мявшая в пальцах сигарету во время рассказа, прикурила и, сощурив глаза, сказала:
– Хорошо, что ты жила с Сонечкой. Она другая, она прощать умела, а я нет!
– Еще как умеешь! Ты же нас всех всегда прощала, даже не злилась, – удивилась такому заявлению Ника.
– Я не о родных и близких. Я не могу простить эту страну, Сталина, этих мужчин, которые допустили кровавый террор своих же! Они же все были умные, сильные, они видели, что творится, и ничего не делали! Шли, как бараны на заклание, и прицепом тащили туда же свои семьи! Каждый знал, что произойдет с их близкими, женами, детьми, и безропотно подчинялся!
– Я тоже всегда думала – почему? Почему эти талантливые военные, ученые не объединились, не скинули Сталина? – поддержала Вероника.
– Потому что были виноваты и знали об этом! – громыхнула безапелляционно бабуля. – Вот и воздалось по самую маковку! Они сами способствовали диктатуре, понимаешь, они все принимали участие в красном терроре, и у каждого из этих военачальников на счету были тысячи убитых, ни в чем не повинных людей! И они это знали и помнили! Ладно, – успокаиваясь, сказала она, махнув рукой. – Бог с ними! Продолжим. Дом так и остался нашим. Каждое лето до войны мы жили там. Олег закончил училище и стал военным, но не простым, а что-то связанное с разведкой. Я поступила в институт, мама преподавала литературу в школе. Однажды, в декабре тридцать девятого, Олег собрал нас, как отец, на совещание и сказал: «Мы должны устроить какой-то скандал, чтобы о нем услышали все наши друзья и знакомые. И он должен быть инсценирован так, чтобы мы прилюдно отреклись друг от друга и об этом узнало мое руководство». «Зачем?» – спросила мама. «Так велел отец. Он знал, что война будет обязательно. А ему все равно не простили, что «соскочил с крючка» и его не арестовали, а дело на него уже было заведено, я знаю. Я в разведке и в предстоящей войне неизвестно где окажусь, что может случиться, и меня могут обвинить в чем угодно в любой момент, а вас за мной потащат». «И мы не будем видеться?» – спросила я. «Не будем. Я вас очень люблю и должен защищать, понимаете? Теперь у меня такая работа, что надо обезопасить вас любым способом». И тогда я придумала: он женится и берет фамилию жены, якобы желая навсегда отречься от своих дворянских кровей, а мы с мамой не можем ему этого простить и отрекаемся от него. У Олега была девушка из сослуживцев, они встречались уже три месяца, и мы решили, что вот на ней он и женится. Так же, как тогда с папой, мы сидели целую ночь и проговаривали все детали. Потом обнялись, расцеловались и плакали. Мы прощались и понимали, что, скорее всего, навсегда. Но у нас оставалась надежда, мы же все были живы. Олег и мама с блеском разыграли спектакль, маме даже домой прислали официальную бумагу, что такой-то больше не является ее сыном. Потом грянула война, не буду о ней, мы с Соней тебе многое про нее рассказали.
– А Соня знала про Олега?
– Да, Сонечка все про меня знала, а я про нее. – Бабуля улыбнулась, вздохнула. – Позже мы узнали, что Олег погиб в апреле сорок пятого, выполняя какое-то задание на вражеской территории.
Ника видела, что бабуля устала и переживать свою жизнь заново, рассказывая, ей было нелегко, совсем нелегко.
– Может, отдохнешь, потом дорасскажешь? – предложила заботливо внучка.
– Нет, я лучше еще рюмочку выпью. Мне надо рассказать все сразу.
Она налила себе из графина коньяку, выпила, закусила сырком с маслинкой, вздохнула и продолжила рассказ.
– В сорок четвертом я влюбилась. – Она улыбнулась такой неожиданно светлой улыбкой и посмотрела на Веронику, сверкнув по-молодому глазами. – До одури влюбилась! Он приехал в Москву с фронта получать награду, в небольшой отпуск по ранению. Мы встретились в трамвае и не расставались весь его отпуск. Это была настоящая любовь. Господи, он был такой красавец! Большой, сильный, надежный мужчина, блестящий офицер, майор, мой ровесник, между прочим. В шестнадцать лет поступил в военное училище, а как началась война, прошел ускоренный выпуск – и на фронт.
Бабуля замолчала, улыбаясь своим воспоминаниям и мыслям.
– Он сразу сделал мне предложение, я согласилась, но мы решили, что поженимся после войны. Дураки глупые! И он уехал на фронт. Через два месяца умерла мама. Заснула и не проснулась. Он приезжал в отпуск еще дважды – после победы, а последний раз перед тем, как его отправили на японский фронт. Скоро я поняла, что жду ребенка, а через три месяца ко мне в дверь позвонил незнакомый полковник и принес весть, что моего любимого арестовали и отдали под трибунал. Он не позволил какому-то штабному генералу отправить своих солдат на глупую смерть. Полковник был его другом, он передал мне письмо от него, честно все рассказал и сделал мне предложение выйти за него замуж, он хотел хоть этим оправдаться перед другом, потому что сам струсил противостоять начальству. Я вышла за него замуж, и Андрей всю жизнь считал его отцом, а ты дедом, потому что Вася попросил не рассказывать сыну, что его отец сидит на зоне. Григорий, тот, кого ты считала дедом, так и не стал мне настоящим мужем, он просто хотел нас защитить и позаботиться о нас, хоть таким образом отдав долг другу. В сорок восьмом он умер в госпитале. Последствия военных ранений.
– Просто какой-то сериал! – всплеснула руками расстроенная и обескураженная Вероника.
– Да какой там сериал! – возмутилась бабуля. – Никаким Европам, в куче с Америками и Мексиками, и в страшном сне не снилось того, что досталось нашей стране! Конечно, у них тоже есть свои горести и напасти, но чтобы почти сто лет так мучиться и страдать – десятки миллионов убитых, расстрелянных, трагедии целых народов, высланных черт-те куда, потерявшиеся семьи, дети репрессированных попадали в разные интернаты, где и выжить-то было трудно, миллионы сирот! Голод, сплошные революции. Из огня да в полымя! Одно поколение пережило революцию, голод, мор, красный террор; следующее – войну, голод, ужас. Даже вашему поколению революция досталась, хотя вы этого и не поняли. Правда, все революции так и свершаются – сначала никто ничего не понял, а потом поздно стало. Не сбивай меня, Ника, лучше чаю налей!
– Он уже совсем остыл.
– Да и черт с ним, налей холодный!
Возмущаясь, бабуля отпила холодного чаю, посмотрела на пачку сигарет, но решительно ее отодвинула и продолжила:
– Нам все время удавалось сохранить дом. Когда я вышла замуж, то не взяла фамилию мужа, оставив девичью, но дом переписала на него, как чувствовала, что так безопасней. Тут как раз после войны начали разбираться с прописками, квартирами, дачами. Но так как мой муж был герой-фронтовик, да к тому же на документах на дом было написано: «По распоряжению тов. Сталина» и подпись самого Сталина, то, шаркнув ножкой, чиновники отстали. После его смерти я не стала ничего переделывать, просто подтвердила право владения, и все. Вот документы, – она протянула Нике обыкновенную канцелярскую папку с тесемками.
Бабуля поставила перед собой маленький столик, с которого брала и передавала Нике письма, документы, а теперь и папку.
– Я все оформила на тебя, мне помог нотариус. Потом прочтешь. Помнишь, я пару раз просила тебя подписать документы – это они и есть.
– А где ты на все это деньги взяла?
Бабуля отмахнулась.
– Скопила.
– Слушай, если у нас был дом, почему мы никогда там не жили, а даже дачу летом несколько раз снимали? – совершенно ошарашенная новостями, спросила Вероника.
– Потому что там жили другие люди.
– Какие другие?
– Там жили Олег, мой брат, и Василий, твой родной дед! – задорно блеснув глазами, ответила бабуля.
– Ничего себе! Это как? – обалдела окончательно Ника.
– Однажды ночью в августе сорок пятого ко мне пришел Олег. Он рассказал, что история повторяется, как и с отцом, что очень многих его товарищей, которые были связными с агентурой или курьерами, начали арестовывать и что ему удалось фальсифицировать свою смерть. Теперь у него новые документы, но даже с очень надежными документами он не может уехать за границу. Мы решили, что Олег поселится в нашем доме. Соседи там сплошь новые, его в лицо никто не знал. Придумали легенду, что он, мол, родной брат моего мужа, фронтовик, контуженный, израненный, больной, дом его разбомблен, и жить ему негде, что вся семья погибла, а он остался совсем один. Так он там и остался жить. Брат постоянно куда-то ездил, отлучался, часто бывало, что и на месяц и два, но всегда возвращался. Последние годы жизни если и уезжал, то редко и ненадолго.
– Он умер?
– Да, десять лет назад.
– А дедушка?
– В пятьдесят втором году я очень сильно заболела. Врачи так и не смогли поставить диагноз. Я не могла двигаться, меня не парализовало, просто не было сил ни руку, ни ногу поднять. С Васей мы все время поддерживали связь, переписывались через Сонечку и ее знакомую – целая история, как это было! Когда Вася узнал, что я при смерти, он сбежал из лагеря и добрался до меня!
– Не может быть! Это просто невозможно! Тогда никто не убегал! – окончательно обалдевшая от обрушившегося потока невероятной, какой-то совсем уж неправдоподобной информации, не поверила Вероника.
– Убегали, только их всех ловили и расстреливали, а он сбежал! – радостно улыбаясь, став вдруг молодой и задорной, утвердила бабуля. – Он у меня такой! Лихой, ничего не боится! Он пришел прямо к Соне и заставил ее перевезти меня из больницы в наш дом. Они меня с Олегом выходили и на ноги поставили. И Вася остался там жить. Соседям объяснили, что это боевой товарищ Олега, приехал досматривать больного друга. Отлучки Олега объясняли долгим лежанием по больницам. – Бабуля засмеялась. – Вообще они сразу спелись! Как братья родные, хоть Олег и был старше моего Васечки. А мы с Васей прожили очень счастливо все эти годы, только он так мне и не разрешил рассказать Андрею про себя, все говорил: потом, я же беглый!
– Подожди, подожди! Так это и есть та самая «Ирина Львовна», к которой ты каждое лето ездила? – потрясенно спросила Ника.
– Да! – рассмеялась бабуля. – Кстати, Сонечка к нам туда частенько приезжала на выходные, – без зазрения совести сдала она подругу.
Каждое лето с первого июня по тридцатое августа бабуля уезжала жить за город на дачу к так называемой «Ирине Львовне», к которой ни под каким видом никому из семьи не разрешалось приезжать. Объясняя сей запрет тем, что, дескать, хозяйка дама болезненная и нервная и посторонних, коме бабули и Сонечки, не переносит. Связываться с бабулей можно было только посредством телеграммы, а раз в две недели она и сама звонила с ближайшей поселковой почты узнать, как дела. А Сонечка действительно ездила частенько ее навещать.
Ну и бабушки!
– Но почему вы не рассказали папе?
– Когда он был маленьким, мог где-то похвастаться отцом или случайно проговориться, нельзя было вешать на ребенка такую тайну. А когда учился в институте и закончил его, его ждало блестящее будущее и карьера перспективная, он мог испортить себе анкету. Ты же помнишь своего папу, он бы сразу стал искать справедливости, добиваться оправдания и реабилитации отца, Василий категорически возражал.
– Ну а почему вы мне не рассказали раньше? Время сейчас другое, и я бы молчала, раз уж вы не хотели огласки.
– Пока ты была маленькой, по той же причине, а потом… – Она махнула рукой. – Ты, Никуша, сейчас к нему не езди. Поедешь после, ладно?
– А как же он? Я имею в виду, не приедет? – запинаясь и боясь произнести страшное слово, осторожно спросила она.
– Нет. Мы договорились, что нет. Потом на могилу придет.
О господи! На могилу!
Вероника тряхнула головой – нельзя! И не стала возражать, это было только их личное дело.
– Ну надо же! – воскликнула она, стараясь изгнать тяжелые мысли. – У меня есть дедушка!
– Да, есть! Все, Никуша, я устала и главное рассказала, если какую мелочь забыла, потом расскажу. Давай отдыхать.
Она с трудом поднялась с кресла, распрямилась, даже в трудной болезни не утратив своей стати и величавости осанки.
– Да, и еще. Прости меня, девочка, за все: за то, что не рассказала твоему отцу, за то, что не рассказала тебе раньше, сохраняя последние годы жизни с Василием только для себя, за то, что не стала жить с тобой и Соней, втроем нам было бы легче, чем тебе одной между двух домов разрываться, за то, что так и не примирилась со смертью Андрюши и Наденьки.
Ника вскочила и, обежав стол, крепко-крепко обняла бабулю, прижалась к ней и, не разрешая себе плакать, сказала:
– Я тебя люблю! И не надо просить прощения, ты во всем права! И не прощайся со мной, подожди еще!
На следующий день после бабулиных поминок девятого дня Вероника поехала знакомиться с дедушкой. В электричке всю дорогу представляла себе, какой он, что она ему скажет. и все старалась взять себя в руки, успокоить бегущее впереди сердце и вспоминала, вспоминала бабушкин рассказ.
Дом ее поразил!
Она несколько раз сверилась с адресом, который выписала на бумажку, и никак не могла поверить, что попала именно туда.
Большой, добротный, каменный, выстроенный в стиле совсем не свойственном для тридцатых годов. Два этажа и третий, чердачный, под островерхой крышей. Парадный вход, к которому тянулась дорожка от калитки, был сделан ажурным, застекленным эркером, на который опирался широкий балкон второго этажа. Справа и слева от входа тянулась широкая, тоже застекленная веранда. Позади и по бокам дома стояли высокие, величавые сосны и ели, сосны же росли и по всему участку. А вот забор был современный, каменный и довольно высокий, через который трудно рассмотреть участок с улицы.
Ника вздохнула поглубже и решительно нажала кнопку звонка на кирпичном столбике калитки.
Звонка она не услышала, зато услышала, как залаяла собака низким, неторопливым, несуетным лаем. Входная дверь дома открылась, и оттуда выкатилось огромное лохматое чудовище и, продолжая утробно лаять, не торопясь, соблюдая величавость, потрусило к калитке.
– Вам кого? – прокричал кто-то от дома.
Сосредоточив все внимание на собаке, боясь, что эта животина перемахнет забор, особо и не напрягаясь, Вероника не рассмотрела того, кто спрашивал, да и не видно его было из-за заборища этого.
– Здравствуйте! – прокричала она в ответ. – Меня зовут Вероника!
– Апельсин, свои! – громко окликнул пса хозяин и быстро пошел открывать.
Широко распахнулась калитка… и Ника увидела своего папу, только постаревшего, но такого же сильного, большого, высокого и подтянутого.
– Де-е-душка-а… – прошептала она и почему-то кинулась к нему.
Все ее боли, обиды, потери, все невыплаканные и неразрешенные себе за четырнадцать лет слезы она выливала ему в теплую байковую рубашку, в которую уткнулась лицом, крепко обняв его руками.
– Поплачь, солнышко, поплачь! – говорил он, поглаживая ее широкой, теплой ладонью по голове, прижимая второй рукой к себе за плечи.
Ника чувствовала, как горячие, крупные капли его слез падают ей на волосы, а рядом стоял пес, переминаясь на лапах, тихо поскуливая от их общей печали, и успокаивающе лизал ей ногу.
– Ну, пойдем в дом, – сказал дедушка, вытирая слезы, сначала свои, а потом и внучкины.
Ника никак не могла его отпустить, словно боялась, что если отпустить, то он исчезнет, и крепко держалась одной рукой за его рубашку, второй ухватившись за руку, обнимающую ее за плечи.
Так они и вошли в дом.
– Почему он на меня не рычит? – спросила Вероника, чтобы как-то немного успокоиться, переключить внимание.
Они прошли в кухню – просторную, светлую, большую и очень уютную. Правда, Ника почти ничего не видела вокруг, во все глаза рассматривая деда.
– Он тебя знает. Кирюша привозила твои вещи и кассеты с твоим голосом. Он очень умный и знает, кто ты, он тебя все время ждал – видишь, как радуется, не отходит от тебя!
– А почему Апельсин?
Дедушка усмехнулся.
– Я его когда в питомнике собачьем брал, там было много щенят, все пищат, суетятся, а он сел, смотрел на меня и улыбался, как будто знал, что за ним я и приехал. И шерсть у него была с оранжевым отливом, вот и стал Апельсином – оранжевый и веселый.
– Вчера было девять дней бабуле, – сказала Ника и расплакалась сильнее прежнего.
Она плакала долго, пока совсем не осталось ни слез, ни сил. Дедушка сидел рядом с ней на диване в гостиной, где повсюду стояли и висели фотографии Ники в разных возрастах, ее папы и мамы, он обнимал ее, вытирал горькие слезы внучки, давая ей возможность выплакаться у него на плече, ничего не говоря.
Вероника уснула там же, на диване, совсем обессилев от рыданий, а на следующий день уехала, толком не осмотрев дом и участок. Не до того ей было, она все что-то рассказывала дедушке и не могла наговориться с ним, и руку его отпустить не могла никак, держалась, как потерянный и счастливо найденный ребенок, боявшийся потеряться снова.
Она уехала, пообещав, что закончит дела и приедет к нему на сороковины бабули. Раньше никак не получалось. У нее накопилось много работы, которую Вероника запустила из-за смерти бабули, и в добавок надо было оформить кучу документов и поставить памятник на могилку Сонечке, о котором Ника уже договорилась. Ей хотелось сделать все-все дела, взять небольшой отпуск и пожить с дедушкой.
– Ты не спеши, – сказал на прощание дедушка, – разберись со всем, чтобы никаких незавершенных дел не осталось, и приезжай.
Но она не смогла приехать даже на сороковой день.
– Да! – сказал Стечкин. – «Санта-Барбара» отдыхает!
Они все, не перебивая, внимательно, даже несколько зачарованно слушали девушку. Ника рассказывала подробно, упустив только разговор о замужестве и некоторые личные моменты, касающиеся только их с бабулей.
– Ваша бабушка права, в нашей стране столько трагедий и поломанных судеб, что Мексике с ее сериалами и не снилось! – сказала Наталья.
– Вы так до него и не доехали, – вздохнула сочувствующе Дина.
– Я сегодня поеду, – успокоила ее и себя Ника.
– Да никуда мы вас не отпустим! – возмутилась Ната. – Ночь на дворе!
Действительно, пока Ника рассказывала, она и не заметила, что наступили сумерки и стало ощутимо прохладно. Все-таки апрель.
– Идемте в дом, холодно. Камин растопим, – предложила Ната.
– К вашему дедушке мы поедем завтра вместе. Думаю, он может что-то знать об этом «наследстве», – заявил Кнуров приказным тоном.
– Значит ли это, что вы беретесь за мое дело, Сергей Викторович? – ровным голосом спросила Ника.
– Да.
– И сколько это будет стоить? – придерживаясь того же нейтрального тона, выясняла она.
– А это зависит от того, как глубоко мы во все это вляпаемся и чего нам будет стоить из этого вылезти, – усмехнулся Кнуров.
– То есть точную сумму вы назвать не можете?
– Даже приблизительную. Сначала мне надо поговорить с вашим дедом, покопаться в архивах и хотя бы приблизительно понять, о чем идет речь и в каком направлении двигаться.
Ника кивнула, помолчала и поднялась из-за стола, предложив Наталье помощь в уборке.
– Да что вы, Вероника, не надо, мы сами прекрасно справимся! Идите в дом, погрейтесь.
Ника послушно пошла в дом. Ей было не до рассматривания архитектуры и интерьера, она так устала, что еле передвигала ноги. Найдя в большой, очень уютной и стильной гостиной с камином стоящее в дальнем углу кресло, девушка скинула туфли и, удобно устроившись на нем, подогнув под себя ноги, мгновенно уснула.
– А гостья-то спит, – заметил Антон, когда они с Натой зашли в комнату.
– Я пойду, постелю ей в угловой спальне.
– Давай, – чмокнул он жену в макушку.
Ракетка рассекала воздух, издавая свистящий звук. В удар по мячу он вкладывал всю силу своей злости, все ускоряя и ускоряя темп игры.
Замах – удар, замах – удар.
Как это могло случиться?! Как эта «овца» решилась сбежать? Почему он не предусмотрел такую возможность?!
Они просматривали всю ее квартиру, прослушивали телефон и каждый шорох в доме. Как она смогла выйти так, что они не услышали и не увидели?!
Прокол, это очень серьезный прокол!
Замах – удар, замах – удар.
Вот тебе и тихая сиротка одинокая! Черт, теперь придется начинать все сначала! Она единственная зацепка, единственная ниточка. Конечно, они могли сами «поговорить» со всеми подругами и знакомыми ее бабки, но это куча оперативного времени. Да и девчонке старухи скорее расскажут что-то, и главное, добровольно.
Нет, ну какова сука!
Как только он узнал про наследницу, она стала не жильцом на этом свете, но теперь сама подписала себе не самый безболезненный и простой смертный приговор.
«Кишки на кулак намотаю! Сам, лично!»
Замах – удар!
Гейм. Сет. Матч.
Он подошел к сетке пожать руку противнику.
– Ну, ты меня уделал сегодня, – протягивая руку для рукопожатия, сказал соперник.
– Настроение такое, – ответил он, пожимая протянутую руку.
Он бросил ракетку на скамью и, взяв полотенце, вытер пот с лица.
«Так! Девку надо найти как можно быстрее. Начать стоит с ее подруги, но осторожно, мягко, у нее крутой и, что самое поганое, любящий братец. Если с девчонкой что-то произойдет, он примется копать, и есть мизерный шанс, что может выйти на меня. Давать даже такой шанс я никому не намерен».
Что-то он упустил. Что-то важное.
Да не что-то, а целых два момента! Первое, недооценил, не просчитал характер девчонки, поторопился, думал, она полностью под контролем, уверен был, что ей некуда деваться!
Второе, куда она могла отправиться? Вот куда?! Это должно быть надежное место и надежные люди. Ведь ей надо не просто отсидеться, ей надо надолго залечь либо начать действовать.
«А вот это хреново, если она начнет самостоятельные поиски. Хотя пусть начнет, мы ее быстрее вычислим».
На трассе машин почти не было.
Раннее утро, встающее солнце, «ДДТ» из магнитофона и тяжелое молчание в машине, густое какое-то. Когда надо, Сергей Викторович Кнуров умел молчать так, что человек чувствовал себя заранее во всем виноватым. Но эта девушка себя виноватой не чувствовала. Они ехали уже сорок минут и не сказали друг другу за это время ни слова.
Вчера, когда, поднимаясь за Натой по лестнице на второй этаж, он нес ее на руках в спальню и чувствовал еле уловимый запах вишни, Кнуров сказал себе жесткое «нет».
«Нет, дорогуша, никакие твои зеленые и мудрые глаза, никакие летящие ладони с тонкими аристократическими пальчиками, никакие маленькие ступни, которые хочется подержать в руке, и темные пряди волос, и этот одуряющий вишневый запах ничего не изменят во мне и для меня».
Она спала глубоким, похожим на смерть сном, не издавая ни звука, не реагируя на то, что ее поднимают, несут, укладывают, переворачивают. Не отдавая себе отчета, Кнуров прислушивался, а дышит ли она вообще.
Сергей открыл окно и закурил. Чтобы заглушить едва уловимый запах вишни, даже не запах, а намек на аромат. Отвернувшись от водителя, Вероника смотрела в окно.
Ну конечно, молча!
Он вдруг почему-то вспомнил свою бывшую жену.
Она приехала к нему в госпиталь, где Кнуров лежал после перехода через зимние афганские горы. У него было огнестрельное ранение ноги, ножевое в спину, невероятным образом не задевшее почку, перелом руки, легкое обморожение конечностей, усугубленное стертостью оных о камни, и истощение всего организма. Жрать-то, извините, на третьи сутки было уже нечего, и свой паек он разделил между парнями в приказном порядке.
Сергей плохо соображал, что происходит вокруг, напичканный лекарствами, поэтому не сразу понял, что лицо жены, склонившейся над ним, реальность, а не миражный сон, в котором он почти постоянно пребывал.
– Сереженька, ты как? Мне сказали, тебе уже лучше.
– Привет, – ответил он, – как тебя сюда пустили?
– Я специально приехала.
«Зачем?» – не понял Кнуров.
Через две недели его отправят в Москву в госпиталь долечиваться. Не имело никакого смысла тащиться сюда, в Узбекистан, через всю страну.
Но она объяснила зачем. Очень четко и доходчиво.
Она очень торопилась развестись с ним и специально прилетела, чтобы муж подписал какие-то бумаги. Еще до конца не поняв, что происходит, не глядя, Кнуров поставил свою подпись.
