Текст книги "Двое на краю света"
Автор книги: Татьяна Алюшина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
И только спустя много лет я четко поняла! Королева не может изображать чужие жизни и страсти и целоваться с тем, с кем скажут, не может актерствовать, развлекая публику. И демонстрировать, как манекен, одежду, которую после купят богатые люди. Глория несколько раз выступала демонстратором одежды, но по особому приглашению и в роли известной личности, а те наряды, что она демонстрировала, ей с благодарностью подарил дизайнер. Но это случилось через много лет. Вот как она, будучи совсем девчонкой, это почувствовала и поняла, каким чутьем знала, что ей не нужно идти этим путем? Загадка!
Когда ей исполнилось шестнадцать лет, помимо штук двадцати молодых людей и дядек, влюбленных в нее и не дававших прохода, в Глорию безумно влюбился папин начальник. До потери разума! Наш папа тогда еще работал в некой организации, это только через два года, в девяносто восьмом, он стал сам себе хозяин и основал собственное архитектурное бюро. А тогда у них на работе проводили какое-то корпоративное мероприятие, а мы с сестрой зашли за отцом, там ее и увидел его начальник.
Что он только не предлагал отцу, чтобы тот отдал ему в жены Глорию!
На минуточку – мужик глухо женат, имеет трех взрослых детей и на тридцать лет старше Глории. Папа собирался ему морду лица бить и в милицию заявление писать, и неизвестно, до чего бы дошел разгоревшийся скандал, если бы не вмешалась сама Глория.
– Хорошо, – сказала она своим прекрасным певучим бархатистым голосом, – я выйду за вас замуж, но только когда мне исполнится восемнадцать лет. Вы можете эти два года ухаживать за мной, а я посмотрю, достойный ли вы жених для меня. Но никаких интимных отношений до свадьбы у нас с вами не будет. Я останусь девушкой.
Вы думаете, она ждала его положительного ответа или вела переговоры – ничего подобного! Она объявила свою королевскую волю и величественно покинула это собрание.
Она была королева и вела себя соответственно этому званию. Школу она закончила блестяще, но учиться дальше не собиралась. Зачем? У Глории обнаружились врожденные исключительные способности к языкам, она их и не учила, а складывалось такое впечатление, что вспоминала. Английский – единственный язык, который она номинально учила в школе, по сути, владея им уже классе в шестом. Этими способностями и решила ограничиться, не считая нужным получать диплом.
«Жених» же ее из кожи вон лез, доказывая Глории и ее семье, то бишь нам, свою пригодность на роль ее мужа. Сами понимаете, папе доставались лучшие заказы, и командировки за границу, и сотрудничество с европейцами, и гонорары неплохие. Глорию же он засыпал подарками тяжелой ценовой стоимости, водил ее на самые крутые театральные постановки и концерты, знакомил с известными людьми.
Сестрица моя принимала это как должное, где-то даже с некой королевской скукой. К телу своему божественному мужика не подпускала, руками трогать не давала и целовать не дозволяла – в строгости держала жениха-то. А он и бракоразводный процесс затеял, и строить шикарный загородный дом принялся для себя и новой молодой жены…
Но случилось два обстоятельства. Первое – папа взял с собой Глорию в деловую поездку во Францию, между прочим, с благословения «жениха», хотел показать ей страну. И там… на одной из встреч с коллегами-архитекторами Глорию увидел французский же граф, который был инвестором одного из представленных проектов и принимал участие в конференции.
Все! У графа произошел заклин в мозгах! Он влюбился в нее наглухо и безысходно!
Этот был красавец, не в пример российскому жениху! И еще…
Ну, во-первых, настоящий граф; во-вторых, богатый настоящий граф; в-третьих, молодой, неженатый настоящий граф, всего-то тридцати пяти годов! Ну и, в-четвертых, с великолепной фигурой спортсмена и горбоносой обаятельной внешностью! Плейбой, повеса, известный бонвиван, разбивший не одну сотню женских сердец, убежденный холостяк… и прочие сопутствующие характеристики.
Пал на одно колено, звал жениться!
Думаете, она тут же согласилась? Ошибаетесь. Вот чем никогда не страдала моя сестра, так это расчетливостью и поиском выгоды! Ни-ког-да!
В ней этого жлобства и жадного хабальства даже запахом не присутствовало!
Она настолько спокойно относилась к материальным ценностям, просто живя с глубоким внутренним убеждением и знанием, что они и сами к ней придут, что никогда, ни при каких обстоятельствах и жизненных ставках не искала выгоды. Выгода ее сама находила и так же безоглядно любила, как и все мужчины! Вот такой парадокс – то, за что не цепляешься, не жаждешь до остервенения, само плавно и ровно приходит в твою жизнь.
Графу она отказала, объяснив, что у нее в России уже есть жених.
Француз не был бы настоящим графом, сумевшим не только сохранить богатства своей семьи, но и преумножить их, если бы не умел добиваться поставленных целей. И мы стали принимать гостя заморского у нас в доме по нескольку раз в месяц. Маман блистала в различных амплуа – от безоглядно любящей матери до несчастной женщины, не испытавшей настоящей любви, – слава богу, француз русского языка не знал и репертуар просмотрел без синхронного перевода. Видимо, поэтому постоянно улыбался на ее реплики.
Глория слово свое держала, и шла активная подготовка к свадьбе – жених ее совсем уж с катушек съезжал от столь долгого ожидания и скорого воплощения в жизнь его мечты, что когда держал ее за руку, его заметно колотило мелкой дрожью.
А француз приезжал и ухаживал настойчиво и красиво, Глория к тому моменту уже и французским языком успела овладеть, чтобы общаться было удобней.
И тут бабахнул дефолт!
И наш жених попал! Да так, что пришлось ему фирму закрывать, стройку останавливать, продавать все, что можно. От переживаний его трахнул микроинфаркт, это в сорок восемь-то лет! И оказалось, что понадобился он только своей бывшей жене, которая и взялась его выхаживать и поднимать на ноги.
Глория его навестила, когда он лежал в больнице. Он плакал, понимая, что потерял возможность заполучить ее, и благородно разорвал помолвку и рыдал у нее на груди от такого несчастья.
Через месяц она вышла замуж за графа, стала мадам Дидье и уехала жить во Францию. Два года они провели, я думаю, счастливо. Граф счастливо, а Глория спокойно. Она оказалась в атмосфере, для которой была создана природой: замки, роскошь, приемы, дворцы, известные кутюрье, знаменитые люди, Канны, Монако, яхты, путешествия. Только она воспринимала это все очень спокойно, ничего эта элитарная жизнь не снесла у нее в голове – для Глории это была ну просто такая жизнь, нормальная.
Для нее нормальная.
Через два года она подала на развод. Филипп, ее муж, стал настойчиво требовать детей, к тому же заболел ревностью. Повод для этого у него имелся. Только давала его не Глория, а сходившие от нее с ума мужики.
Мало кто, а скорее только я, понимал, что Глория – это совершенно особая женщина, недосягаемая ни для кого, как королева. Она просто не может полностью душой и телом принадлежать какому-то мужчине, это невозможно, как достояние республики, как достояние всего человечества, как не может быть собственностью и принадлежать только мужу королева Великобритании, например. Как творческий человек, я видела, чувствовала и понимала, что она и есть это самое достояние человечества – лучшее его произведение живого искусства. Ну, вот Венера Милосская, или, скажем, Даная, или Мадонна Микеланджело принадлежат всему человечеству, хоть ты запри их у себя дома, они от этого лично твоими не станут!
Как только у Филиппа проявились первые приступы ревности, Глория тут же подала на развод. Объяснять не надо, на чьей стороне были судьи-мужчины? Кстати, при разводе она отказалась от всех материальных компенсаций и выплат, полагавшихся ей по законам Франции, – и уважение к ней Филиппа в денежном эквиваленте в результате оказалось на несколько порядков больше, чем присудили бы ему официально, – он сам, по собственной инициативе высылал ей средства и подарки.
Глория вернулась в Россию, к нам с мамой домой, и неожиданно стала добровольным помощником французского посла – так полуофициально называлось ее приятное времяпрепровождение. Просто буквально через неделю после ее возвращения позвонил французский посол и попросил госпожу Дидье присутствовать у них на приеме в честь национального праздника, как почетную гостью.
Вот с этого и началась ее социальная «работа» – светская дама. Для этого понадобился лишь один прием, и все! На следующий же день газеты и журналы пестрели статейками о королеве, русском бриллианте, который скрывал ото всех французский муж-граф!
Через три месяца она уже блистала в светском обществе, став законодательницей мод и самой главной гостьей на всех приемах и тусовках. Но Глория играла только по своим правилам, никакие самые крутые и богатые общества и их представители не могли навязать ей свои законы.
Она никогда не стремилась и не искала ни славы и известности, ни выгоды, прекрасно понимая и зная: они сами придут и еще гоняться за ней будут. Так и выходило. Мужчин она всегда выбирала сама, ни один мужчина не мог ее заставить быть с ним, если она этого не хотела, она не продавалась и не покупалась – никогда! И несколько раз отказывала очень-очень, ну очень богатым и властным дядечкам – ни их власть, ни их деньги, ни их возможности не являлись неоспоримыми аргументами, чтобы понравиться ей. От этого она становилась в их глазах вообще богиней!
Правда-правда! Один олигарх подарил ей шикарную квартиру в элитном доме в центре Москвы. На что она ему спокойно объяснила, что никакие его подарки не являются поводом для ее благосклонности к нему. Проще говоря – она не хочет и не будет иметь с ним близкие интимные отношения, хоть задарись тут!
Он уговорил ее принять этот дар в знак глубокого уважения к такой великой женщине, к тому же он уже и дарственную оформил.
И таких подарков было море!
Знаете, последнее время все чаще говорят, что мужик перевелся, обмельчал, а истории о разводах богатых мужчин, которые обирают своих бывших жен, уже воспринимаются как обыденность. Живя рядом с сестрой и наблюдая за ней, я часто задумывалась – может, это мы, женщины, измельчали? А? Не обижайтесь, но…
Вот как только в наших прекрасных головушках начинает щелкать жизненно-денежный или матримониальный расчет, мужики это считывают каким-то неведомым образом и ведут себя с нами соответственно.
Понимаете, да, конечно, моя сестра необыкновенная красавица и женщина – но сколько их, необыкновенных, сгинуло в России в модельных рядах, в стремлении к красивой жизни и в попытках продать свою красоту подороже? Тысячи! Вот как только ты объявила свою ценовую стоимость, хотя бы мысленно, про себя, – все! Цена твоя становится копейка! Ты товар!
Какая-то иная цена должна быть женщине, которую она сама себе знает. Иная!
Совсем другого рода.
Я не мужчина, мне трудно понять, как и какую душевность Глория им давала и что будила в них такого, что рядом с ней каждый мужчина становился королем и уважал себя, поднимаясь в собственных глазах, и все самое лучшее, благородное, истинно мужское проявлялось в нем рядом с ней, даже если это был известный всей стране скупердос и гаденыш – рядом с Глорией, даже в качестве просто друга, человек становился благородным джентльменом. Вот как она на них влияла.
Она не собиралась больше замуж и никогда ни намеком, ни даже дуновением на намек ни у кого ничего не просила! Сами давали!
Яркий пример. Я заканчивала школу, и у меня к этому моменту накопилась куча фотографий старой Москвы. Глории они очень нравились, она вообще всегда очень тонко чувствовала красоту и талант, кстати, именно она убедила меня и научила ценить свой дар и никогда не сметь его принижать. Ну так вот. На каком-то приеме якобы случайно к кружку беседующих, где находилась и она, подвели директора выставочного зала, который пригласил всех посетить скорую выставку молодых фотографов.
– О, это наверняка интересно, – произнесла Глория и уточнила свою мысль: – У меня есть одна знакомая девушка-фотограф, она делает потрясающие снимки. Наверняка она тоже участвует в вашей выставке, я приду обязательно посмотрю на ее работы, ну и остальных, разумеется.
– А как фамилия вашей знакомой? – с придыханием поинтересовался директор.
Надо ли объяснять, что уже через два часа после их тусни, в час ночи, мне позвонили и пригласили прямо немедленно, завтра с утра, приехать со своими работами…
Да, да, да! Я все знаю про то, что «талант сам пробьется». А он сам и пробивается, только очень часто ему надо совсем немножко помочь и подтолкнуть, чтобы он, скажем, пробился не в пятьдесят лет, а чуть раньше, хорошо бы в самом начале, еще в молодости, чтобы у тебя руки не опустились.
Вы думаете, что мне там, на той выставке, призы вручали идиоты? Уверяю вас, нет – работы оценивали люди, на тусовки и мероприятия светские не ходящие, а настоящие профессионалы, художники. И потом, уверяю вас – один раз что-то там выиграть и завоевать можно по блату и за деньги.
Ну и все!
А дальше ты никому не впаришь бездарную шнягу ни за какие рекламные раскрутки и большие знакомства. Люди не дураки, как бы нас ни пытались в этом уверить господа из элиты нашей страны, и если человека не цепляет какое-то волшебство в произведениях, то фиг он это покупать и смотреть станет.
Снова отвлеклась. Просто мне сложно рассказывать про Глорию.
Точно так же она поступила с раскруткой меня как профессионального фотографа. Она не снималась ни в одном известном агентстве, хотя вы можете себе представить, какое количество предложений сыпалось на нее. Но Глория решила, как всегда, все по-своему. Она уговорила меня сделать серию ее больших портретов на разные темы. Когда я увидела в экране камеры первый раз ее лицо, я была потрясена – камера ее не просто любила, камера ее боготворила – это волшебство какое-то!
Я совершенно пропала в этой работе! Утонула! Поверьте, это как божье чудо – найти такую модель, огромному числу фотографов такое счастье не выпадает никогда!
Я сделала эротическую серию, где Глория была одета практически от шеи до щиколоток, но в тончайшие шелка пастельных тонов, струившиеся по ее телу настолько соблазнительно, что это усиливало эффект сексуальности в несколько раз. К тому же мы решили сделать это все в декорациях девятнадцатого века, так шедшего ее красоте.
Честно скажу – офигенно вышло! Просто класс!
Вторая серия была в стиле Греты Гарбо – двадцатые-тридцатые годы прошлого столетия – и тоже в точку! Первоклассно получилось! А третья, на теме которой настояла я, нечто мистическое, всякие друидские дела, – и тоже прямое попадание!
Глория просто развесила некоторые из этих работ у себя в квартире. И уже через три дня мой телефон буквально раскалился от разного рода предложений – от гламурных журналов с просьбами стать их штатным сотрудником и мольбами продать эти работы до уговоров очень известных медийных господ сделать их портреты за такие деньги, которые мне и назвать было страшно! И еще более настойчивые звонки и просьбы раздавались от мужчин разного уровня властности и богатства с просьбой продать портреты Глории.
Здесь уж я предоставила решать ей самой, кому и что я могу продавать. Она никому не говорила, что я ее сестра, чтобы не мешать мне делать карьеру фотографа, считая, что факт нашего родства может негативно сказаться – а вот станут судачить, что ко мне обращаются только потому, что я сестра Глории.
И в данный момент я весьма востребованный фотограф для нашей элиты. Портреты в моем исполнении стоят очень, ну очень дорого, а как иначе? У королевы может быть только самое лучшее, в том числе и личный фотограф. Вот так!
Я ее слушала и делала так, как она считала правильнее. Я ей доверяла абсолютно и безоговорочно еще с того времени, когда маленькая пугалась чего-то во сне и бежала спасаться от всех ужасов и монстров к ней под одеяло. А она гладила меня, укачивала и напевала песенки в ухо, и мне становилось тепло-тепло, и совсем не страшно, и уютно…
Она никогда не делала эдаких красивых жестов – не дарила дорогущих подарков, не кидала барским жестом пачки денег, даже если в них была нужда. Но она помогала мне в жизни так тонко, так красиво, что я вроде как сама умудрялась разрешить любую, даже очень трудную проблему, и когда приходила необходимость в деньгах, вдруг неожиданно с ее помощью поступал какой-нибудь масштабный заказ.
Она дарила мне одежду известных марок, потому что знала, что сама я в магазин дойду, только когда совсем уж нечего носить будет. Она устраивала нам шикарные поездки по Европе, чтобы я могла поснимать красивые места. Она сбегала со своих тусовок, приходила ко мне домой, и мы шептались полночи, смеялись, как в детстве. Я могла позвонить ей в любое время суток и поканючить, что соскучилась или что мне надо посоветоваться, – и она приезжала хоть из Монако, хоть с президентского приема.
Все мальчики и парни, которые были у меня, всегда, увидев ее впервые, тут же бросали меня и, как загипнотизированные, увивались вокруг Глории, даже моя первая и единственная большая любовь – аспирант нашего института, за которого я думала, что выйду замуж. Я думала, и он так думал, но, попав в наш дом на мой день рождения и увидев Глорию, он тут же сделал предложение ей. Мама смеялась, папа ужасно расстроился, а мы с Глорией закрылись в моей комнате и хохотали до слез.
– Вот и хорошо, что они на меня переключаются, – говорила мне Глория всегда, еще с моего подросткового возраста. – Нам же не нужен дурной и глупый, нам нужен тот, кто тебя любить будет. А такой на других женщин не поведется, восхитится, смотреть станет, любоваться – это же хорошо и правильно, но нужна ему будешь только ты.
Я никогда ее не ревновала ни к ее красоте, ни к этим сбегавшим женихам, ни к ее шикарной жизни и мужчинам. Я много чего понимала про нее.
Никогда она не рассказывала про мужчин, с которыми жила или встречалась в тот или иной момент – что-то болтала желтая пресса и телевидение, что-то гламурные издания, большей частью вранье. Мы никогда не обсуждали эту тему и ни о чем не договаривались, так сложилось по нашему обоюдному пониманию, что это личное дело ее и тех мужчин, и я никогда и не проявляла излишнего любопытства.
Однажды она пришла ко мне в студию без звонка и предупреждения. Работать тут же стало невозможно, моя клиентка вся извелась, принялась болтать с Глорией, и я объявила сеанс законченным.
– Что-то случилось? – спросила я, когда мы наконец остались одни.
– Случилось, – улыбнулась она мне, обняла одной рукой и тут же успокоила: – Не пугайся, ничего страшного. Хочу с тобой посоветоваться.
Мы сели в моем маленьком кабинете на диван у журнального столика, я сделала нам чай, выставила на стол ее любимые сухофрукты, других сладостей она не ела. Конечно, можно было бы пойти в кафе, но результат нам обеим давно известен – посидеть и поговорить спокойно не дадут: тут же начнут мужчины к ней приставать с просьбой познакомиться и совать свои визитки.
– Павлуша, – без долгих прелюдий начала она, – я беременна, и я совершенно не знаю, что с этим делать. Я даже как-то растерялась первый раз в жизни, представляешь?
Нет. Не представляю. С двенадцати лет она точно знала, что, как и когда надо делать.
– Ты же знаешь, что я не хочу и не собираюсь выходить замуж, создавать семью, и я никогда не думала, что буду иметь детей, – несколько растерянно перечисляла она свои сомнения. – Я не хочу и не представляю себя в роли матери.
– Но ты с этой ролью прекрасно справлялась, лучше всех, – возразила я ей, – ты для меня была больше мамой, чем сестрой.
– Это не совсем одно и то же, Павлуш, – улыбнулась она своей прекрасной, всегда мудрой и загадочной улыбкой. – Ребенка надо выносить, родить, кормить грудью и заботиться о нем постоянно, всю жизнь, а я этого не делала, и если честно, то и не хочу делать. Я это поняла, когда Филипп стал настаивать на детях. Может, я просто еще не созрела, не доросла до материнства?
– Глория, – упрашивала я, сложив молитвенно ладони и прижав их к груди. – Давай родим этого ребеночка! Ты представляешь, какой он красивый родится и умный? Я тебе во всем помогу! Хочешь, я декретный отпуск возьму сама у себя и буду заниматься только тобой и ребенком?
– Я не знаю, Павла, – серьезно ответила она.
– А кто его отец? – наконец задала я самый логичный и правильный вопрос.
И тут она улыбнулась так… как улыбаются теплым приятным воспоминаниям, которые много чего значат для человека, – посмотрела задумчиво куда-то выше моей головы и улыбнулась.
– Он настоящий мужчина, – перевела она на меня взгляд, продолжая улыбаться, – хороший человек, очень яркая, неординарная личность, большой умница.
– И красавец, – подсказала я характеристику.
– Ну, не уверена, – усмехнулась Глория. – У него очень мужская харизматичная внешность, но красавцем его не назовешь. Особенно в том сиропном смысле, в котором сейчас рассматривают мужскую красоту.
– Умный, приличный, хороший мужчина, – подытожила я перечень характеристик будущего отца. – Значит, ребенок точно удастся красивым и умным. Ты собираешься сообщить этому папе?
– Нет, – усмехнулась Глория. – Он действительно уникальный мужчина и единственный, кто расстался со мной по своей инициативе.
– Что-о-о?! – спросила совершенно обескураженно я. – Да ладно, этого просто не может быть! Не в этой жизни и не с тобой!
– И тем не менее это так, – улыбнулась радостно Глория. – После чего, кстати, я стала уважать его еще больше.
– И почему он это сделал? Семья, дети? – принялась торопливо выпытывать я.
– Ничего подобного, – рассмеялась сестрица. – Он совершенно свободен от иных обязательств. Ни жены, ни детей, ни даже любовницы постоянной.
– Тогда я не понимаю, – растерялась окончательно я.
И она рассказала мне.
Глория вместе с мужчиной, которому делала дружеское одолжение, несколько месяцев выходила в свет, давая пищу для версий и сплетен всему бомонду, на самом деле помогала ему таким образом пройти непростой развод – ну, я в эти подробности влезать не буду. Просто она к нему хорошо относится, поэтому и позволила ему сопроводить себя на несколько мероприятий. А так как он чиновник федерального уровня, то должен был присутствовать на научном международном консилиуме в Питере, куда и попросил Глорию поехать вместе с ним.
И там, на этой конференции, Глория услышала выступление Павла Андреевича Краснина…
После она сама подошла к нему!!! Фанфары!! Моя сестра никогда сама не подходила ни к одному мужчине и никогда первой не проявляла своего интереса к ним!!
Она ему так прямым текстом и объявила и попросила показать ей город – она бывала несколько раз в Санкт-Петербурге, но полюбоваться его архитектурой ей не удавалось. Ясный пень, что мужчина со всей готовностью согласился!
Они бродили, бродили, сидели в кафе, и снова гуляли, и добродились до квартиры Краснина, где и осели на двое суток. Он ухаживал за ней – сам готовил, причем очень вкусно готовил, как уверяет Глория, сам накрывал на стол и сам убирал, сбегал за букетом и горячими булочками, пока она спала, и рассказывал все, о чем она просила, завораживая ее своим голосом. А утром третьего дня, накормив Глорию вкусным завтраком, он, грустно улыбнувшись, сказал:
– Мы, наверное, больше никогда не увидимся.
– Почему? – возразила Глория. – Я могу пожить и в Питере, тем более я не осмотрела и десяти процентов всех его достопримечательностей.
– Конечно, но только не со мной, – погладил он ее по руке.
– Ты сейчас даешь мне от ворот поворот? – сильно удивилась Глория.
– Это невозможно, и ты прекрасно это знаешь, – усмехнулся Краснин. – Ты настолько великолепна, что можно ослепнуть от твоей красоты, прикоснуться к тебе и умереть счастливым.
– Другим мужчинам, но не тебе, я правильно поняла? – рассмеялась она.
– Не совсем. Я не подхожу тебе никакой гранью своей жизни. И мы оба это понимаем. Моей зарплаты хватит только на одну пару твоих туфель. Ты с другой галактики жизни, недосягаемой для меня. И не потому, что у меня нет такой возможности – есть, и это ты понимаешь. При желании я мог бы поменять страну, и получать весьма серьезные деньги, и читать публичные лекции, и получать огромные деньги, и при этом легко войти в тот элитный круг, в котором ты живешь.
Он взял двумя руками ее ладонь, поцеловал, погладил и посмотрел ей прямо в глаза:
– Ты королева и самая прекрасная женщина в мире. И ради тебя можно было бы все это сделать с великой радостью. Но королеве надо служить, а у меня не получится служить женщине, я уже продан и предан с потрохами науке. – Он грустно улыбнулся, перевернул, еле касаясь, поцеловал ладошку Глории и снова посмотрел ей в глаза. – Я уже служу науке и самой великой «женщине» – Арктике. Я могу только любить женщину, могу разделить с ней жизнь пополам, стать не просто любовником, но по-настоящему близким другом, но на равных и в чем-то авторитетом, как мужчина. Для меня возможен только такой вариант отношений.
– Понимаю. У тебя была такая женщина? – спросила Глория, очарованная такой его откровенностью.
– Нет, – покачал он головой. – Я был женат, но мы так и не стали близкими людьми друг для друга.
– Значит, эта женщина еще будет, – наклонилась и поцеловала его в лоб Глория.
– Вряд ли, – обнял ее Краснин, благодаря за понимание.
Они проговорили еще около часа, а потом он проводил ее в аэропорт.
– Я чувствовала какое-то недомогание в последнее время, обратилась к врачу и вчера узнала, что беременна. От Краснина. Других мужчин у меня не было уже больше полугода. И знаешь, я второй день думаю, что если и рожать от кого, то только от такого мужчины. Он очень талантливый, бесконечно одаренный и умный, он очень мужчина и какой-то правильный.
– Глория, умоляю тебя, давай родим! – уговаривала я.
– Только при нескольких условиях! – вздохнув, решительно заявила она. – Ты выносишь эту беременность вместе со мной, одна я не справлюсь. И этого ребенка я рожу для тебя, я не смогу стать нормальной матерью, я хочу и буду жить своей привычной жизнью, ребенок туда не вписывается, ты же понимаешь. Зато ты хоть пятерых родишь, всегда останешься такой же девчонкой молодой, заводной оптимисткой, энергичной и при этом великолепной мамой.
Она всегда меня хвалила! И всегда рассказывала мне, какая я неординарная, прекрасная, умная и так далее. Я не очень-то ей верила, но зато никогда в жизни не комплексовала ни по одному поводу. Каким-то непонятным образом Глория навсегда излечила меня от всяких комплексов.
Мы выносили эту беременность!
К пяти месяцам я переехала к ней и каждый день выгуливала их с ребенком по паркам, кормила правильной едой и читала книжки вслух.
Я прочла тонны книжек! И русскую классику, и английскую, и детские сказки, и стихи – я читала, и читала, и читала с выражением, часами! Ходила за ней по квартире и читала, лежала рядом на кровати и читала, мы готовили на кухне вдвоем, я клала книжку рядом с собой и опять читала!
Она хотела постоянно слышать мой голос.
– Мы с ребенком, когда тебя слышим, чувствуем себя уверенно и спокойно, – объясняла миллион раз она, когда я переставала читать.
Еще я ставила классическую музыку, и мы полулежали, развалившись, на диване, обнявшись, и часами ее слушали. Вынашивали нашего ребенка.
Для великосветской тусовки была выдвинута версия временного исчезновения Глории из ее рядов – якобы она с одним известным мужчиной уехала в Тибет, проходить обучение у буддийских монахов. Клево? Я придумала!
– А что, наш бомонд обожает сюжет позакрученней, чем неправдоподобней ложь, тем скорее в нее верят. Вернешься героиней, напустишь на себя загадочности, станешь еще популярней, хотя такой степени популярности уже не существует.
Нам хорошо было тогда вдвоем. Мы много разговаривали, смеялись, гуляли, маскируясь под простых горожанок, чтобы Глорию не узнали папарацци.
А когда пришел срок, то не знаю, кто из нас рожал!
Ну, во-первых, я присутствовала во время родов – это само собой! Во-вторых, Глория потребовала, и ей сделали обезболивающие уколы, а в-третьих, в какой-то момент у меня начались такие приступы боли, что я стоять не могла, и меня уложили на кушетку тут же в родовой, а врач сказал, что это психосоматические боли и такое иногда случается с близкими родственниками. Короче, когда она рожала, то кричали мы с ней дуэтом.
Это вообще что-то! Я и представить не могла, что такое возможно!
Но стоило ей родить, как у меня тут же все прошло!
Мальчик появился на свет абсолютно здоровый, крепкий, покричал совсем немножко и успокоился сразу, как только его уложили Глории на грудь.
Назвали Архипом, по святцам, Глория настояла, чтобы ангел-хранитель у него сильный был, и крестили его в нашей любимой церкви. Покормила она его месяц, а потом я, вернувшись в нашу с мамой квартиру, в нашем же доме нашла ему кормилицу. Сама себе устроила декретный отпуск и засела с ребенком дома. А Глория через полтора месяца уже выходила в свет, посмеиваясь, напускала тумана и загадочности, когда ее спрашивали про Тибет.
Архипа оформили как сына Глории, но фамилию ему она дала нашу девичью – Шротт, по нескольким соображениям, отцом честно записали Краснина. И тут же адвокат Глории оформил наше с ней совместное опекунство над Архипом.
Через три дня после того, как мы шумно и весело отметили годик Архипке, мне позвонили и попросили срочно приехать в Склифосовский.
Глория и один известный политик выходили из машины, окруженные его охранниками, и в этот момент по ним начали стрелять откуда-то из противоположного здания. Политика и одного охранника убили сразу, второго охранника ранили, а в Глорию попала шальная пуля и застряла в сердце.
– Оперировать нельзя, – сказал мне врач, перехвативший меня в холле, куда я влетела, громко выкрикивая ее фамилию. – Пуля встала так, что сама частично перекрыла поврежденную артерию, словно закупорила. Если начать операцию и извлечь пулю, она сразу же умрет…
– А если не извлекать? – похолодев от уже пришедшего понимания, шепотом спросила я.
– Если не извлекать, то пульсация крови ее вытолкнет сама, и исход тот же, или образуется тромб, и тоже…
– Делайте что-нибудь!! – проорала я, ухватила его за грудки и начала трясти. – Спасайте ее, вашу мать!! Вы же врачи!!
– Павла, это невозможно, – сильно прижал он меня к своей груди. – Невозможно!
– Значит, надо отвезти ее в Германию, в Израиль, скажите куда, где это сделают?!
– Нигде, – прижимал он меня к себе. – Нигде не сделают! То, что она еще жива, вообще чудо!
– Тогда совершите чудо!! – потребовала я, высвобождаясь из его рук.
– Я не могу, – сказал он и… заплакал.
