Текст книги "Знахарь-2 или профессор Вильчур"
Автор книги: Тадеуш Доленга-Мостович
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Поспеши, – сказал Василь, – потому что лучше всего ставить их на закате солнца.
– Хорошо, хорошо, – откликнулась она уже из сеней. – Подожди минутку.
– Я пойду к лодке, вылью воду.
Ему хотелось выиграть еще немного времени, и он пошел в направлении пруда. Лодка чуть-чуть протекала, и нужно было ковшом вылить со дна воду, потом сдвинуть лодку с берега, уложив на носу крючки с приманкой так, чтобы стоянки и лески не переплелись. Пока он справился со всем этим, подошла Донка. В розовом ситцевом платьице в красных цветочках, сильно затянутом поясом, с белым воротничком, плотно обхватывающим шею, она была так обворожительна, что Василь просто боялся на нее смотреть.
– Все у меня перемешается в голове, – думал он, – и ничего толком я не смогу сказать ей.
Лодка легко соскользнула по песку, и весла погрузились в воду. Над лесом висел большой красный набухший шар солнца, касаясь краем самых высоких крон деревьев. На слегка волнистой поверхности пруда дорога к солнцу обозначалась пурпурными брызгами на фоне бледно-зеленого отражения неба.
– Должна клевать, – сказал Василь после третьего или четвертого погружения весел.
– Что ты говоришь? – спросила выведенная из задумчивости Донка.
– Я говорю, что будет хороший клев: время такое. В прошлом году я поймал щуку на метр.
– А их много здесь?
– Конечно, немало. Рыбы много, и щук много.
Разговор прервался. Василь лихорадочно искал в голове тему и, наконец, сказал:
– У Шимона в Козятках сегодня корова пала. Хорошая была корова. И пала.
– А почему? – безразличным тоном спросила Донка.
– Кто это может знать. Наверное, съела что-то.
Снова воцарилось молчание. На этот раз, однако, Василю ничего не пришло в голову, и он стал напевать себе под нос какую-то песенку. Так они приплыли к противоположному берегу. Корни ольховых деревьев переплетенными шнурами погружались здесь в воду. Берег был обрывистым, и почти сразу пруд становился глубоким. Василь ловко цеплял к длинному шнуру крючки и осторожно погружал их в воду. Конец шнура привязал толстым узлом к мощному корню, и работа была закончена. Он вытер руки, огляделся вокруг и предложил:
– А может, мы посидим здесь на берегу? Такая хорошая погода, и пахнут цветы…
– Посидим, – согласилась она весело. – Может быть, увидим, как будет клевать рыба.
Они привязали лодку и вышли на берег. Среди деревьев росла густая высокая трава. На эту сторону не выгоняли ни коров, ни свиней, ни коней на ночлег. Они сели рядом. Василь только начал думать над тем, с чего ему начать, как Донка спросила:
– А твой отец еще не вернулся? Куда это он ездит?
Василь ухватился за представленную возможность как за спасение.
– Вот именно, – сказал он, – и я не знаю, куда он ездит. Никому не говорит. До вчерашнего дня я даже боялся.
Донка удивленно спросила:
– Боялся? Чего?
– А, так… Не знал, зачем он ездит, вот и приходили разные мысли в голову.
– А сейчас знаешь зачем?
– И сейчас не знаю, но знаю, что не из-за меня.
– Как это? А почему он должен был ездить из-за тебя?
Василь раздвинутыми пальцами расчесывал траву, всматриваясь в нее с таким вниманием, точно он выполнял какое-то очень серьезное и важное задание.
– Видишь, Донка, у меня уже такой возраст… Отец как-то говорил, что жениться мне пора. Так вот, когда начал он ездить по окрестностям… я думал, может, он жену мне ищет. Ездит везде, чтобы невестку себе найти.
Донка рассмеялась.
– Как это?.. Искать? На дороге встретит какую-нибудь и смотрит, подойдет ли она для тебя или нет?… Это комедия.
– И совсем нет, – вступился за отца Василь. – Он же знает всяких людей, знает, у кого есть дочка, и ему нужно посмотреть ее дома: красивая ли, хозяйственная ли, здоровая ли и что вокруг нее. Он заезжает как бы случайно, поговорить, и смотрит. Все так делают, такой обычай на свете.
Донку это развеселило. Глаза ее искрились, она улыбалась.
– Ну и как? – спросила она, кокетливо наклоняя голову. – Высмотрел что-нибудь для тебя?
– Не высмотрел, потому что не обо мне тут речь. У него какие-то свои дела были.
– Так поэтому ты, бедный, так озабочен, – хохотала Донка, которую не покидало хорошее настроение.
Василь хмуро ответил:
– А тебе, Донка, в голове только одно: смеяться надо мной.
– Я вовсе над тобой не смеюсь, – она мгновенно стала серьезной. – Просто мне весело.
– Так зачем говоришь, что я озабочен? Ты же знаешь, что я рад этому.
– Я не знаю, что ты радуешься. Откуда я знаю? Сидишь грустный, на траву смотришь, так откуда мне знать, что ты радуешься?
Василь несколько раз кашлянул и искоса посмотрел на нее.
– Я рад, что мои опасения прошли. Я ведь боялся, что отец выберет для меня девушку не по сердцу. Подумай сама: если бы тебя заставили выйти замуж за такого, который тебе не нравится.
Донка слегка пожала плечами.
– А, кому я нужна, и нет у меня в голове таких мыслей.
Василь снова нахмурился.
– Потому что, наверное, в городе оставила того, кто тебе нравится?
– Никого я там не оставила.
– Никого? – спросил он недоверчиво. – А может, и никого, потому что тебе тот районный писарь так понравился, пан Латосик… Конечно, галстук зеленый носит, одеколоном от него пахнет…
Донка прыснула, как котенок.
– Ну, так и что, если пахнет? Будто я одеколона не нюхала?
– Но все-таки шелковую косыночку надела.
– А что, разве нельзя мне косыночку надеть?
– Конечно, можно. Почему нет? Главное тогда, когда есть для кого.
– Каждый гость – это гость, а этот писарь так даже косоглазый.
– Косоглазый не косоглазый, – заметил Василь, – но все за ним бегают.
– Может, все, только не я. Ну что ты, Василь, к нему прицепился? А если бы даже он мне и нравился, так тебе же это безразлично, я думаю.
Василь долго ковырял землю, прежде чем ответил.
– Если бы было безразлично, то я бы ничего не говорил. Наверное, не безразлично.
– Не понимаю, какая тебе разница, – с невинным выражением лица ответила Донка.
– Значит, есть разница.
– А почему?
Василь опустил голову и угрюмо ответил:
– Потому что ты, Донка, мне очень нравишься.
– Я? – спросила она с неподдельным удивлением.
– Именно ты, – буркнул Василь.
– Боже правый, что тебе может во мне нравиться?
– Не знаю что… Откуда я могу знать. Все мне нравится.
– Смеешься надо мной? – непринужденно рассмеялась она.
Василь покраснел.
– Какие там шутки, – ответил он почти злобно, – когда я хочу на тебе жениться? Женитьба – это никакие не шутки.
– Ты на мне? – произнесла она почти шепотом. – Не могу поверить.
Василь нетерпеливо махнул рукой.
– Вот такие разговоры с бабами. Говорю ей четко, так она не хочет верить. Отец прав: с бабами труднее всего. Если бы мужику сказал: хочу на тебе жениться, тот бы дал человеческий ответ – да или нет.
Донка громко и заразительно смеялась.
– Ой, Василь, с мужиком бы поженился. Что ты говоришь?
Она прямо покатывалась со смеху. Обняв свои колени и спрятав между ними лицо, она беспрерывно смеялась, но, даже замолчав, не подняла головы.
Василь спросил:
– Ну, так что будет с нами?
Ответа не последовало, и он повторил вопрос:
– Донка, так как же?..
Она продолжала молчать. В сердце его прокралась горечь, и он заговорил, обращаясь как бы сам к себе:
– Я понимаю, что я не по вкусу тебе… Простой я парень, а ты образованная панна. И из города… Конечно, в городе интереснее жить. Кто хоть раз городской жизни попробует, тому деревня уже не по вкусу… Хотя вот профессору, например, наоборот, а он не лишь бы кто… Человек умный, бывалый… Но с тобой другое дело, потому что ты не одного лучше меня найдешь. Насильно мил не будешь… Я знал это, я знал, что ты не захочешь меня…
Голос его задрожал, и умолк, а спустя минуту он добавил безропотно:
– Но все-таки подумал, что спросить не грех…
Опять наступило молчание. Над прудом раздались первые лягушечьи трели. Солнце уже спряталось, с лугов потянуло свежестью. Донка встала и тихо сказала:
– Поздно уже. Пора домой.
После минутной радости, родившейся в ней, когда она услышала признание Василя, ее вдруг охватила грусть. Она поняла, что парень, который ей так нравился, никогда не станет ее мужем. Она пришла в ужас при мысли, что старый Прокоп, узнав обо всем, назовет ее неблагодарной. Приютил ее под своей крышей, а она отплатила ему тем, что вскружила голову его сыну. И действительно, она не скрывала от себя того, что с самого начала старалась понравиться Василю. Но родители его могут подумать, что она это делала для того, чтобы поймать богатого мужа. Возможно, это и правда, что говорил Василь, будто отец не хочет вмешиваться в выбор невестки, но он никогда не согласится с тем, чтобы ею стала несчастная сирота, бедная родственница, которая ест чужой хлеб.
Она медленно спускалась к лодке. Уже подойдя к ней, Донка обернулась и увидела за собой Василя. Он был бледен и такой грустный, каким она его еще никогда не видела.
В неожиданном для самой себя порыве она вдруг обвила его шею руками и прижалась губами к его губам. Она чувствовала, как его руки все сильнее обнимают ее, поднимают ее так, что она пальцами ног едва касается земли.
Внезапный всплеск воды заставил их очнуться. Ближайший поплавок раз за разом погружался в воду, взбаламученную хаотичными движениями рыбы, которая попалась на крючок.
– Должно быть, какая-то большая штука, – сказал Василь, но даже не двинулся с места и не разжал объятий.
– Отпусти же, – тихо произнесла Донка.
В ответ он только прижал ее сильнее, говоря:
– Вот видишь, какая ты… А я уже думал, что не любишь меня. И так тяжело мне на сердце стало…
– Я люблю тебя, Василь, очень люблю, но что нам от этого?
Он засмеялся.
– Что нам от этого?! А что должно быть? Поженимся, ты станешь моей женой, и так нам будет хорошо, как никому на целом свете.
Она грустно покачала головой.
– Нет, Василь. Я не могу стать твоей женой: твой отец никогда с этим не согласится.
– Не согласится? Почему?.. Он же сам сказал, что это мое дело. Сам он профессору так сказал. Почему же сейчас должен не согласиться?
– Потому что я бедная.
– Ну, так что? – уже менее уверенно сказал Василь. – Того, что у меня есть, нам на двоих хватит…
– Да, но твои родители захотят для тебя жену с приданым…
– А я не хочу никакой другой, – горячо заявил он. – Или ты, или никто другой. Я уже взрослый, а не недоросток какой-то и имею право сам выбрать себе жену, какую захочу. Вот и все. А если отцу не понравится, так у него ласки просить не буду Я здоровый, сильный, на хлеб сам заработаю. Свет большой.
– Что ты говоришь, Василь, – вздохнула Донка. – Ты же сам знаешь, что против воли отца не пойдешь.
Василь засопел. Действительно, его отношение к отцу основывалось на безусловном повиновении, и, хотя в горячем порыве ему могла прийти в голову мысль о том, чтобы ослушаться отца, он знал, что не сумеет, что если бы дошло до этого, все равно подчинился бы воле отца.
– Так или иначе, – сказал Василь, – прежде всего нужно спросить отца. В голове не умещается, чтобы профессору он говорил, что это мое дело, а мне запрещал выбрать невесту по сердцу.
– Потому что ему и в голову не придет, что ты можешь выбрать себе такую бедную, как я. И лучше ты его об этом не спрашивай.
– Почему я не должен спрашивать?
– А что же мне, несчастной, тогда делать? Твой отец выгонит меня из дому, назовет неблагодарной, скажет, что я ему так отплатила за его доброту. Нет, Василь, лучше не спрашивать.
Домой они возвращались грустные. Медленно и в глубоком молчании Василь работал веслами. Ни на миг он не мог согласиться с советом Донки. Конечно, сообщение отцу о намерениях по отношению к Донке могло вызвать его гнев, и этот гнев мог обернуться как раз против Донки. На такой шаг Василь не мог пойти. Значит, нужно было найти такой способ разрешения этого вопроса, чтобы Донке ничто не угрожало. А способ был только один: выяснить мнение отца, прежде чем ему говорить что-нибудь конкретное. Здесь, разумеется, Василь не мог рассчитывать на собственные силы и решил снова обратиться за помощью к профессору.
Закрепляя на берегу лодку, он сказал Донке:
– Вот увидишь, все будет хорошо. Самое главное, что уже знаю, что я тебе нравлюсь.
– Как никто другой, – прошептала она едва слышно.
Он снова хотел обнять ее, но как раз в это время на мостике показался рыжий Виталис.
– Пойдешь, Донка, со мной после ужина в Радолишки? – спросил Василь. – Сегодня суббота, кино показывают.
– Лучше не пойдем, – ответила она после минутного колебания, но он настаивал до тех пор, пока она не согласилась.
Глава 10
Это воскресенье было не похоже на другие. Прокоп раньше обычного вернулся с богослужения. Из дома поспешно выносились все лавки, табуретки, стулья и расставлялись в тени под деревьями. Не прошло и часа, как во дворе все гудело от телег и бричек. Большинство приезжих были уже немолодые, солидные хозяева из ближайших окрестностей. Однако немало было и таких, которые приехали из деревень за двадцать и даже за тридцать километров. Сход предполагался недолгим, так как коней не выпрягали. Бабы остались на возах, а мужики отправились под деревья и там расселись.
Сход открыл пан Валенты Шуба, самый старший из присутствующих и самый уважаемый хозяин из Рачковиц.
– Собрались мы все здесь для того, – сказал он, – чтобы обсудить полезное и нужное всем нам дело, по мнению Прокопа Мельника, на пользу людям и во славу Бога. Всем вам известно, о чем я говорю. И хоть мы люди не богатые и самим нам не справиться с такой стройкой, но мы верим, что как только она начнется, к нам присоединятся многие, чтобы помочь кто своей работой, кто материалом, а кто деньгами. Только глупый человек не поймет, что все это делается для нашей пользы, для нашей и всей округи. И мы должны выразить благодарность профессору. Для нас это большая честь, что он вернулся в наши края, хотя мог сидеть в далеком городе.
– Конечно, конечно! – раздались многочисленные голоса.
Шуба продолжал:
– В таком случае и ему будет приятно, и себе полезное сделаем. На что-то большое нас не хватит, а вот избу из четырех комнат, гонтом покрытую, поставить сможем. Наш хозяин Прокоп Мельник согласился отписать под дом десятину земли, громада из Рудишек обещала дерево. А сейчас мы должны решить, кто возьмется за перевозку, кто будет класть фундамент, выполнять плотницкие и другие работы. О кирпиче на печи и трубы и о стекле для окон не думайте: это мы с шурином Зубарем берем на себя.
Шуба закончил, и наступило такое долгое молчание, что могло показаться, будто предложенный проект не поддерживают. Однако это было не так. Просто местные люди не любили поспешности, не любили выскакивать вперед. Здесь прежде всего ценилась выдержка.
Первым отозвался бородатый силач Иван Балабун, старообрядец из Нескупы, не только хороший земледелец, но и известный во всей округе столяр. От своего имени и от имени своих братьев он пообещал выполнить все столярные работы, а на него можно было положиться. Затем пан Юзеф Петрунис из Бервинт от имени своей громады (он был солтысом в деревне) заверил, что привезет гонт и накроет крышу. Люди из Вицкун, специалисты по плотницкому делу, заявили, что поставят сруб. Итак, одно за другим сыпались заявления, а Прокоп Мельник все подробно записывал на большом листе бумаги. Потом присутствующие один за другим поставили внизу свои подписи. Собственно, подписей было немного. Из нескольких десятков собравшихся лишь единицы были грамотными. Остальные вместо фамилий поставили по три крестика. Это, однако, никак не снижало ответственности обязательства: во-первых, оно долго обдумывалось, а во-вторых, бралось по собственному желанию и доброй воле.
Затем все вместе отправились к пристройке, а Прокоп вошел внутрь. И, хотя это было воскресенье, он застал профессора Вильчура за работой – за приготовлением каких-то трав.
– Что случилось, Прокоп? – поднял голову Вильчур. – Мне кажется, у тебя много гостей.
– Это не гости, – возразил мельник. – По делу приехали и больше к тебе, чем ко мне.
– Ко мне? – удивился Вильчур.
– Да-да. Ты интересовался, куда и зачем я езжу, вот выйди сейчас во двор, все и узнаешь. Все уже ждут там.
Вильчур, заинтригованный, никак не мог понять, о чем идет речь.
– Что вы там замышляете? – недоверчиво спросил он.
– Ну, так пошли, тогда и узнаешь. Собравшиеся встретили Вильчура низкими поклонами. Самый разговорчивый из них, Шуба, выступил вперед и сказал:
– Пришли мы, пан профессор, сказать тебе спасибо за то, что ты вернулся к нам. Но, как известно, спасибо спасибом. Самые лучшие слова по ветру разлетятся и ничего от них не останется. Так вот мы решили, что наша благодарность должна быть не только на словах. Денег ты от нас, пан профессор, брать не хочешь, а еще и лекарства бесплатно раздаешь. Слышали мы от Прокопа, что собрался ты в наших краях больницу построить, а деньги все твои на лекарства для нас разошлись. Так вот Прокоп приехал ко мне и предложил, чтобы мы тут сами для твоего удобства и, известно, для нашей пользы общими силами построили больницу. Советовались мы тут, советовались, и вот что из этого вышло…
Тут Шуба развернул лист бумаги, надел очки и, запинаясь, начал читать, кто что обещал и что выделил. Затем он сложил бумагу и с уважением подал профессору.
– Не Бог весть что это, – сказал он, – но мы думаем, что тебе будет приятно, а для нашей околицы большая честь, потому что даже в самом городке больницы нет. Каждый поможет, чем может: богатые – деньгами или материалами, кто победнее – работой или перевозкой. Прими это от нас, пан профессор, потому что от сердца даем, кто что может. Небольшой будет этот дом, но живи в нем и лечи нас долгие годы.
Вильчур был так растроган, что не смог сдержать слез. Он давно и достаточно хорошо знал этих людей, но не предполагал, что они относятся к нему с такой теплотой и готовы на такие большие пожертвования. Он обнимал поочередно Прокопа, Шубу, Балабуна, Петруниса и всех остальных.
– Добрые люди, я никогда этого не забуду, – повторял он, не скрывая чувств.
Сразу же приступили к обсуждению планировки дома. Для лучшей ориентации все отправились на пригорок, где должна была быть построена больница. Руководить строительством поручили опытному плотнику из Вицкун, пану Курковичу, общий надзор был закреплен за Шубой и Прокопом Мельником.
Когда уже все разъехались, Вильчур сказал:
– Вот уж, действительно, Прокоп, сделал ты для меня сюрприз. Я теперь догадываюсь, что ты ездил по соседям, чтобы уговорить их строить больницу. Нелегко тебе это, верно, далось…
– Сначала, пока не объяснил им, что и как, было, конечно, нелегко. А потом, когда они узнали, что согласился и один, и другой и каждый обещал, что мог, то уже желающих нашлось больше. Когда начнем строить, то еще не один придет к нам.
– А когда вы хотите начать? – спросил Вильчур.
– Нечего откладывать. Уже завтра начнут свозить камни для фундамента, завтра же и копать начнем.
Прокоп говорил обычным тоном, стараясь не выказывать гордости, которая переполняла его от осознания того, что его замысел осуществляется. И действительно, в понедельник с раннего утра стали приезжать телеги с камнем, пришло несколько человек из Нескупы, несколько из Радолишек и трое литовцев из Бервинт с лопатами и кирками. Пан Куркович, с желтой дюймовкой, выглядывающей из-за голенища, и с клубком шпагата, вымерял, рассчитывал и обозначал площадку. С утра, правда, шел небольшой дождь, но это не мешало работающим.
Все жители мельницы были увлечены начавшимся строительством. Люди, приехавшие за медицинской помощью, если только позволяли им силы, тоже помогали на строительстве. Пригорок, на котором работали, располагался от мельницы на расстоянии нескольких сотен шагов и был виден как на ладони. Поэтому Люция, придя из города и еще ничего не зная, сразу же заинтересовалась открывшейся картиной. За день, во время приема пациентов, проведения мелких операций, выполнения перевязок, она получила от профессора кое-какую информацию. Вечером он привел ее на место строительства и объяснил все подробно.
Профессор был растроган всем случившимся, оживлен и полон энтузиазма. С юношеской энергией он строил планы на будущее.
– Это только начало, панна Люция, это только начало, вот увидите! Нашему примеру последуют другие. Сотни врачей, обреченных на бесполезное существование в городе, поймут, наконец, свое призвание и посвятят себя скромной работе в дальних провинциях, где люди почти лишены медицинского обслуживания, где смертность среди детей по-прежнему ужасающая.
Люция восторженно соглашалась с ним, а он продолжал говорить:
– Вы только посмотрите: без чьего бы то ни было нажима эти люди доказали, что им небезразличные вопросы гигиены, что они понимают общественный долг. Видите, почти все они поставили крестики, потому что почти все они неграмотные, темные, но они стремятся к свету, к прогрессу и каждый из них по мере сил и возможностей хочет этому способствовать. Никто не принуждал их к таким пожертвованиям: ни обязанности, ни приказы властей. А еще примите к сведению, что живут здесь люди преимущественно бедные…
Он улыбнулся и добавил:
– А самый большой сюрприз преподнесли Емелу. Вот уж, действительно, потеха! Он делает вид, будто ничего не произошло, но очевидно, что эта история озадачила его. Цинизм и скептицизм этого человека мгновенно теряют почву под ногами. В это трудно поверить, но он не смог сделать до сих пор ни одного едкого замечания, только ворчит что-то себе под нос.
– Будьте уверены, – засмеялась Люция, – его красноречие скоро восстановится, как только он освоится с новой для него ситуацией. Но должна вам признаться, – добавила она уже серьезно, – что я не ожидала со стороны этих людей такой готовности к пожертвованиям, хотя знаю их, может быть, даже больше, чем вы.
Профессор воскликнул:
– Вы знаете лучше меня? Вы, наверное, шутите? За два месяца!
Люция поняла, что совершила оплошность, и сказала:
– Разумеется, шучу.
В сущности, она вовсе не шутила. Все это время после приезда, руководствуясь своими первоначальными планами, она не ограничивалась только помощью профессору, но часто выезжала в близлежащие села. Под разными предлогами заглядывала в дома, знакомилась с детьми и со стариками. При возможности раздавала лекарства, лечила некоторые заболевания, осматривала запущенные раны. Но главным образом занималась другой работой: объясняла сельским женщинам значение чистоты, убеждала чище мыть посуду, чаще менять постельное белье, купаться, открывать окна и проветривать душные избы; объясняла, что содержание домашних животных в доме оказывает вредное влияние и на самих животных, и на здоровье людей. Поскольку она обладала природной способностью убеждать, то деревни, в которые она заглядывала чаще, стали приобретать более опрятный вид. На местных жителей, несомненно, оказывал влияние и тот факт, что Люция была ассистенткой Вильчура: ее слова и поступки как бы освещались лучами его авторитета. Во всяком случае, она довольно быстро снискала уважение и доверие людей близлежащих селений. К ней частенько стали обращаться за советом по разным вопросам, даже не имеющим ничего общего с ее специальностью, и у нее, действительно, было право сказать, что она лучше профессора знает окрестных жителей.
Поэтому не без основания она заметила:
– Вы знаете, пан профессор, не следует питать большую надежду на то, что инициатива этих людей найдет широкое распространение, разве что по всей стране расселятся несколько тысяч профессоров Вильчуров.
– Я уже говорил, что врачи наверняка поедут в деревни.
– Да, – согласилась она, – но речь здесь идет не просто о врачах, а о человеке, который будет любить народ так, как любите его вы.
– Вы ошибаетесь, панна Люция. Моя особа играет здесь весьма второстепенную роль. Это не моя инициатива, не я уговаривал их строить больницу. Они сами додумались, решили и организовали, я даже пальцем не пошевелил.
– Но они решились на это только ради вас, потому что вас они считают самым большим благодетелем, безгранично верят вам и хотят облегчить вашу работу. Вы даже не можете себе представить, каким большим авторитетом пользуетесь у них, не только авторитетом, но и уважением, любовью.
Вильчур махнул рукой.
– Вы преувеличиваете. Не надо преувеличивать, панна Люция.
– Я не преувеличиваю. Если бы было иначе, то не приходили бы они к вам, как евреи к раввину, с просьбой разобраться в их спорах, помочь, успокоить упрямых или попытаться образумить тех своих близких, которые хотят совершить что-то недоброе. И вы не должны, пан профессор, принижать свою роль и свое значение среди них, вы не должны отнимать у них веру в то, что само провидение послало им вас. Такая роль созидательна и полезна…
– Но необоснованна, – прервал ее Вильчур, – ничем не обоснована.
Люция задумалась и минуту спустя тихо сказала:
– Кто это может знать, профессор?.. Сами вы можете знать?.. Можем ли мы быть уверены в том, что не являемся только орудием сверхчеловеческих сил, которые руководят нами?
Вильчур махнул рукой.
– Этого и не нужно знать, – ответил он довольно резко.
– Однако… – начала Люция.
Он прервал ее:
– Не нужно. Не нужно углубляться в то, что выше нас. Нужно в себе искать законы, руководствоваться ими и просто выполнять свою работу. Делать то, что подсказывает нам наша совесть, быть в согласии с собой. Мне всегда так казалось…
– Да, профессор, – ответила Люция, – я знаю это. Однако необходимо такое внутреннее достоинство и душевное равновесие, каким обладаете вы, чтобы не искать извне оправданий и объяснений, а иметь чувство собственной правоты. Вы обладаете притягательной силой, которая заставляет не только уважать вас, но и боготворить.
– Не говорите таких вещей, панна Люция, – сказал он, смутившись. – Я самый обыкновенный человек под солнцем, за что благодарен Богу. Емел говорит, что нужно быть ничем, что только тогда можно быть счастливым. Я вижу в этом много преувеличений. Надо быть чем-то, но чем-то небольшим. Ну, скажем, хорошим хирургом, хорошим мельником, хорошим строителем, занимать какое-то свое скромное место во всей вселенной, ценить его, по мере возможности совершенствовать и жить просто, потом умереть просто и оставить после себя память хорошо выполненного долга. И это все.
Он сидел на большом камне и в задумчивости смотрел вдаль.
Люция сказала:
– Одного не хватает в этой программе…
– Не хватает?..
– Да. Эта программа очень эгоистична. Нужно быть, по крайней мере, настолько богатым и настолько щедрым, чтобы поделиться собой с кем-то другим, чтобы кому-то другому дать хотя бы часть своих чувств, своих переживаний…
Он посмотрел на нее с улыбкой.
– Если есть что-нибудь стоящее, если это не обрывки, не клочья, не только остатки чего-то, что уже давно поблекло, истрепалось, замерло…
Он не был абсолютно искренним, выражая свои опасения, и ожидал, что Люция возразит. Однако она долго молчала, а потом тихо сказала:
– Вы же знаете, как сильно я люблю вас. Вы же знаете.
– Я провожу вас в Радолишки. – Вильчур поднялся.
Миновав мельницу, он заговорил:
– Я знаю, что вам это только кажется. Дорогая панна Люция, я знаю, что вы верите в то, о чем говорите. Как же я, будучи на склоне жизни, могу принять от вас этот дар, дар вашей молодости, красоты, чувств?.. Я должен быть честным. Возможно, я еще не настолько стар, чтобы желание какого-то личного счастья выглядело для меня гротеском, но мне бы хотелось быть с вами искренним. Я питаю к вам столько сердечности и дружеской привязанности, что у меня бы не хватило смелости обратиться к вам за тем, что вы так легкомысленно хотите мне подарить.
– Легкомысленно?!
– Да, – повторил он. – Легкомысленно. Вы очень молоды. Я не сомневаюсь, что вы питаете ко мне много добрых чувств, но понимаю, что вы принимаете их за любовь. Вы ошибаетесь!..
Она покачала головой.
– Я не ошибаюсь…
– Дорогая панна Люция, вы думаете так сегодня, но через год или два ваше мнение изменится, и тогда вы будете несчастны, потому что вы сочтете, что отступить, расстаться, проще говоря, бросить меня было бы с вашей стороны чем-то непорядочным… Я ведь вас знаю…
Люция взяла его за руку и сказала:
– Я никогда вас не брошу и никогда с вами не расстанусь. Почему вы не верите в то, что я осознаю свои чувства и желания? Что это не какие-то мимолетные и фантастические прихоти, а цель моей жизни, цель, которую я поставила перед собой давно и которая никогда не изменится? Я взрослая женщина и зрелый человек. Я понимаю себя, но не могу понять вас, хотя знаю, что не вызываю у вас неприятных чувств и что я вам небезразлична. А с другой стороны, я не жду от вас таких чувств, каких вы дать мне не хотите или не можете. Больше всего на свете мне хочется быть с вами рядом, чтобы быть вам полезной… Возможно, я не заслужила такого счастья, чтобы стать вашей женой, возможно, стремлюсь к тем ценностям, до которых я
не доросла, но, по крайней мере, хотя бы не отказывайте мне желать этого. Вильчур сжал ее ладонь.
– Панна Люция, – начал он, но она прервала его.
– Нет, прошу вас, не повторяйтесь. Я все уже знаю наизусть.
Она посмотрела на него с улыбкой.
– Профессор! Вы первый, кого я пытаюсь соблазнить. Смилуйтесь, у меня нет в этом опыта!
Он искренне рассмеялся:
– Дорогая панна Люция, меня соблазняют тоже впервые в жизни, так что опыт у меня тоже отсутствует.
– Вы забываете о Зоне.
– Ах, о Зоне! Эта простодушная женщина всегда одаривала меня избытком чувств.
– Это нетрудно заметить. Зоня косо на меня посматривает, чувствуя во мне соперницу.
Профессор возмутился:
– Что за сравнение?!
– В этих делах любые сравнения возможны. Я сама не знаю, у кого из нас больше шансов.
Она произнесла это с откровенным кокетством, и Вильчур смущенно ответил:
– Вы смеетесь.
– Я вовсе не смеюсь. Вы так защищаетесь от меня, точно я какая-то страшная мегера.
Он покачал головой.
– Я защищаю вас от себя.
– И в этом проявляете завидное упорство.
– Продиктованное убежденностью в правоте защищаемого дела, – заметил он с улыбкой.
– Скорее, необоснованное упорство.
– Вы себе не представляете, как трудно сохранять это упорство. Вы искушаете судьбу, я предостерегаю вас!
– Я не боюсь судьбы.
– Это как раз и является доказательством легкомыслия.
– Или веры в то, что это – судьба, это – неизбежность!
– Неизбежность, – задумчиво повторил Вильчур.
И он говорил правду. Действительно, чем больше он находился с Люцией, тем чаще ловил себя на том, что ищет убедительные аргументы, чтобы жениться на ней. Он все меньше находил в себе сил противиться этому желанию и все чаще старался найти разумные обоснования. Отношение Люции и ее слова давали ему право сделать вывод, что это не минутное и преходящее чувство, что она действительно его любит, что действительно хочет стать его женой. Разница в возрасте выглядела не так уж устрашающе. В конце концов, на свете есть много именно таких семейных пар. Даже природа оправдывала такой брак хотя бы тем, что, например, у зверей самки откровенно желают и ищут старых самцов. Своим браком с Люцией он не станет связывать ее жизнь, поэтому освободит ее, когда только она этого пожелает.
