Текст книги "Дамы из Грейс-Адье и другие истории"

Автор книги: Сюзанна Кларк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Как герцог Веллингтон потерял своего коня

Эта история случилась в мире, созданном Нилом Гейманом и Чарльзом Вессом в романе «Звездная пыль». Застенье – деревня в Англии, где проходит Стена между миром людей и Волшебной страной. Если вам удастся ускользнуть от дородных поселян с увесистыми дубинками, вы окажетесь по ту сторону Стены. Впрочем, советую вам хорошенько подумать, прежде чем решиться на этот шаг.

Жители деревни Застенье в ***шире славились независимым нравом. Не в характере местных было склонять головы перед вельможами. Они ни во что не ставили громкие титулы, а гордыню сильных мира сего строптивые поселяне презирали.

В 1819 году самым гордым человеком во всей Англии был, без сомнения, герцог Веллингтон, что неудивительно – тому, кто на поле брани дважды одерживал верх над французским императором Наполеоном Бонапартом, вполне простительно иметь несколько завышенное мнение о собственной персоне.

В конце сентября Веллингтону случилось провести ночь в гостинице «Седьмая сорока». Всего одну ночь, но деревенским и герцогу вполне хватило времени, чтобы поссориться. Началось с общего неудовольствия высокомерием каждой из сторон, а закончилось стычкой по поводу ножниц для рукоделия миссис Памфри.

Визит герцога пришелся на ту пору, когда мистер Бромиос был в отъезде. Время от времени он отправлялся куда-то купить вина. Люди судачили, что однажды, вернувшись из подобной отлучки, мистер Бромиос источал слабый запах моря, другие утверждали, что аниса. Гостиницу хозяин оставлял на попечение мистера и миссис Памфри.

В тот день миссис Памфри отправила мужа наверх – принести ножницы, забытые в гостиной, где как раз обедал Веллингтон. Однако последний отослал мистера Памфри восвояси, ибо не любил, когда его беспокоили во время еды.

Стоит ли удивляться, что, подавая жаркое, миссис Памфри с грохотом опустила блюдо на стол.

При этом почтенная дама одарила герцога взглядом, в котором читалось все, что она о нем думала. Это привело Веллингтона в ярость, и в сердцах он засунул ножницы в карман (без сомнения, утром перед отъездом намереваясь вернуть имущество хозяйке).

В тот же вечер в гостиницу прибыл бедный священник по имени Даземур. Поначалу мистер Памфри сослался на отсутствие свободных комнат, однако, увидев, что священник путешествует верхом, решил, что нашел способ досадить своему сиятельному постояльцу. Мистер Памфри велел конюху Джону Кокрофту вывести благородного гнедого жеребца, принадлежащего Веллингтону, из теплого и удобного стойла, а на его место поставить древнюю серую кобылу Даземура.

– А герцогскую лошадь куда девать? – удивился Джон.

– Ах, герцогскую, – язвительно отвечал мистер Памфри, – пусть себе пасется с козами. За дорогой есть превосходная лужайка.

На следующее утро, проснувшись и выглянув в окно, герцог увидел своего любимого коня Копенгагена[13]13
  Копенгаген – жеребец чистокровной английской верховой породы, был куплен Веллингтоном в Испании у сэра Чарльза Стюарта. Был широко известен своим легко возбудимым нравом и привычкой лягаться. Самый великий день в жизни коня и его хозяина выпал на 18 июня 1815 года – день битвы при Ватерлоо, когда герцог провел в седле пятнадцать часов. Прожил Копенгаген двадцать восемь лет и был похоронен с воинскими почестями в поместье Веллингтона в графстве Хемпшир.


[Закрыть] мирно пасущимся на большой зеленой лужайке. После завтрака Веллингтон решил спуститься вниз и угостить любимца белым хлебом. У лужайки маячили двое поселян с дубинками в руках. Один из них обратился к герцогу, но тот пропустил его слова мимо ушей (наверняка какой-то вздор), к тому же в это мгновение в дальнем углу луга Копенгаген промелькнул между деревьями и пропал из виду. Оглянувшись, герцог увидел, что один из местных поднял дубинку, словно собирался его ударить!

Веллингтон изумленно уставился на смельчака.

Человек с дубинкой медлил, словно спрашивал себя, неужто он действительно отважился поднять руку на спасителя Европы и кумира нации, каковым без сомнений являлся герцог Веллингтон? Мгновенного промедления оказалось достаточно, чтобы герцог, не долго думая, устремился прямиком в Страну Фей на поиски дорогого сердцу Копенгагена.

За деревьями герцог обнаружил белую тропинку, которая вилась меж круглых приземистых холмов. На холмах росли древние дубы и ясени. Плющ, шиповник и жимолость так заплели стволы, что деревья казались сплошной массой зелени.

Пройдя около мили, герцог оказался перед каменным домом. Здание окружал глубокий ров.

Мостик, перекинутый через ров, зарос мхом, и казалось, будто он сложен из зеленых бархатных подушек. Черепичную крышу поддерживали щербатые каменные великаны, сгорбленные под тяжестью своей ноши. Решив, что кто-нибудь из обитателей дома мог видеть Копенгагена, герцог подошел к дверям и постучался. Немного погодя, он начал заглядывать поочередно во все окна. Комнаты были пусты. Солнечные лучи тянулись вдоль пыльных полов. В одной из комнат лежал гнутый оловянный кубок – казалось, что это единственный предмет обихода, завалявшийся в доме, но тут герцог заглянул в последнее окно.

На деревянной скамейке спиной к окну сидела, склонясь над работой, молодая дама в гранатово-красном платье. Все пространство комнаты наполняла великолепная вышивка. Разноцветные отблески танцевали на стенах и потолке. Окажись на коленях у дамы кусок цветного стекла, едва ли впечатление оказалось бы более красочным. В комнате находился еще один предмет – с потолка свисала старая потрепанная клетка. Внутри восседала печальная птица.

– Скажи-ка, милая, – начал герцог, облокотившись о раму открытого окна – не видала ли ты моего коня?

– Нет, – отвечала молодая дама, не отрываясь от работы.

– Ох, – опечалился герцог, – бедный Копенгаген! Он был со мной при Ватерлоо, жаль потерять такого друга. Надеюсь, тот, кому он достанется, будет ему добрым хозяином.

Последовало молчание, в продолжение коего герцог разглядывал белоснежную шейку юной прелестницы.

– Позволишь ли зайти и поговорить с тобой, милая?

– Дело ваше, – последовал ответ.

Войдя в комнату, герцог обнаружил, что вблизи юная дама еще краше, чем обещал беглый взгляд.

– Славное местечко, – заметил герцог, – только, пожалуй, несколько уединенное. Если не возражаешь, я задержусь здесь на часок-другой.

– Не возражаю, – отвечала дама, – если обещаете не мешать мне.

– Для кого ты вышиваешь такое громадное полотно, милая?

Как тонко она улыбнулась!

– Для вас, для кого ж еще!

Герцог удивился.

– Могу ли я взглянуть?

– Извольте, – отвечала прелестная вышивальщица.

Герцог склонился над плечом дамы. На полотне были искусно вышиты тысячи картин, одни показались ему весьма необычными, другие – удивительно знакомыми.

Три вышивки привлекли внимание герцога. Гнедой конь, очень похожий на Копенгагена, скакал по лугу в сторону от деревни Застенье; сам герцог шагал по белой тропинке между округлыми зелеными холмами; и вот он снова – разглядывает картину через плечо вышивальщицы. Работа поражала точностью деталей – даже клетка с печальной птицей висела на месте!

Тут большая полосатая крыса вылезла из-под обшивки стены и начала грызть уголок полотна, где была вышита клетка. Удивительно – как только крыса прогрызла стежки, клетка и вправду исчезла! С радостным пением птица упорхнула в окно.

«Признаться, все это довольно странно, – подумал герцог, – однако вряд ли она могла вышить картины после моего прихода. Должно быть, сия юная особа изображает то, что затем происходит на самом деле, а значит, всем ее фантазиям суждено сбыться! Посмотрим, что там дальше».

Герцог снова вгляделся в полотно.

На следующей картине к дому приближался рыцарь в серебряных доспехах. Герцог и рыцарь вступали в жестокий спор, а на последней картине (которую дама как раз завершала) рыцарь вонзал свой меч в грудь Веллингтона.

– Нечестно! – возмутился герцог. – У него меч, копье и кинжал, а еще эта шипастая штуковина на цепи! А я совсем безоружен!

Молодая дама только равнодушно пожала плечами.

– Не могла бы ты вышить мне хотя бы маленький меч? Или пистолет? – взмолился герцог.

– Нет, – отвечала вышивальщица. Закончив работу, она закрепила последнюю нить крепким узелком, встала и вышла из комнаты.

Герцог выглянул из окна и заметил за выступом холма блики, отбрасываемые серебряными доспехами. Алое перо на шлеме рыцаря пламенело в лучах солнца.

Герцог обшарил дом в поисках оружия, но не нашел ничего, кроме гнутого оловянного кубка. Пришлось возвращаться в комнату с пустыми реками.

Внезапно в голову герцогу пришла необычная идея.

– Придумал! Не буду с ним ссориться – тогда обойдется без драки. – Взгляд Веллингтона упал на вышивку. – Нет, что за самодовольное выражение! Разве можно устоять и не вступить в спор с эдаким болваном!

Герцог задумчиво сунул руку в карман и внезапно ощутил прикосновение чего-то холодного и металлического. Ножницы миссис Памфри!

– Слава богу, хоть какое-то оружие! Но как его использовать? Вряд ли рыцарь станет любезно дожидаться, пока я воткну острие в щель доспехов.

Тем временем всадник пересекал поросший мхом мост. Стучали копыта, клацали доспехи. В окне мелькал алый плюмаж!

– Как же я сразу не догадался! – вскричал герцог. – Ссора тут вовсе ни при чём, все дело в вышивке!

Он вынул ножницы миссис Памфри и принялся распарывать стежки на картине, изображавшей, как рыцарь приближается к дому, ссору, собственную гибель. Закончив, герцог выглянул в окно – никаких следов рыцаря.

– Превосходно! – вскричал он. – Продолжим!

Полностью сосредоточившись на работе, что-то бормоча под нос и постоянно прокалывая пальцы, герцог добавил к изысканной вышивке молодой дамы громадные уродливые стежки. Первая картина изображала весьма условную фигуру человека (сам герцог, выходящий из дома), вторая живописала воссоединение с потерянным конем (Копенгаген, вышитый в примитивной манере), а третья – благополучное возвращение сквозь брешь в стене.

Герцог хотел изобразить, как на деревню обрушиваются леденящие кровь бедствия. Он даже начал подбирать тревожно-красные и опасно-оранжевые шелка, но спустя некоторое время вынужден был признать, что ему не хватит мастерства.

Герцог надел шляпу и вышел из дома. Снаружи он увидел Копенгагена – именно в том месте, где уродливые неумелые стежки поместили его на полотне; воссоединение коня и хозяина было поистине радостным. Герцог оседлал Копенгагена и вернулся в деревню.

Впоследствии Веллингтон считал, что недолгое пребывание в доме, опоясанном рвом, не причинило ему вреда. Ему довелось быть дипломатом и политиком, и даже премьер-министром Великобритании, но с годами в голову герцогу все чаще приходила мысль о тщетности его трудов. Однажды Веллингтон заметил миссис Арботнот[14]14
  Харриет Арботнот, урожденная Фейн, (1793–1834) прославилась своими особенно дружескими отношениями с Артуром Уэлсли, первым герцогом Веллингтоном. Близкая дружба связывала Веллингтона и с ее мужем – членом палаты общин Достопочтенным Чарльзом Арботнотом. Рьяная сторонница тори, хозяйка политического салона. Летом 1834 года внезапно умирает от холеры. После смерти жены Чарльз Арботнот до конца жизни делил кров с Веллингтоном.


[Закрыть] (своему близкому другу): «На полях сражении я был господином своей судьбы, а теперь вынужден подлаживаться ко всем. Я столько раз шел на компромиссы, что в политике считаю себя условной фигурой, жалким подобием человека!»

Миссис Арботнот удивилась, отчего так внезапно побледнел и встревожился герцог.

Мистер Симонелли, или эльф-вдовец

Дом священника прихода Всех Надежд, Дербишир

Миссис Газеркоул, декабря 29, 1811 года

Мадам!

Я не собираюсь испытывать ваше терпение, повторяя те доводы, коими пытался убедить Вас в своей невиновности. Покидая Вас сегодня днем, я утверждал, что в моих руках находится письменное свидетельство, каковое избавит меня от обвинений, которые Вы обрушили на мою голову. Исполняя обещание, прикладываю к письму дневник. Если, листая эти страницы, Вы решите, что, рисуя Ваш портрет, я был недостаточно почтителен или само изображение окажется не слишком лестным, не забывайте, что дневник никогда не предназначался для чужих глаз. Больше Вы не услышите от меня ни единой мольбы мадам. Если сочтете нужным, напишите епископу. Не смею препятствовать Вам ни в чем. Однако одно обвинение я должен отвергнуть – то, что не оказывал должного уважения членам Вашей семьи. Именно живейшее беспокойство о благополучии Вашего семейства и стало причиной моего теперешнего двусмысленного положения.

Остаюсь, мадам, Вашим покорнейшим и преданнейшим слугой.

 Преподобный Алессандро Симонелли

Из дневника Алессандро Симонелли

Августа 10, 1811 года, колледж Корпус-Кристи, Кембридж

Все больше склоняюсь к мысли, что должен жениться. Нет денег, нет видов на устройство карьеры, влиятельных друзей тоже нет. Мое необычное смазливое лицо – самое ценное, чем я обладаю, и боюсь, пришло время выставить его на продажу. Джон Уиндль сказал по секрету, что вдова книготорговца с Джезус-лейн давно уже по мне сохнет, а всем известно, что муж оставил ей около пятнадцати тысяч фунтов. О самом даме мне не доводилось слышать ни единого дурного слова, Молодость, добродетель, красота и щедрость стяжали вдове всеобщую любовь. И все же мне тяжело смириться с этой мыслью. Слишком привык я к суровой дисциплине ученых споров, чтобы обрадоваться женской болтовне. Неужели обречен я лишиться живительного общества Аквината, Аристофана, Эвклида и Авиценны и часами выслушивать глубокомысленные рассуждения о достоинствах чепца из плоеного муслина?

Августа 11, 1811 года

Сегодня утром ко мне в комнату, улыбаясь, вошел доктор Протеро.

«А ведь вы не ждали меня, мистер Симонелли, – заявил он. – Мы с вами не столь близки, чтобы запросто наносить визиты друг дружке»

Не спорю, но кто в том виноват? Протеро – представитель худшего сословия кембриджских преподавателей. Любит лошадей и охоту больше, чем книги и науки. С тех пор как стал профессором, не прочел ни единой лекции, хотя фонд колледжа обязал его исполнять эту повинность каждую вторую неделю семестра. Однажды в одиночку съел пять жареных макрелей (отчего едва не отправился на тот свет) почти всегда пьян по утрам и всегда по вечерам частенько клюет носом прямо в кресле, поэтому весь жилет заляпан вином. Надеюсь, что мое мнение о Протеро ни для кого не секрет. И пусть моя честность уже не раз служила мне дурную службу, не стану скрывать, что мне удалось кое в чем ему навредить.

«У меня для вас добрая весть, мистер Симонелли, – продолжил Протеро. – С вас стаканчик вина! Как только услышите, что за превосходные новости я вам принес, тут же предложите мне выпивку!»

Словно старая уродливая черепаха, Протеро завертел головой по сторонам, высматривая бутылку, однако в поисках не преуспел, посему продолжил: «Семейство из Дербишира (старинные приятели, сами понимаете) просило меня найти какого-нибудь ученого джентльмена на место приходского священника. Я тут же подумал о вас, мистер Симонелли! Обязанности священнослужителя в этом крае совершенно необременительны. А уж здоровую атмосферу и восхитительный деревенский воздух вы и сами сумеете оценить по достоинству, когда я скажу вам, что предыдущий священник мистер Уитмор скончался в возрасте девяноста трех лет. Отнюдь не ученый, но славный малый, добряк, прихожане его обожали. Ну же, соглашайтесь мистер Симонелли! Если вам не в тягость владеть собственным домом с огородом, плодовым садиком и хозяйством, я сегодня же отпишу Газеркоулам, что вы согласны, и тем самым избавлю их от мук ожидания!»

Тем не менее, в то утро его настойчивость не принесла плодов, ибо я отказался дать ответ немедленно. Я понимал, чего Протеро так хлопочет. У него есть племянник, которого он прочит на мое место в Корпус-Кристи. Однако отказываться от подобной возможности только ради того, чтобы досадить Протеро, кажется мне непростительной глупостью.

Итак, я должен выбирать: женитьба или приход?

Сентября 9, 1811 года

Сегодня рукоположен в сан священника англиканской церкви. Не сомневаюсь, что моя скромность, усердие и удивительная кротость как нельзя лучше подходят для этого призвания.

Сентября 15, 1811 год. Гостиница «Георг».

Почтовой каретой добрался до Дерби. Ехал снаружи, что обошлось мне в десять шиллингов шесть пенсов, однако из-за дождя беспокоился за сохранность книг и бумаг. Комната в «Георге» пахла не так плохо, как зачастую бывает в гостиницах. Ужинал жареными вальдшнепами, фрикасе из репы и яблоками в тесте. Превосходно, но отнюдь не дешево – посему остался недоволен.

Сентября 16, 1811 года

Первое впечатление не слишком благоприятно. Под дождем окрестности прихода Всех Надежд выглядят дикими и почти необитаемыми. Крутые поросшие лесом лощины, бурлящие потоки. Голые скальные выступы чередуются с засохшими дубами и тоскливыми вересковыми пустошами. Впрочем, должен признать, ландшафт весьма живописен, и вполне подошел бы для романа, однако мне, избравшему этот край для обитания, местность вопиет лишь об одиноком прозябании и скудном обществе, состоящем из неотесанных невежд. За два часа мне попался единственный след человеческого обитания – мрачный фермерский дом с потемневшими от дождя стенами, окруженный угрюмыми промокшими деревьями.

По моим подсчетам, до деревни оставалось рукой подать, но тут, завернув за угол фермы, я увидел двух всадников. Они остановились у бедной хижины, чтобы побеседовать с кем-то за изгородью. Я небольшой знаток лошадей, но эти меня поразили: высокие, статные, сияющие. Кони – вороной и гнедой – вскидывали головы и били копытами, словно негодуя, что приходится попирать столь презренную землю. Казалось, что во всем Дербишире нет ничего ярче – посреди серой дождливой пелены удивительные кони горели, словно костер.

Всадники обращались к согбенному старику. Подойдя поближе, я услыхал проклятия и увидел, как один из всадников вытянул руку и начертил над головой старика какой-то неизвестный мне знак. Вероятно, жест этот характерен для дербиширцев, но мне никогда еще не доводилось видеть ничего, что столь явственно выражало бы презрение. Ради того, чтобы пролить свет на местные обычаи и удивительные верования, прилагаю здесь схему или рисунок с изображением жеста незнакомца.

Мне показалось, что всадники остались недовольны беседой со старым фермером. Тут я вспомнил, что пожилой селянин наверняка является моим прихожанином и мой долг – не жалея времени, нести мир и согласие туда, где царят раздор и вражда. Я ускорил шаги, окликнул старика и сообщил ему, что я – новый приходский священник. Звали старика Джемми.

– Что ж, Джемми, – произнес я, пытаясь сделать свою речь понятной его невежеству и одновременно изобразить заботливость, – скажи-ка мне, чем это ты так рассердил джентльменов?

Старик отвечал, что у жены джентльмена на гнедой лошади сегодня утром начались роды, потому тот вместе со слугой приехал за женой Джемми, которая много лет принимала всех младенцев в округе.

– Почему же ты заставляешь джентльмена ждать? – промолвил я с мягким упреком. – Где твоя жена?

Старик показал на узкую тропинку, что вилась к дальнему холму. Сквозь дождь я разглядел вдали древнюю церквушку и кладбище.

– И кто теперь заботится о роженицах? – спросил я.

Оказалось, что этим занимаются некие мистер Стабб – аптекарь из Бейкуэлла и мистер Хоррокс – лекарь из Бакстона. Однако и до Бейкуэлла, и до Бакстона два-три часа быстрой езды по плохим дорогам, меж тем женщина, по словам Джемми, «совсем плоха».

Признаться, поведение джентльмена на гнедой лошади, который до последнего дня не озаботился найти повитуху, слегка меня рассердило. Ведь для того чтобы все устроить, у него было целых девять месяцев!

Тем не менее, я поспешил догнать всадников и обратился к джентльмену: «Сэр, мое имя Симонелли. В университете Кембриджа я изучал множество наук: правоведение, теологию, медицину. Кроме того, давно состою в переписке с одним из лучших медиков наших дней – мистером Мэтью Бейли[15]15
  Мэтью Бейли (1761–1823) – шотландский врач, специалист по патологической анатомии.


[Закрыть] с Грейт-Уиндмил-стрит в Лондоне. Если вы не побрезгуете моими услугами, буду счастлив помочь вашей супруге».

Всадник повернул ко мне смуглое выразительное лицо с тонкими чертами. Удивительно проницательный взгляд необыкновенных ярких глаз. Длинные черные волосы оказались его собственными. Джентльмен завязывал их в хвостик, словно на старомодных париках с косицами. На вид ему было между сорока и пятьюдесятью.

– Вы приверженец Галена или Парацельса? – спросил он.

– Сэр? – удивился я (решив, что незнакомец шутит). Заметив, что он все еще вопросительно смотрит на меня, я продолжил. – Воззрения достойных и прославленных джентльменов, которых вы упомянули, давно устарели. Что мог знать об анатомии Гален, препарируя свиней, коз и обезьян? Парацельс и вовсе верил в воздействие магических заклинаний и прочую чепуху! Право, сэр промолвил я со смешком, – с тем же успехом вы могли поинтересоваться, кому я сочувствую в Троянской воине!

Возможно, мне не стоило над ним смеяться. Наверняка не стоило. Я вспомнил, скольких врагов нажил из-за своего высокомерия в Кембридже. Вспомнил и то, что на новом месте решил снисходительно относиться к невежеству и предрассудкам. Однако незнакомец промолвил только; «Видишь, Дандо, как нам повезло. Роды у моей жены примет выдающийся ученый и лекарь, – он тонко улыбнулся одной половинкой смуглого лица. – Уверяю вас, она по достоинству оценит Ваши труды».

Разговаривая с незнакомцем, я обнаружил кое-какие странности: джентльмен и его слуга были на удивление грязны, однако поначалу я этого не заметил, ибо дождь смывал грязь с лиц. Я решил было, что камзол джентльмена сшит из грубой коричневой ткани, вроде тех, из которых делают половики. При ближайшем рассмотрении камзол оказался бархатным, но алая ткань почти потеряла первоначальный цвет, обтерлась и залоснилась.

– Я собирался посадить старуху за спину Дандо, – сказал незнакомец, – но едва ли этот способ устроит вас.

Мгновение он размышлял, затем воскликнул: – Ну, чего скорчил кислую мину, олух? (Я вздрогнул, но тут же сообразил, что джентльмен обращается к слуге). – Слезай на землю и помоги ученому доктору взобраться на лошадь!

Не успел я возразить, что ничего не смыслю в лошадях и верховой езде, как Дандо спрыгнул на землю и ловко закинул меня на лошадь. Прежде, чем я осознал, что происходит, ноги нашли стремена, а руки сжали поводья.

Сегодня в Кембридже только и толкуют, что о конях и выездке. Великое множество невежественных студентов гордится своими познаниями в сем предмете. Однако я не принадлежу к их числу. Поэтому я рассудил, что главное – покрепче держаться в седле, тем более что лошадь прекрасно справлялась со всем остальным.

Удивительная, божественная скорость! Мы свернули с дороги и поскакали сквозь дремучий лес, где росли дубы, ясени и падубы. Кружились опавшие листья, хлестал дождь, а мы с незнакомцем летели рядом, словно духи печального серого воздуха! Мы поднимались все выше и выше, а рваные дождевые облака распахивались перед нами, подобно громадным дверям в небеса. Мимо поросших вереском болотистых низин с синевато-серой водой, мимо разрушенной церкви, мимо речного потока – за холмы, где в долине, затянутой дождевой пеленой, стоял дом. Издалека строение показалось мне очень ветхим. Разные части дома строили явно в разные эпохи и из самых разнообразных материалов. Здесь были кремень и булыжник, древние серебристо-серые бревна и розовато-красные кирпичи, приветливо блестевшие во тьме. Подойдя поближе, я увидел, что дом просто крайне запущен. Двери слетели с петель – их подперли камнями и обложили линялыми бурыми тряпками. Треснувшие и разбитые окна заклеили старой бумагой. В каменной черепице зияли черные провалы, засохшие пучки травы торчали между камнями. Все это придавало строению на диво унылый вид, особенно ров с темной стоячей водой, в которой заброшенность этого места отражалась, как в зеркале.

Мы спешились, вошли в дом и стремительно миновали длинную череду комнат. Прислуга джентльмена (коей оказалось на удивление много) не спешила приветствовать его и докладывать о здоровье жены. Напротив, завидев хозяина, слуги в самых странных и дурацких нарядах, какие только можно вообразить, тут же юркали в тень.

Джентльмен привел меня в комнату, где лежала его жена. Присматривала за роженицей старуха крошечного роста. Ее внешность удивила бы любого, особенно длинные, жесткие волосы на щеках, более всего напоминавшие иглы дикобраза.

Следуя древнему поверью, что роженицу надлежит держать в тепле, дров в очаге не жалели. Жара стояла невыносимая. Моим первым побуждением было отдернуть занавески и распахнуть окно, однако, оглядевшись, я отказался от этой мысли, ибо грязь вокруг не поддавалась описанию!

Простыни, на которых лежала роженица, кишели паразитами всех видов. Кругом валялись оловянные тарелки с гниющими остатками пищи. И этот беспорядок вовсе не был свидетельством крайней бедности! Напротив, более всего поражало причудливое смешение роскоши и нищеты. Тут том «Энциклопедии» Дидро завернули в засаленный фартук, там украшенную драгоценными камнями туфлю придавили грелкой. Серебряная диадема под кроватью зацепилась за зубья садовых грабель. На подоконнике труп какого-то животного (вероятно, кошки) иссохшей головой упирался в бок фарфорового кувшина. Бархатное одеяние цвета бронзы (напоминавшее ризу коптского патриарха) служило напольным ковром. Ткань была расшита золотом и жемчугом, но нити порвались, и теперь жемчужины валялись прямо в грязи. Я и помыслить не мог, что величие и мерзость могут так мирно уживаться в одной комнате. Каким безответственным ленивцем нужно быть, чтобы так распустить собственных слуг!

Жена джентльмена была очень молода – вряд ли ей исполнилось больше пятнадцати – и крайне истощена. Кости просвечивали сквозь почти прозрачную кожу, натянутую на животе, словно на барабане. Хоть я и прочел множество книг по акушерству, в действительности все оказалось куда сложнее. Я давал исключительно ясные и точные указания, однако бедняжка была так слаба, что не слышала моих слов.

Вскоре я обнаружил, что ребенок застрял в весьма неудобном положении. Так как щипцов у меня не было, пришлось поворачивать его рукой и лишь с четвертой попытки мои труды увенчались успехом. Между четырьмя и пятью часами на свет появился младенец мужского пола. Мне сразу не понравился его цвет. Мистер Бейли утверждает, что обычно новорожденные бывают цвета красного вина, иногда – темнее, цвета портвейна. Этот младенец был черен, однако, на удивление силен. Когда я передавал его старухе, он весьма ощутимо лягнул меня, оставив на руке синяк.

Мать мне спасти не удалось. Она была словно дом, сквозь который прошел вихрь, срывая дверь с петель и сметая все на своем пути. Не уцелел и её разум. Кажется, бедняжка считала, что ее силой притащили сюда и бросили на милость омерзительных стражей.

– Ш-ш, – успокаивал ее я, – все этосумасбродные фантазии. Смотрите, вот славная, добрая женщина… – я показал рукой на старуху-дикобраза, – которая так превосходно заботится о вас.

– Кругом друзья. Прошу вас, успокойтесь.

Однако бедняжка не хотела меня слушать, снова и снова звала мать и умоляла забрать ее домой.

Я долго боролся за ее жизнь, но к чему, в конечном счете, привели мои усилия? Одно человеческое существо вступило в этот мир, другое его покинуло. Гордиться особенно нечем.

Я начал читать благодарственную молитву, но не успел произнести и дюжины слов, как услыхал визг. Приоткрыв один глаз, я увидел, что служанка, схватив ребенка, выскочила из комнаты с проворством, удивительным для ее старых ног.

Дочитав молитву, я вздохнул и отправился на поиски мужа несчастной. Обнаружил я его в библиотеке. Со свойственным представителям сильного пола равнодушием джентльмен уткнулся, носом в книгу. Было где-то между семью и восемью.

Я считал, что как священнослужитель обязан произнести несколько слов утешения и похвалы умершей, однако что я мог знать о ней? Ее добродетели остались для меня тайной, о ее красоте я мог поведать и того меньше, ибо видел лишь искаженные болью черты во время родовых и смертных мук. Поэтому я просто рассказал джентльмену о том, что случилось. Закончил же краткой повинной (даже для моих ушей) речью, словно оправдывался в убийстве его жены.

– Оставьте, – промолвил он, – уверен, вы сделали все, что могли.

Меня восхитил его философский подход к жизни, хотя поначалу я слегка удивился. Затем вспомнил, что жена джентльмена говорила с ошибками и употребляла просторечные слова и выражения. Возможно, подобно многим землевладельцам до него, джентльмен, не устояв перед блеском голубых глаз и пышных локонов, заключил неравный брак, в чем затем раскаялся.

– Сын, говорите? – воскликнул он, явно пребывая в превосходном расположении духа. – Отменно! – Джентльмен высунул голову за дверь и крикнул, чтобы ему принесли новорожденного. Спустя мгновение Дандо и старуха с лицом дикобраза были тут как тут. Джентльмен тщательно осмотрел младенца и объявил, что доволен. Он поднял сына и произнес следующую речь: «На лопату ты сажайся!» – тут он весьма ощутимо встряхнул его. Затем: «В печь горячу, отправляйся!» – и еще раз встряхнул младенца. Закончил же такими словами: «И под угли забирайся!» – и встряхнул новорожденного в третий раз.

Признаться, я не ценитель подобного юмора.

Тем временем, старуха притащила откуда-то тряпицу и собиралась завернуть в нее младенца.

– Стойте! Это совершенно недопустимо, сэр! – воскликнул я. – Просто немыслимо! Неужели у вас нет куска ткани почище?

Все трое изумленно уставились на меня. Затем джентльмен улыбнулся и промолвил:

– У вас поразительное зрение, мистер Симонелли! Чем вам не угодила эта белоснежная льняная материя лучшей выделки?

– Всем, – раздраженно ответил я. – По мне, так это грязная тряпка, которой я побрезговал бы вытереть собственные сапоги!

– Да что вы! – казалось, джентльмен слегка удивился. – А Дандо? Какое впечатление вы составили о нем? Разве вы не заметили рубиновых пряжек на его туфлях? Нет? А камзола из желтого бархата и сверкающего меча?

Я отрицательно замотал головой. (На самом деле Дандо был одет в том же вычурном старомодном стиле, что и его господин, и от пяток до макушки производил впечатление оборванного и развязного негодяя, каковым, без сомнения, и являлся. Он носил грубые сапоги до бедра, пучок изорванных грязных кружев на шее и видавшую виды треуголку).

Пару мгновений джентльмен задумчиво меня рассматривал.

– Мистер Симонелли, – промолвил он наконец, – у вас удивительное лицо! Эти блестящие глаза и темные густые ресницы! Этот благородный изгиб бровей! Каждая черта вопиет об удивительном сходстве с моим родом! Будьте любезны, подойдите к зеркалу и станьте рядом со мною.

Я сделал, как он просил. Если забыть о цвете лица (его – коричневое, словно буковая мачта, мое – белое, как глянцевая бумага), сходство между нами поражало! Все, что раздражало и пугало меня в собственном лице, повторялось в лице джентльмена: те же удлиненные брови, напоминавшие мазки краски, взлетали вверх изящным завитком, те же полуопущенные веки придавали лицу выражение вялого высокомерия, та же крошечная темная родинка разместилась прямо под правым глазом.

– Кажется, я понял! – вскричал джентльмен. – Как звали вашего отца?

– Симонелли, – отвечал я с улыбкой, – вне всяких сомнений.

– Где вы родились?

Я помедлил.

– В Генуе.

– А как звали вашу мать?

– Френсис Симон.

– Откуда родом она?

– Из Йорка.

Джентльмен достал из стола обрывок бумаги и принялся покрывать его записями.