Текст книги "Камикадзе. Идущие на смерть"

Автор книги: Святослав Сахарнов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

– Сила-то какая прет! – выдохнул кто-то рядом.

– Думаете, скоро начнется? – спросил Нефедов.

Человек переменился в лице, поспешил прочь.

Когда подъехали к штабу, в коридорах уже метались люди, флаг-штурман тащил ворох бумаг, увидев Нефедова, крикнул:

– Беги в секретную часть, получи дополнение к лоции. Карты привез? С девиацией у тебя все в порядке?

– В порядке.

– Планы всех портов не забудь: от Юкк до Гензана[8]8
  Современные названия портов: Юкки-Унги, Расин-Наджин, Сейсин-Чхонджин, Гензан-Вонсан.


[Закрыть].

– А что такое?

– Ничего.

Остаток дня прошел спокойно.

В двенадцать часов двадцать пять минут, идя в надводном положении, подводная лодка «И-124» доставила в район атолла Маороа торпеду «кайтай». Командир лодки сыграл погружение, но, как только волны перекатились через палубу и над водой остался только перископ, лодка перестала погружаться, и затем медленно двинулась вперед.

Куамото сидел сгорбившись на переднем сиденье. В мутном зеленом полумраке вспыхивали и стремительно проносились светящиеся искры. Он поправил обхватившее шею переговорное устройство и, прижимая микрофон к губам, спросил сидевшего сзади моториста, что показывают приборы. В ответ послышался треск, и Куамото понял, что связь не работает. Прямо перед ним шевелился, светя зелеными буковками, компас – лодка шла на северо-запад. Стрелка глубомера сперва показывала десять метров, затем качнулась и отошла на двадцать, одновременно качнулась и переместилась влево на пятнадцать градусов катушка компаса. Именно в этот момент командир подводной лодки капитан 2-го ранга Сауки увидел в разрыве атоллового кольца серое, раздавленное, хищное, стальное тело корабля – на рейде стоял американский крейсер.

В перископ командиру лодки было видно, как медленно раздвигается, увеличивается вход в атолл, как поднимаются из воды белая, разорванная на части пенная гряда над рифом, желтый песок, редкий частокол неподвижных согнутых ветром пальм с резными султанами. У входа покачивался на волнах сторожевой катер, вправо и влево от него подпрыгивали красные и черные буйки – сеть.

Сауки дал сигнал, по которому Куамото должен приготовиться, застопорил электромоторы. Когда стрелка указателя скорости замерла на нуле, приказал освободить «кайтай». Торпеда покачнулась и начала всплывать. Моторист без приказания все понял, запели винты, торпеда набирала скорость. Куамото шевельнул рукоятку руля – снаряд слушался. Бросив беглый взгляд на компас, лег на курс, ведущий прямо на середину пролива. Главное – поднырнув под сеть, очутиться внутри атолла. Показалось дно. Сначала это было неровное, коралловое поле, затем оно выровнялось, потекла однообразная грязно-серая равнина. Куамото решил всплыть, уменьшая ход, и взял руль на себя. Зыбкое водяное зеркало над головой заколебалось, раскололось, сквозь стекло водолазной маски хлынул свет, в лицо ударил ветер. Торпеда качалась на пологой длинной зыби. Прямо перед ней то поднимался, то пропадал низкий берег. Вход в атолл виднелся далеко вправо. Куамото понял, что сбился с курса. Торпеда двинулась вдоль берега. Неожиданно впереди возникла стена и распалась на квадраты. Сеть! От ее нижнего края до дна не более полутора метров. Заработало переговорное устройство.

– Вылазь! – скомандовал Куамото и, перекинув ногу через борт, вывалился из кабины. Обхватив торпеду руками, водолазы начали протаскивать ее под сетью. Наконец это удалось. Пройдя около мили, всплыли. Отсюда хорошо была видна лежащая посередине атолла светло-серая громада крейсера.

От долгого пребывания под водой болели уши, в голове шум. Куамото оглянулся: у моториста из носа текла струйка крови. Он показал ему на корабль. В лице моториста что-то дрогнуло. Погрузились, легли на курс. Аккумуляторы рассчитаны на час работы. Куамото посмотрел на часы: с момента, когда они отделились от лодки, прошло уже пятьдесят минут. Все последующее показалось ему вечностью. Дно то показывалось, приближалось к самой торпеде, то проваливалось, и тогда под торпедой открывалась черная бездна. «Дойдем ли?» Акула со стеклянными неподвижными глазами вынырнула сбоку, некоторое время плыла рядом, потом, безразличная ко всему, растаяла в зеленоватой дымке. Куамото представил себе, как впереди появится, выплывет из бездны борт стального гиганта, как он, зажмурив глаза, толкнет вперед ручку электромотора, тот пронзительно запоет, стена приблизится, торпеда упрется в него носом, спрятанные в глубине двухсоткилограммового заряда маятниковые взрыватели качнутся, пропуская ток… Толчок! Куамото испуганно открыл глаза: впереди курилось облачко поднятого от удара о дно ила. Винты не вращались. Из торпеды его выбросило. Он всплыл и увидел, что находится в ста метрах от борта крейсера. Там уже гремели колокола боевой тревоги, на воду торопливо спускали моторный катер. Когда он подошел, у Куамото не было сил. Его втащили в катер, надели наручники. «Кто вы?» – спросил по-японски переводчик У Куамото задергалась щека…

Идут, идут вереницей тучи, медленно накапливаются на вершинах сопок, срываются, катятся по горному склону, волоча за собой серые космы вниз, в долину, где блестят мокрые, не просыхающие черепичные и соломенные крыши. День за днем моросит, льет, ночью не включают на улицах фонари, закрывают в домах свет, рано исчезают из магазинов посетители. Мрачно и недобро в городе – который год тянется война, идут похоронные извещения, гнетет, гнетет ожидание: что дальше?

Одиноко и пусто в доме Кадзума: остались в нем две женщины. Редко-редко приходит весточка: две-три строчки от мужа не сразу поймешь, все еще он на острове или уже перешел со своими миноносцами в какой-нибудь китайский порт? Еще реже пишут мальчики, да и что писать из училища? Рано-рано поднимают их сигналами злых боцманских дудок, выгоняют обнаженными по пояс на плац, и там – ветер не ветер; дождь не дождь – две тысячи рук поднимаются вверх и падают, две тысячи матросских башмаков гулко топают по плацу… Всего один раз приезжали братья. Ямадо на вопросы буркнул: «Все, как надо», а Суги рассказывал много, но понизив голос и все время чего-то недоговаривая. Нет больше у госпожи Кадзума детей, нет мальчиков, будто и не было светлых, промелькнувших, как один день, лет, будто и не клала она им никогда под подушки кораблики счастья, не наряжала, как кукол, в дни чичигосан, не надевала ранцы с обезьянами в первый радостный день занятий в школе… Долго стояла тогда госпожа у садовой ограды, рука – на каменном столбике-фонаре, смотрела, как уходят, а местами, где уклон особенно велик, сбегают двое юношей, тонких, в синих форменных матросских костюмах. Подпрыгивают, дрожат белые чехлы фуражек.

Нет больше у тебя сыновей…

Вечером залезла в фуро. Сперва помыла тщательно, мылом, лицо, руки, узкие девичьи ступни, потом забралась по горло в бочку (служанка вовремя нагрела воду, перемешала красные угли в топке), едва выдерживая горячую воду, медленно опустилась на дно, задохнулась от чувства, что вот-вот не хватит сил, но через минуту по всему телу побежало блаженное тепло. Долго сидела, выставив плечи, покатые, светлые, пока они понемногу не начали краснеть, потом вылезла, снова намылилась, слила на себя теплую воду из таза и снова забралась в раскаленный дымящийся розовый рай. Сидела долго, теряя счет времени. Дважды служанка принесла и подала в фуро чай. Выпила не торопясь, растягивая блаженство, нехотя, лениво выбралась, начала растирать розовое с красными пятнами тело, набросила на плечи халат, запахнулась, прошла в спальню. Еще не укрывшись, сидя на циновках, колени уже под одеялом, протянула руку, включила радио. Черный бумажный кружок в деревянной коробке на полу начал с полуслова: «…в бою у берегов Новой Гвинеи в ночной атаке наши миноносцы потопили два крейсера противника. Четыре наших корабля пошли на дно…»

Потом без перерыва заиграла музыка и хорошо поставленный голос запел:

 
Десять тысяч лет счастливого правления тебе.
Правь, господин, пока стоят незыблемо скалы…
 

Плача, выключила радио, натянула одеяло на плечи, голова – на волосяном валике. Долго лежала неподвижно, молча, без сна…

Атолл Бикини. Когда к нему подошли наши корабли, они спустили на воду бронированные катера, вооруженные пулеметами, и те направились к берегу. Там оказалось всего пять японских солдат. Когда до катеров оставалось несколько сот метров, все пятеро покончили жизнь самоубийством.

На атоллах и вулканических островах, в тылу нашего наступавшего флота, остались маленькие японские гарнизоны. Скудные запасы еды они израсходовали в первые же месяцы. Потом в дело пошли крысы, крабы и мелкая рыба, подобранная в лужах во время отлива. Остров, продуваемый со всех сторон ветрами, севшие батареи радиоприемников, тишина в эфире, солнце, короткие частые дожди, белый безжизненный песок.

…Мы называли эти острова «полигонами» и посылали бомбить их молодых летчиков. Можно было спуститься до бреющего полета и попробовать попасть одиночной бомбой в землянку. Забавное занятие… Я думаю, японцы все подохли там с голоду.

На одной только Новой Гвинее, когда ушел флот, осталось сто двадцать пять тысяч человек. Японцы бродили по джунглям, полным москитов, малярийных комаров и змей. Пока были патроны, они охотились на диких свиней, а потом пытались ловить птиц силками, сплетенными из травы. Их находили лежащими на земле, уже мертвыми. У одного, когда мы обнаружили его, были вырезаны мышцы ног и рук. Их съели… Дольше всех по джунглям бродил один взвод. Их капрал спал, подложив под голову мешочек с солью, – в соли была вся его сила, он выдавал ее по щепотке. Винтовки у солдат – чтобы они его не убили – он отобрал. Когда через десять лет после окончания войны его поймали, он все время твердил, что ему нужен приказ сдаваться. Я думаю, он просто сошел с ума.

Это был великий день. Он запомнился. Слабый ветер шевелил верхушки пальм, листья, ударяясь друг о друга, стучали как жесть. На взлетной полосе стыли серые, горбатые истребители с неподвижными винтами. Около штабного барака вытянулась молчаливая шеренга – в строю девять летчиков, все в легких, расстегнутых на груди комбинезонах, без шлемов, на голове каждого белая повязка. В стороне – еще одна шеренга. Каждый стоял, чувствуя, как переминаются с ноги на ногу, наваливаясь на него, соседи. Солнце расплавленным шаром плыло над головой. Раскаленный бетон прожег ботинки. Тени у деревьев подобрались к стволам, сжались и исчезли. Через запыленные окна барака виден висящий на стене календарь. 9 октября. Белые повязки продуманы: самурай, идущий в последний бой, надевает ее на голову. Наконец из барака вышел генерал. Тень от длинного козырька упала ему на лицо. Генерал стал перед шеренгой и начал выкрикивать:

– Священный ветер… Спасенная родина… Путь воина… Американские авианосцы… – и наконец назвал имя – Юкио Секи.

Юкио Секи стоял первым в шеренге. У него было сухое, с провалившимися щеками лицо. Глаза напряжены и полузакрыты. Каждое слово генерала он жадно ловил, чтобы бережно унести с собой в небо. Все мы знали: приготовлено девять машин, под сиденьем у каждого летчика укреплен ящик с толом. Прежде чем бросить с высоты машину на американский корабль, каждый летчик выдернет из ящика предохранитель…

Четыре истребителя будут прикрывать самоубийцу. Юкио Секи, протянув ладони, принял из рук генерала маленькую чашечку саке. Идущие на смерть вкушают радость. Еще одна команда – шеренга дрогнула и распалась – летчики бросились к машинам.

Одна за другой они ушли в небо и там стали на круг. Сделав несколько оборотов, круг распался. Черные самолетные точки поползли на восток. Там, на подходе к островам, как мусор, брошенный на воду, рассыпаны щепки – корабли американцев.

Над крышей барака дрожали усы антенн. Никто не расходился. Время медленно ползло. Солнце сместилось, у подножия пальм появились зубчатые тени. Из барака вышел генерал. Он оскалил зубы и выкрикнул:

– Великий день… Священные традиции самураев… лейтенант Юкио Секи сдержал слово… Американский авианосец горит… Один самолет разбился о воду. Остальные вернутся…

Над островом в небе послышался гул. Стали видны четыре точки. Они превратились в крестики. Истребители прикрытия шли на посадку. «Он отдал жизнь за Японию. Его имя войдет в историю».

Офицер, перепоясанный ремнями, в плотно застегнутом у горла кительке, на стриженой голове зеленая матерчатая кепка, взобрался на бочку и осмотрел рыбаков. Лицо скуластое, сморщенное. Достал из полевой сумки бумагу. Люди стояли молча, со страхом ожидая.

Коротко вылаивая слова, объявил приказ – эвакуировать остров. На сборы дал два часа.

Рыбаки, ошеломленные, разошлись, и сразу же между хижинами засновали бесшумные, как летучие мыши, женщины, у раздвижных, покосившихся дверей появились узлы, тюки, над сараями, домами закурились дымки, офицер ходил и командовал, где поджигать.

– Куда они нас повезут? – спросила Сатоко у старосты. Тот пошел узнавать у офицера, офицер накричал на него. Но скоро прошел слух: везут на Хонсю, это большой остров, там много городов, но еще больше людей.

– Стариков заберут в армию, а женщин пошлют на фабрики.

Сатоко вспомнила Суги, вспомнила адрес, который назвал он ей на прощание: «Хиросима, Койтакио, 28». А вдруг… Стала одевать сына. Тот, ковыляя, сделал несколько шагов – не надеванные ни разу башмаки резали ноги, – заплакал, прикрикнула: «Тебя повезут на пароходе!» Пароходы он видел только проходящими мимо. Начала увязывать вещи. Подхватив узлы, подталкивая сына, побрела следом за теми, кто уже ушел. Открылась бухта, посреди нее на якоре однотрубный, с ржавыми бортами пароход, над ним молча кружат чернокрылые поморники. С бортов стекают струи воды – матросы моют палубу. Над берегом, над желтым раскаленным песком слезится воздух. Заметив приближающуюся толпу, на пароходе спустили две шлюпки.

Грузились на них, заходя по колено в воду. Одна женщина с ребенком на спине поскользнулась и упала. На пароход лезли по веревочной лестнице, верткие деревянные ступеньки выскальзывали из-под ног, пальцы Сатоко бились о железо. Мальчишка с неожиданной ловкостью, как обезьяна, полез впереди нее. Вещи подхватили краном и грудой вывалили на палубу. С трудом нашла свои узлы, перетащила к мачте, устроилась между двумя связками канатов, прикинула: не будет ли на ходу заливать, посадила мальчишку и села сама, подвернув ноги, прикрыв голову куском мешковины. В полдень застучал дизель, залязгала лебедка, с тоскливым стуком громыхая, поползла якорная цепь. Судно закачало, берег стал поворачиваться и отходить за корму.

Двое суток тащились по синей, голубой пустыне. Набегали короткие злые дожди, но люди были им рады – на время оставляли зной и жажда. Однажды на пароходе стали кричать и бегать: кто-то увидел ползущую по горизонту точку – самолет. Свой или американский?

В порт пришли ночью. Город показался черным, улицы, начинаясь прямо от причала, шли как ущелья. Стариков сразу же отделили, построили у трапа и увели. Кричали женщины – их задержали на палубе. Потом, когда причал опустел, на берег сошли и они. Растерянные, голодные, с плачущими детьми, застыли, сбившись в кучу. Когда небо над гаванью стало сереть, из темноты вымыло кирпичные стены складов и изогнутые крыши домов. Пришли служащие порта в сером и полицейские в синих форменных куртках, стали проверять приехавших. Какой-то чиновник сказал, что тех, кто пойдет за ним, он устроит на работы – рыть землю.

– Окопы. Скоро здесь будет война, – шепнула соседка, она держала за руки двух девочек – Я пойду с ним.

Сатоко осталась.

– Что ты шепчешь? – спросил ее сын. – Я хочу есть, ты слышишь, я хочу есть.

Она шептала: «Хиросима».

Ито призвали в январе. Пришел почтальон и принес красный листок Вторую такую же повестку принесли в мастерскую.

– Вот ты и попался, – сказал хозяин, – а я-то думал, ты протянешь еще годик, глядишь, война бы и кончилась. Наши войска уже вступают в Индию. И уже бомбят Австралию. Говорят, у нас есть оружие, которым можно разрушить любой город в Америке. С чего ты взял, что мы оставляем острова?

– Так говорят…

Юкки, увидев повестку, проплакала всю ночь. Ей очень хотелось иметь ребенка.

– Ну вот, а ты говорил, потерпи, потерпи, когда окончится война… А если теперь тебя убьют? Ито, постарайся, ну сделай это ради меня. Я так тебя люблю. Если бы не ты, я так бы и осталась под мостом. Меня покупали бы за деньги, а я бы говорила: ну вот еще один день прожила. Я не могу без тебя, без твоего ребенка, умоляю тебя, ну пожалей сегодня меня…

– У него нет технического образования, это деревенский мальчишка, – сказал один из офицеров в приемной комиссии. Комиссия сидела за столом. Ито, в расстегнутой, выпростанной из штанов рубашке, стоял перед ними.

– Ничего, здоров. Есть указание сейчас направлять в авиацию именно таких, – вполголоса объяснил старший. – Не обращать внимания на образование. – Он был председателем комиссии, два остальных важно закивали. У председателя поперек лба багровел шрам, он получил его в Китае в самом начале войны.

Остальные члены комиссии снова закивали, и в личном деле Ито появилась запись: «Воздушные силы. Оставить на Сайпане».

В тот день мы прикрывали высадку десанта в заливе Лейте. Наш «Сент Ло» бродил переменными курсами недалеко от берега. Эскортный авианосец – их переоборудовали из торговых судов, дешево и сердито, никто ими особенно не дорожил, нас совали в каждую дыру. Так вот, в 10.50 раздался сигнал тревоги. Появились японские самолеты. Их мы насчитали не больше десятка. Один направился к нашему «Сент Ло», сделал над ним горку и вдруг обрушился в пике. Он падал, а я видел кабину, шлем и неподвижное желтое лицо летчика. Потом – взрыв, и сразу загорелись отсеки с бензином. Огонь хлестал изо всех дыр, мы метались по палубе, это был какой-то ад… И вдруг палуба наклонилась и стала уходить у меня из-под ног. Остальные японские летчики тоже пошли в атаку, они врезались в борта авианосцев, как торпеды… Я буду помнить это всю жизнь… Меня вытащил из воды катер… Что у меня с кистью руки? Сгорела… Да, это был черный день: 9 октября 1944 года – начало атак камикадзе.

Его звали Ясунари Аоки. Он направил свой самолет на один из кораблей, но промахнулся. Он врезался в воду, не долетев несколько метров до борта. Аоки подняли из воды. В кармане его летной куртки нашли письмо: «После того как я умру, ты можешь делать все, что тебе вздумается». Я спросил его: «Кому адресовано письмо? Девушке?» Он ответил: «Моему брату».

Флотом, который, напав на Пирл Харбор, начал войну, командовал адмирал Ямамото. Так вот, наши адмиралы давно охотились за ним. И вдруг радиоразведка перехватывает сообщение: Ямамото вылетает на Новую Гвинею инспектировать расположенные там части. Ему устроили в воздухе засаду. Истребители охранения сразу были сбиты, и настал черед двух пузатых транспортных машин. Прежде чем расстрелять их, наши истребители несколько раз промчались мимо окон и видели, как Ямамото, припав к стеклу, смотрит на них… Обе машины развалились в воздухе… Японцы увидели это с берега, спустили катера и кинулись подбирать трупы. Тело адмирала тоже нашли. Его предали огню, а урну с прахом отвезли в Токио. Огромная кубическая, украшенная орденами и лентами, она стояла в мемориальном парке Хибая. Тут же стоял портрет адмирала… Я думаю, доживи адмирал до сентября сорок пятого – мы бы его повесили.

Пальмы и панданусы, рыжая трава вдоль обочин, крутые холмы сваливаются к воде, в ней беловатый с черными пятнами мертвый коралловый риф. Извиваясь как змея, колонна новобранцев проползла в глубь острова, перевалила через прибрежные холмы и замерла около низких одноэтажных, крытых проржавевшим железом бараков. За бараками курилась коричневой пылью, тянулась взлетно-посадочная полоса, около нее суетились люди. То вытягиваясь из капониров, то ныряя в них, перебегали, ревели моторами, тянули за собой хвосты кирпичной пыли учебные самолеты.

А потом однообразные дни занятий в классах, в ангарах, где стояли на деревянных козлах разрезанные со вскрытыми цилиндрами моторы и лежали на цементном полу уложенные в ряд бомбы и снятые с машин пулеметы, около них – набитые остроголовыми медными патронами ленты.

Камикадзе… это слово Ито услышал через неделю.

В полдень приехал генерал. Раскаленное до белизны солнце дрожало в зените, тени пальм собрались к подножию стволов. Подняв оранжевую тучу пыли, на посадочную полосу нелепо, боком, юля и прыгая, сел «Зеро». Когда он остановился, из кабины вытащили летчика – у него была прострелена шея. Летчика унесли.

– Где выделенные для героев машины? – спросил генерал. Он был мал и худ. Вислые, по-собачьи, щеки дергались.

Несколько истребителей стояли в стороне в линию. Над ними на шестах был натянут маскировочный брезент.

Генерал спросил про моторесурс, кисло поморщился (моторы требовали переборки), спросил, можно ли их заменить, услышал в ответ: «Только у двух – в авиамоторный склад на днях попала бомба», подергал щекой, подлез под крыло истребителя и, присев на корточки, долго рассматривал шасси.

– Эта мысль не моя, – сухо сказал он, вылезая оттуда и стряхивая с колена пыль, – я не хочу выдавать ее за свою, но она мне нравится. Еще никто не довел ее до металла. Это сделаем мы, мы опередим тех, кто отсиживается в тени токийских пагод и вечерами молится, чтобы ночь прошла без налета…

Он говорил непонятно и зло, но все собравшиеся слушали его, согласно кивая.

– Позовите механиков, – закончил генерал.

Переделанный самолет испытывали вечером.

Длинные тени уплотнились и перечеркнули аэродром. Солнце опускалось, делясь надвое у горизонта. На посадочную полосу выкатили истребитель. В кабине сидел молодой летчик Он был без шлема, лоб пересекала белая лента. В конце полосы стояли наготове два автокрана, а неподалеку от истребителя – автомашина. Дрогнул и сделал один оборот винт, мотор затрещал, самолет вздрогнул и, выдувая из-под крыльев длинные струи пыли, побежал по полосе.

Генерал и его сопровождающие проворно сели в автомашину и покатили следом. Когда самолет прекратил разбег и остановился, к нему подогнали краны. Генерал и вся свита присели на корточки. Они сидели и молча смотрели, как два крана медленно, с натугой поднимают самолет. Наконец тросы обтянулись, скрипнуло, затрещало – и зеленая короткокрылая птица, лишенная ног, приподнялась в воздух. Шасси осталось на земле.

– Так, – сказал генерал и хрипло, по-бульдожьи дергая щеками, засмеялся. – Значит, взлет пройдет нормально, все в порядке – самолет поднимется в воздух, а шасси останется на земле. Три дня вам на переоборудование всех машин. Что вы мнетесь, капитан?

– Вы совершенно правы, взлеты пройдут нормально. – Капитан, командовавший группой камикадзе, испуганно вытянулся. – Все будет так, как вы приказали.

– Камикадзе… Я не могу приказать им взлетать без колес. Они добровольцы, – сказал генерал. – Я могу только приказать переоборудовать самолеты. И обратите внимание, капитан, в казарме у вас грязь. Следите за чистотой. Прикажите подкрасить самолеты. У них отвратительный вид. Заведение с девками, а не воинская часть, не аэродром. – Он стремительно пошел прочь.

…Появились карточки «хайкю», по которым дают рис с добавками, а мясо, жир и сахар малыми порциями только больным в госпиталях.

Объявлено начало «Движения за увеличение естественных удобрений». Содержимое выгребных ям и сортиров контролируется полицией. Женщины выходят на улицы с совками и следуют за каждой лошадью, ожидая, когда та поднимет хвост, и тут же подбирая совком желтые дымящиеся шары. В городах превратили в огороды все клочки земли, перекопали скверы и узенькие полоски между домами, посадили там бобы и китайский остроконечный, похожий на морковку картофель, вдоль каждой стены натянуты веревки, по ним змеятся побеги гороха и висят плети огурцов и кабачков. Когда они начинают созревать, приходится по ночам охранять их, – в городе бродят нищие и дезертиры.

Около магазинов с утра выстраиваются очереди за пайками. Женщины терпеливо ждут, они стоят часами, до тех пор пока дверь не открывается, не выходит хозяин лавки и не говорит: «Извините, сегодня опять ничего нет».

…С улиц исчезли яркие кимоно, и не стало видно высоких причесок. Женщины носят широкие шаровары момпе и просторные темные блузы хантэн, еще они надевают капюшоны, которые при пожарах защищают голову. Пропало мыло, а за хворостом или за угольными брикетами приходится стоять целыми днями…

Когда состоялось собрание нашей десятидворки (я первый раз попал на него, так как уезжал помогать больной матери в деревню), нам было еще раз сказано, что главное – это учет жителей: чтобы не было дезертиров и людей, уклоняющихся от воинской повинности. А еще очень важны охрана квартала, борьба с пожарами, поимка бродяг, воров и дезертиров. Особо обратить внимание на разговоры, кто что говорит, и не нарушают ли эти разговоры запретов, наложенных правительством? Во время налетов американской авиации надо следить особо тщательно. «Задержан неизвестный. Собирался подавать сигналы вражеской авиации» – так доносили мы в полицию. Наши донесения читали в соседних кварталах вслух: пример патриотического поступка, все должны подражать ему.

С мая сего года основную часть пайков (рис) выдавать только по месту работы. Норму выдачи рыбы установить 30 граммов в день на человека.

Учитывая, что основным видом топлива в домах является уголь и брикеты из смеси каменного и древесного угля с опилками, ввести их нормированную выдачу.

Покупая по карточкам, можно жить и на шесть иен в месяц, но тогда ты еле поднимаешься по лестнице. На черном рынке горсть риса стоит уже в двадцать раз дороже.

Даже яйца стали роскошью, все проклинают черный рынок, но покупают на нем.

В поселке Ханедо до войны жило двести семей. Каждый крестьянин имел от пяти тан до одного те земли. Сейчас осталось всего сорок семей, в которых нет ни одного мужчины старше шестнадцати и младше шестидесяти лет. В поселке за месяц умерло от голода пятнадцать человек…

Дневной рацион китайца, привезенного с материка для работы в шахте, – три пирожка с бобовой начинкой, одеяла им не положены. На Хоккайдо плохо работающего воспитатели сначала бьют, а потом волочат за ноги по земле. Говорят, это называется «кнут любви и наказание слезами».

В руднике во время работы нашли двух корейцев, заснувших в штреке. Провинившихся вывели на поверхность и убили, вводя им между ног раскаленный железный прут…

30 июня в городе Ханаока восстали рабочие-китайцы. Они убили трех воспитателей. Вызванная военная полиция и войска окружили восставших на площади перед кинотеатром «Керакукаи». Из девятисот окруженных убито 416 человек, площадь завалена трупами…

Жизнь в городе становилась все тяжелее. Получив красные бумажки о призыве, из ресторана исчезли один за другим все мужчины, остался один старик-швейцар. Юкки видела несколько писем, пришедших от тех, кто был призван, – листочки, исчерченные черной тушью (вычеркнуто цензурой). Девушки боялись трудовой повинности и, когда хозяин за какой-нибудь пустяк грозил увольнением, становились на колени и умоляли простить.

– Говорят, Токио сгорел дотла, – сказала как-то Юкки ее напарница. Они стояли у плиты, в медном котле клокотала жидкая соя. Она показала пальцем вверх, там были потолок и крыша, над которыми по нескольку раз в день пролетали американские самолеты.

– Они бросают много-много маленьких бомб, каждая горит и поджигает все кругом. Отчего они ни разу не бомбили наш город?

– Может быть, они считают его не очень важным?

– Ну да, а аэродромы кругом? Раньше был один, а сейчас уже третий заканчивают, желтая пыль оттуда так и идет, так и идет… А еще вчера я видела несколько пленных, их вели по улице, и люди бросали в них камни. Говорят, лагерь где-то в городе, их держат под землей, как животных. Поэтому американцы не бомбят нас, они боятся попасть в своих.

Когда вечером Юкки уходила из ресторана, в дверях хозяин ухватил ее за рукав:

– Постой, надо поговорить.

Он осмотрел ее с ног до головы, задержался взглядом на плотно запахнутом на груди халатике и, не отпуская руки, добавил:

– Задержись. Я давно хотел познакомиться с тобой поближе. Разве я не должен знать о своих работницах все? А? Мы даже попьем чаю. Приготовишь в моем кабинете.

Мимо них, стараясь не смотреть, торопливо бормоча: «Спасибо, до завтра» – проскользнула последняя из работниц. Юкки почувствовала, как злобно тяжелеют плечи, обреченно опустила лицо.

– Да, да, конечно, я сделаю все, что вы прикажете. Только… Я не знаю, как вам сказать… Дело в том, что я… Вы ведь понимаете: пройдет несколько дней – и я смогу сделать для вас все это.

– Что ты мелешь? – Лицо хозяина покраснело, нижняя губа оттянулась, показались нижние неровные зубы. – Смогу сделать… Почему для того, чтобы поговорить с тобой, я должен ждать?

– Несколько дней, всего несколько дней, – забормотала Юкки, пряча глаза, – ведь у нас, женщин…

– Не могла найти другого времени. А ты не врешь? Можешь идти. Только теперь сама подойдешь ко мне. Смотри, а не то…

Кланяясь на ходу, Юкки проскользнула мимо него и на слабых, дергающихся от испуга ногах побрела по улице. Конечно, она не недотрога; если бы не это, ей бы тогда не выжить, но теперь у нее Ито, а этот сальный, с гниющими зубами и потными руками скот…

Около ее дома в тени от фонаря, раскачивающегося на проволоке, натянутой от стены до стены, кто-то стоял. Переулок был узок и извилист, в нем часто случались нападения, недавно трое дезертиров убили возвращавшегося домой железнодорожного рабочего. Над трупом жена, плача и раскачиваясь, показывала всем две смятые бумажки – деньги, которые он получил днем и которые спрятал за подкладку форменной куртки.

– Вот, вот они, – бессмысленно повторяла она, расправляя и снова складывая бумажки. – Может быть, он мог откупиться?

Не думая, что рискует, Юкки пересекла улочку, углубилась в зыбкую тень, и тотчас человеку двери шагнул к ней и, прежде чем она успела крикнуть, крепко обхватил за плечи.

– Ито… – прошептала она.

Они лежали на брошенном на циновки матрасе, потные, и бормотали каждый свое, не веря в то, что случилось, не веря в то, что они встретились, что жизнь вернула им вчерашний день, и эти минуты ничем не отличаются от тех, о которых так часто и так горько оба вспоминали.

– Только скажи мне правду, ты не бежал? Ты не дезертир? Тебя не разыскивают? – спрашивала она, наклоняясь, становясь на колени и заглядывая ему в лицо. – Я все равно узнаю. Я помогу тебе. Я знаю, где прячутся те, кого ловит полиция.

– Да нет же, о чем ты говоришь. Третий раз повторяю – мне дали увольнение. У меня с собой документы. Не показывать же их тебе.