Текст книги "Черный смерч"

Автор книги: Святослав Логинов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 5

Даже после разгрома мэнков дымы на восходном берегу Великой никуда не исчезли. Меньше их стало, но и только, а так мэнки, судя по всему, чувствовали себя в Завеличье хозяевами и скрываться не собирались. Победители также молчаливо признали потерю правого берега, и даже самые горячие головы не предлагали переправиться через реку и ударить по становищам мэнков. Зато свой берег прочёсывали тщательно и несколько бывших противников нашли, убив троих чужинцев и приведя в селение двух настоящих людей, за которых поручился шаман и которых признали лишаки. А вообще, судя по следам, уцелевшие – и люди, и чужинцы, стремились уйти подальше от селения и бежали без оглядки.

– Правильно делают, – сказал по этому поводу вождь.

И хотя сказано это было решительно и твёрдо, но вечерами, собравшись семьями в домах, где иной раз по четыре десятка людей жило, мужчины сумрачно обсуждали, как жить, если без колдуна носа за городьбу сунуть нельзя. Вечерами над селением стояла дробная трескотня – всякий, кто умел, мастерил из желтоватого кремня наконечники для боевых стрел. Понимали люди – скоро стрел понадобится много, а будет ли время на изготовку – один Лар ведает. Подрубленные ворота были починены заново. Более того, посовещавшись с пожилыми охотниками, вождь велел мастерить над самыми воротами поперечную перекладину, вытесанную из здоровенного дубового кряжа, какие даже на частокол не идут, – слишком уж велики и тяжеловесны. А тут собрались мужчины и в двадцать рук подняли тяжеловесный ослед на самую верхотуру и закрепили его там на столбах.

Калюта приносил жертвы предкам и доброжелательным духам, хозяйки заново вялили сохранившиеся прошлогодние запасы, понимая, что ничего выбрасывать нельзя – военный год всегда голодный, тут и гадать нечего. И только безрукий Ромар не делал ничего. Вышел было к гостевому дому, посмотреть на прибылых людей, послушать незнакомую певучую речь сгинувших родов, даже сам попытался произнести что-то по-непонятному, но вскоре бросил это занятие и, поддерживаемый двумя подростками, уковылял к себе. Весть о том, что Ромар заболел, облетела селение, неприятно поразив родичей. Никогда прежде не бывало, чтобы колдун хворал, разве что в ту незапамятную пору, когда лишился рук, получив в обмен, как врали рассказчики, бессмертие и небывалую колдовскую силу. Хотя, если подумать, всё это пустые толки. Вон, Матхи, без малого тридцать лет шаманил, тоже казалось, что слепец будет жить вечно, а пришёл срок – и умер шаман. Жаль, в недобрую пору род теряет колдунов, ведь, кроме волшебников, никто сейчас людей выручить не сможет. Ну да ничего, оклемается Ромар, встанет. И не такое перебарывал…

Долго такое тянуться не могло – что ж это за жизнь: ни пастухам стадо в дальние луга не выгнать, ни в лес девкам за ягодами не выйти, ни посевы от копытных потравщиков не охранить. Одни только рыбаки по-прежнему баламутили Великую неводами, благо, что селение рядом, а посреди реки никакое вражье чародейство, поди, не достанет. Только ведь с одной рыбы сыт не будешь, без ячменных лепёшек, без пряных трав, без ягоды, пареной да сушёной, без козьего молока и овечьего сыра. В эту пору всякий день заполнен хозяйскими заботами, летом закрома не набьёшь – весной восплачешь, да поздно будет. Неудивительно, что люди желали лучше, чтобы враг скорей напал, чем сидеть так, ничего не делая и ожидая голодной смерти собственным детям.

И мэнки не заставили себя ждать. Ночью, втихаря, не замеченные дозорами, переправились через Великую, так что дозор углядел их в самый предрассветный час, когда добрая половина войска была уже на горном берегу. Караульным оставалось лишь поднять тревогу, а самим сломя голову бежать в селение. Знали уже, что с мэнком врукопашную сходиться можно, только если за спиной колдун стоит. Да и не смогли бы пятеро дозорных задержать полутысячное войско. А мэнков было куда как побольше полутысячи – во всём селении столько мужчин не наберётся.

Калюта готовился разжечь костерок перед столпом предков, когда великая раковина Джуджи – охранный талисман, полученный в знак мира от чернокожих племён, издала хриплый рёв. Дозор, отправленный вверх по течению, предупреждал о приближении врага. Помянув в сердцах всех неведомых демонов, шаман ринулся к воротам. Конечно, он договаривался с йогой, что в этот час будет камлать у столпа, помогать ушедшим в поход, но вражеский приступ ждать не станет. В низовьях Великой ничего не случится, если добытчики задержатся на лишний день, поймёт Уника, что не слышно шаманского голоса, и отложит дело. В крайнем случае – утопят сетку-малушку, ну да сетка – дело наживное.

И Калюта, стараясь заглушить тревожное предчувствие, принялся ворожить на помощь воинам, стараясь очистить их взгляд, уберечь от зловредных мэнковских чар.

На этот раз мэнки и не думали скрываться и мутить головы, пришли в собственном обличье. То ли колдунами поскудались после первого разгрома, то ли не решились колдовать, познакомившись с Ромаровой силой. Передовой отряд – сплошь лучники – приблизился к стенам и дал пробный залп горящими смоляными стрелами.

Росчисть у Большого селения была немалой, желающий достать стрелой до городьбы должен был далеко выйти на открытое место под взгляды детей зубра, ждущих по-над частоколом. В этой короткой стычке люди доказали чужинцам, что луки у них ничуть не хуже, а простая стрела с волнистым каменным наконечником хоть и гудит не так громко, но зато летит дальше горящей. Бесцельно потеряв двоих стрелков, мэнки убрались в колючие терновые заросли.

Ромар приковылял к воротам, одобрительно осмотрел втащенное на вышку бревно, прислушался к тишине, царящей в зарослях, потом поднялся на пристенок и с четверть часа простоял на самом виду, глядя в сторону крутояров Великой. Потом спустился и, невесело усмехнувшись, сказал Калюте:

– Вот и ещё один наскок отбили. Знать бы, долго ли такое с рук сходить будет?

Шаман кивнул согласно, даже не улыбнувшись шутке. Он единственный понял, что произошло только что. Начали было мэнки какую-то ворожбу, а увидав безрукого колдуна, отступились. Памятна им тоенедельная битва – вроде и невелики потери, но погибли сплошь волхвы, зачаровавшие чужеплеменную толпу и погнавшие её на штурм селения. Не раз и не два проделывали такое гривастые чужинцы и никогда не случалось оплошки, а тут вот сорвалось, и теперь уцелевшие маги не рискуют произносить заклинания под зорким прищуром Ромаровых глаз. Знали бы поганые ведьмаки, что безрукий волшебник стал беспомощней ребёнка, то-то возликовали бы. Но покуда они этого не проведали, бой будет равным: сила против силы, оружие против оружия, одна воля против другой.

Вроде бы наступила пора шаману камлать, полдень подходит, время, когда солнце смотрит в самую глубь омута. Именно на полуденный час договаривался Калюта с йогой, обещая помощь, да вот беда – мэнки в дальних кустах снова завозились, выступили на поле, и Калюта, стараясь не думать, как там Уника одна справляется, ударил в бубен, не в верхний мир отправляясь, а призывая воинов к битве.

На этот раз сражение начали не торопливые мальчишки, первыми поспевшие к стенам и поплатившиеся за свою торопливость, а основные силы пришельцев. Оказывается, был мэнкам знаком и правильный строй, и искусство малой кровью уничтожать противника, засевшего позади стен. Во всяком случае, люди прежде такого не видывали. Из зарослей вышли с полсотни воинов, каждый из которых держал в руках огромнейший, сплетённый из лозняка щит, обтянутый грубой кожей. Теперь стало ясно, что делало вражье войско все эти дни на луговом берегу. Уж чего-чего, а лозняка произрастало там изобильно. За каждым таким щитом, а фактически – куском плетня, кроме самого щитоносца, скрывалось по два лучника. Первые же выстрелы показали защитникам, что даже самая тяжёлая стрела навылет такой щит не прошибает, каменный оголовок надёжно застревает в сыромятной коже и свежесрезанных прутьях. В несколько минут огромные щиты обратились в подобие небывалых ежей, сбежавшихся к городьбе.

– Зря стрелы не трать! – командовал вождь. – Они потом в нас же полетят! Как лучники приоткроются, тут их и сшибайте!

Это люди понимали и сами. Жаль, что стреляющий из-за городьбы тоже должен приоткрыться в момент выстрела. Хорошо хоть раненый мэнк оказывался весь на виду и его можно было добить, а раненого человека немедля оттаскивали и перевязывали. Плохо, что раненый лучник – уже не боец.

Небольшая группа мэнков, прикрываясь щитами, выбежала к самым воротам. У этих врагов не было луков, те воины, что прятались за переносными укрытиями, тащили охапки хвороста и горящие факелы. Оборотни понимали, что просто городьбу поджигать смысла не имеет, морёный дуб считай что и не горит, а позади заточенных столбов насыпан вал, которому огонь и вовсе не страшен. Поэтому огненные стрелы летели поверх голов защитников, в дома. Впрочем, дома, надёжно обмазанные глиной, тоже не слишком боялись пламени. Будь иначе, что ни год, горело бы селение, подожжённое собственной неосторожностью. А вот ворота огня боялись, – на прясла морёную древесину не поставишь, а то сам же замаешься открывать да запирать проход. Вероятно, и мэнки знали это не хуже людей, потому что поджигатели направились прямиком к воротам. Однако весь их геройский порыв пропал зря, сделать они не успели ничего, – Тейко скомандовал, дружный рывок выдернул запорные клинья, и втащенное на вершину охватное бревно сыграло на хрупкие лозняковые щиты. Трое мэнков были убиты на месте, остальные, волей-неволей открывшиеся, немедля расстреляны в упор. На одного из мэнков Данок умудрился накинуть аркан. Извивающуюся фигуру потащили наверх, но переволочь через заплот не успели, разом три стрелы пробили тело чужинца.

– Ты гляди, что делают?! – воскликнул Ляха, жилистый мужик, пахарь по призванию, лишь в годину бедствий взявшийся за оружие. – Ведь своих бьют, тварюги!

– А ты бы согласился живым к ним в плен попасть? – спросил Мугон, распоряжавшийся на воротах. – Вот и они тоже лучше умереть согласны, чем в наших руках очутиться.

– Так у них колдовство поганое! – не сдавался Ляха.

– У нас тоже колдовство, да ещё и посильнее ихнего. Видел, как они Ромара боятся? Вот то-то и оно! Ромар из пленного, поди, всю душу вынул бы. А может, и с мёртвого чего вытрясет… Ступай, скажи Ромару, что у нас тут мертвяк чужинский, пусть распорядится, как с ним поступить. А вы трое бегите за водой и следите, чтобы огонь на ворота не перекинулся!

Последнее было сказано как нельзя кстати, поскольку оброненные факелы подожгли сухой хворост и теперь в двух шагах от заложенных ворот полыхал огромный костёр. Трое парней побежали к дому молодых вождей, возле которого уже несколько лет как был выкопан колодец. Обычно за водой ходили к роднику и колодцем никто не пользовался, но содержали его родичи в порядке, за что и хвалили теперь самих себя. Так или иначе, без воды люди не останутся.

Остальной воротной страже Мугон также нашёл дело. Защитники с ликующими криками подняли на верёвках второе бревно, чуть поменьше, но тоже весомое, и демонстративно установили его, показывая, что ждёт любителей сунуться к воротам.

Желающих попасть под бревно больше не нашлось. Расстреляв запас стрел, мэнки отошли к дальним кустам. После этого дети зубра приоткрыли проход, разбросали костёр и втащили в селение слегка обугленное, но так и не занявшееся бревно.

На том бой и кончился. Дети Лара потеряли троих человек убитыми да пятерых ранеными – тех, кто попал под вражеские стрелы. У мэнков серьёзно раненых не было, зато убито было десятка полтора. Так всегда и бывает – кто лезет вперёд, тот и в лоб получает. Применить магию мэнки так и не осмелились, верно, боялись, что безрукий повернёт их же силу против них самих. Калюта ушёл в свою землянку с чувством облегчения и одновременно тревоги. Селение отстояли, а вот Унику он подвёл.

* * *

Таши долго не мог понять, что случилось с Роником. Вроде бы вот он, мальчуган, сидит, как ни в чём не бывало, ни на какую хворь не жалуется, дышит ровно, ни ран, ни болячек на теле не видать, а сам – хуже чем мёртвый. И Турбо тоже – сначала скулил и пытался лизать Ронику лицо, а потом завыл переливчато, словно покойника увидел, убежал в степь и больше уже не вернулся. А уж собаку в таком деле не обманешь, она носом видит, что с человеком деется.

Мать, как чуток в чувства пришла, сказала, что не послушал её мальчишка, сунулся в верхний мир и теперь его душа заблудилась в неведомых просторах и никогда не найдёт дорогу к собственному телу. Этого Таши никак не удавалось постигнуть. Ну хорошо, во сне у человека тоже душа отлетает и бродит неведомо где, но поутру всегда возвращается в родное тело. А тут Таши и звал, и за плечо тряс, и уши тёр, словно обмороженному, – ничто не помогает. Сидит Рон как неживой, смотрит и не видит. И что ему понадобилось в верхнем мире? Сидел бы, где посадили, тряс погремушками да ждал бы, пока взрослые дело сделают. Нет, сунулся… Правильно мать не хотела брать его с собой, недетское это дело. Теперь вся радость оттого, что удалось-таки добыть священный нож, погублена. Поход, в котором гибнут люди, не бывает удачным. А Рон – лучше бы погиб; мёртвого хотя бы похоронить можно по-человечески, а потом поминать вместе со всеми ушедшими родовичами.

Мать, хотя и убивалась по мальчишке, нож, однако, осмотрела и, признав, вернула сыну – ты его достал со дна, ты и родичам принесёшь. Выслушала, как Таши с омутинником схлестнулся и как нож объявился и сам собой в руку прыгнул. Кивнула – значит, успел-таки Калюта, пособил в самый последний миг. Омутинника уже не прогнать было, так Калюта нож подал. Так ли, этак – всё ладно, что добром кончилось. Жаль, мальчишка на месте не усидел – теперь плетись домой с победой, а хуже, чем побитый.

Однако сокрушайся – не сокрушайся, а на месте сидеть всё одно ничего не высидишь. Начали собираться в обратный путь. Рон идти не мог, а бросать его на пустынном берегу совесть не позволяла, хотя самому шаманышу это было уже всё равно. Решили нести мальчишку на руках. Таши нагрузил на себя чуть не весь скарб, а Уника взяла Рона, припеленав его к груди, словно новорождённого младенца.

С таким грузом быстро не пойдёшь, к тому же ночевать возле развалин тоже не хотелось. Прошли полпути до разрушенного селения и остановились, немного не доходя до первых зарослей мертвянника. Запалили костёр, а окрестные кусты на всякий случай щедро оросили речной водой. Провизии с собой не было, но это не беда, не маленькие, перетерпят денёк, пока не доберутся до того места, где была оставлена котомка Рона со всем их запасом. А как с Роном дальше быть – того и Лар не скажет. Мальчишка теперь и жевать не умеет – как такого кормить?

Ночью при полном безветрии вьюжно выло над головами, кто-то выходил к костру, смотрел, ждал, пока люди уснут, но не дождался и, напуганный заклинаниями, что творила йога, убрался восвояси.

Утром, ещё до света, вышли в путь. Хочешь не хочешь, а за день надо пройти всё, что заранее отмерено, – не останавливаться же на ночёвку возле могильника. С волшебным ножом, правда, не так страшно, но всё одно, лучше смерть за усы не дёргать. Шли поспешно, словно не домой возвращались, а убегали от погони, и к развалинам Низового поспели задолго до полудня. Сворачивать к развалинам Уника не собиралась – не то время. Напротив, свернула под обрыв, чтобы подобрать припрятанную котомку Рона. Хоть и лишняя тяжесть, но есть в дороге надо, да и ребёнка нужно как-то накормить, а то и живым до селения не донесёшь.

Вот там-то, под обрывом и выпала им новая встреча.

Уника первой спустилась по песчаному склону и остановилась, предостерегающе подняв ладонь. Тяжело нагруженный Таши попытался было остановиться на полушаге, но песчаный оползень стронулся под ним, и Таши с шумом съехал к самой воде, разумеется, всполошив заколдованного Турана, который сидел под обрывом на корточках и с удивлением возил по песку провизию из разодранного детского мешка. Услышав шум, великан вскочил и немедленно ухватил выдранный с корнем древесный ствол, третий за последние три дня.

– Осилим! – зарычал он, поднимая палицу.

– А не стыдно чужие вещи грабить? – спросила Уника как ни в чём не бывало. – Всю еду в песке перевалял, а у нас ребёнок голодный. Вот чем его теперь кормить?

– Ребёнок?.. – впервые Туран произнёс осмысленное слово.

С великим трудом бывший старейшина остановил взгляд на Ронике, безвольно висящем в нагрудном мешке.

– Родич… – медленно произнёс Туран. – Малыш. Я знал, что найду тебя. Дай. – Он протянул когтистые лапы.

– Куда?.. – осадила йога. – Говорят тебе – ребёнок голодный, а ты еду разбросал. Вот что теперь делать?

– Голодный? – растерянно переспросил Туран.

Потом лицо его изменилось, выехали вперёд челюсти, распахнулась пасть, полная зубов, каким рузарх позавидовал бы.

– Осилим! – От громового рявканья песок посыпался с крутого обрыва.

Туран швырнул дубину, оставшуюся целой лишь по чистой случайности, и, взметнув каскады воды, канул в волнах Великой.

– Уходим? – быстро спросил Таши.

– Куда? От него не уйдёшь, захочет догнать – догонит. – В голосе Уники, впрочем, не было заметно ни следа тревоги. – Да и не нужно сейчас уходить. Видишь, демон мальчика признал. Теперь-то я с ним как-нибудь управлюсь.

– Чего ж раньше-то не признавал? – спросил Таши. – Глядишь, помог бы с омутинником разобраться.

– Раньше не мог. Он ведь не просто демон, он искажённый дух. Ему сейчас весь мир незнаком. А мальчишку признал, потому что тот и сам искажён: телом тут, а душой неведомо где. Говорят, безумцы частенько друг к другу льнут. Посмотрим… Удастся его привадить – в здешних краях поспокойнее будет. Да и нам, глядишь, какая польза получится.

– Ты что, хочешь его в селение взять? – испуганно спросил Таши.

– Нет, в селение ему и близко нельзя. Сам знаешь, какая на нём вина, такое не прощается. Он предками навеки проклят, это дело решённое, и его сам Лар переиначить не сможет. У меня другая задумка. Ну да ладно – это дело пока не сегодняшнее. А покуда давай нашего знакомца к себе приучать. Только ты от него держись подальше, а то сболтнёшь чего не надо. Ты молчи и даже не смотри в его сторону, а говорить я буду. Понял?

– Чего уж не понять, – проворчал Таши. – Только всё равно, в прежние времена такого не бывало, чтобы люди с демонами якшались. Слипь поганая, вон, ежели посудить, тоже родович, а с ней никто из живых людей не беседовал.

Уника переменилась в лице, но смолчала, и лишь когда неподалёку, предвещая появление искажённого духа, заволновалась вода, сказала:

– За свои дела я сама и отвечу перед родом и своей душой. А ты пока делай, что я сказала.

– Я и так молчу, – буркнул Таши.

Чудовищный Туран извергся из речных волн. В когтистых лапах демона билась четырёхсаженная белуга. Великан кинул добычу на берег, схватив дубину, саданул по рыбьему черепу, превратив сопротивление в конвульсии. Длинным когтем распорол дряблое после нереста рыбье брюхо.

– Вот, рыбка! Ребёнку кушать!

– Молодец, – похвалила йога. Затем она повернулась к сыну: – Давай-ка костерком озаботься, придётся тут на днёвку остановиться. Часа на два, не больше. А потом всё равно уходить надо.

Куски белужины нанизали на длинные прутья и зажарили над углями. Роник сам есть не мог, Унике пришлось нажёвывать рыбную кашицу и кормить шестилетнего мальчишку словно грудного ребёнка. Даже глотать Рон толком не мог, разжёванная кашица текла по подбородку. Туран сидел, опасливо отстранившись от огня, и немигающим взором смотрел на мальчика. Иногда он неловко поднимал руку, стараясь втянуть когти поглубже, но так и не решившись коснуться ребёнка, опускал. К рыбе он не притронулся и лишь следил подозрительно, не сожрёт ли Таши всю восьмидесятипудовую рыбину, принесённую на обед обретённому родичу.

Уника кормила Рона, демонстративно не замечая мучений чудовища, и лишь когда ребёнок был с горем пополам накормлен, йога обратила острый прищур на Турана и спросила:

– Малыша побаюкать хочешь? – И, не дожидаясь ответа, протянула ребёнка, которого уже давно удерживала из последних сил. – Только смотри – осторожнее, это тебе не на смерче верхом гонять. Если что – сразу мне его возвращай.

Туран нерешительно протянул ладони, принял тельце, которое в его лапах казалось особенно беспомощным и беззащитным. Свернувшийся калачиком Рон как раз уместился в Турановой пригоршне.

– А-аа-а!.. – зарычал демон, покачивая ладони на весу. – Баю-бай!

Йога, отвернувшись, скороговоркой шептала какие-то заклятия, сплетая пальцы сложным узором и время от времени коротко дуя на них. Словно в ответ из пальцев Турана поползли когти, они становились всё длиннее – с локоть, с два локтя… – изгибались, покуда не коснулись запястий, образовав над безразличным ко всему Роником подобие костяной решётки.

– А-аа-а!.. Баю-бай!..

– Ну вот и всё, – удовлетворённо произнесла Уника. – Теперь он будет послушным. Зачаровала я его, а память прочистила, сколько могла. Осталось только к делу беднягу пристроить. Вот пока пусть Роника нянчит.

– А не растрясёт он его? – спросил Таши, недоверчиво разглядывая раскачивающиеся когтистые лапы. То, что творил Туран, не слишком напоминало детскую люльку, скорее уж качели.

– Растрясёт… – вздохнула Уника. – Только мы с тобой его ещё вернее растрясём, пока до селения дотащим. Да и в селении… сам видишь, какой он. Ну будет с ним мать возиться, кормить жёванным, убирать как за младенцем – так всё равно он без движения зачахнет. Год протянет, может быть, два, а там и помрёт. Нельзя человеку разом в двух мирах жить. А как тело дышать перестанет, то и душа переменится, обратится бесприютным духом. Так что судьба у мальчишки в любом случае незавидная.

– Может, Ромар пособит или Калюта? Ежели он в верхнем мире заблудился, так отыскать его там и привести назад.

– Не бывало такого прежде, да и сейчас, мыслю, не будет. Ромар по верхнему миру ходить толком не умеет, для этого руки нужны, а Калюта слаб покуда. А и был бы могуч, всё одно ничего бы не сделал. Сам посуди: надо целый мир прочесать, чтобы найти одного человека. Так его там, поди, ещё и не признаешь. Попробуй угадай, каков он в верхнем мире. Может, обратился в такое вот чудище, как наш Туран, и пугает всякую нежить. А на самом деле – никакое это не чудище, а потерявшийся ребёнок. Туран ведь тоже не всегда был таким. Я-то его хорошо запомнила, был он обычным стариком, злым и неумным. К смерти меня присудить хотел, а теперь вот самого смерть не берёт. Жаль его, а ничего не поделаешь. Пусть хоть с Роном потёшкается, так им обоим полегче будет.

– Баю-бай!.. – рычал демон, обнажая зубы, которым позавидовал бы полувымерший зверь махайрод.

– Ты собирайся, – напомнила Уника сыну. – Теперь мы быстро пойдём, но всё равно, тут зря сидеть нечего.

– Так я собран, – отозвался Таши.

– Белужинки возьми, вечером поесть и утром. Экая рыбина пропадает.

– Туран новую поймает, – беспечно отмахнулся Таши.

– Поймать-то поймает, но и реку зря зорить не след. И без того мы своими делами Великую сильно взбаламутили. Так что не ленись, вырезай лучшую часть.

– Видишь – делаю уже… – проворчал Таши, ловко орудуя священным ножом.

«А ведь нож ему в самый раз по руке, – подумала йога, с нежностью глядя на сына, которому только что сделала выволочку, – и святыню парень держит просто, без трепета. По всему видать, быть ему вождём. Лишь бы только ничего с ним не случилось, да ещё чтобы помогли предки с мэнками управиться».

Таши собрался, навьючил на спину мешок, помог матери продеть руки сквозь лямки заплечной торбы. Туран сидел, прикрыв жёлтые глаза, и хрипел колыбельную.

– В путь пора! – позвала йога.

Великан вскочил, переложил мальчика на согнутую левую руку, прижав его к груди. Правой ухватил выдранный древесный ствол.

– Будьте настороже! Кругом враги!

– Чтоб тебе это раньше помнить! – попеняла Уника.

– Осилим! – огромными прыжками Туран понёсся вдоль берега, мгновенно оставив позади спешащих попутчиков.

– Никуда он мальчонку не затащит? – обеспокоился Таши.

– Нет. Он теперь Роником к нам привязан крепче, чем сыромятным ремнём. Где бы ни бегал – назад вернётся и мальчонку сбережёт.

– А мы что, так и пойдём вчетвером в селение? Ты же говорила, ему туда нельзя.

– Так и пойдём. Ну, не до самого селения. Там он погуляет маленько, а потом мы его снова с собой возьмём.

– Куда?

Некоторое время Уника шла молча, словно не слышала последнего вопроса. Сосредоточенно смотрела под ноги, выбирая дорогу среди россыпи речных валунов. На копьецо, вновь перекочевавшее к ней в руку, она опиралась как на посошок, с какими старухи по селению ковыляют, но шла быстро и неутомимо, как охотнику впору. Потом вскинула голову, словно разглядела что-то на смутном из-за жаркого марева восходном берегу, и произнесла, глядя туда, в заречную даль.

– Ромар уходить собрался, к северному магу, Баюну. Вот мы его и проводим. И Турана там оставим, вместе с Роником.

– Как это Ромар уходить собрался? – Кажется, Таши ничего больше из сказанного не воспринял, слишком уж неожиданной оказалась последняя новость. – Как же это можно – без Ромара? Ведь без него нас мэнки голыми руками возьмут!

– А ты не давайся под голые-то руки, – посоветовала йога.

Некоторое время вновь шли молча, как и полагается в дальнем походе, и лишь когда Таши потерял надежду услышать объяснения, мать сказала:

– Сама знаю, что без Ромара никак, а что делать, если совсем старик одряхлел? Зубы посыпались, а теперь и вовсе надорвался, ног не тянет. Ежели ему сейчас к Баюну не уйти, то вовсе пропадёт. Умереть он не умрёт, а станет вроде как Роник, хуже малого дитя. А так – хоть советом поможет. Понял теперь?

– Понял… – вздохнул Таши, щёлкая ногтем по чёрной полированной поверхности топора.

– А я вот что подумала, – поделилась мыслями йога, – попросить Ромара, чтобы он с собой Роника взял и Турана. Искажённому духу нельзя рядом с людьми жить, он и сам не заметит, как перекалечит полселения. Да и предки не одобрят, если живые их проклятиями пренебрегать станут. Бед от таких дел случиться может несчитанно. А там Ромар за ним присмотрит, а Туран будет ему помогать. И за Роником тоже приглядит, пока тот жив. Конечно, в пещере у Баюна одни бессмертные, ну да авось не откажет старым знакомым, примет мальчонку.

– А Лада позволит, чтобы сына её в какую-то пещеру упрятали?

– Что Лада?.. – выкрикнула Уника. – Ты же видишь, сгинул мальчишка, только и есть жизни, что дышит покуда да под себя мочится! Не поможет ему ни мать, ни шаман, ни сам рогатый Лар. Всё одно мне от Лады прощения не видать, так лучше и не знать ей, что с сыном стало. Я его и не покажу вовсе, совру, что Роник с обрыва упал, когда берегом шли. И ты тоже не вздумай болтать. Мне, всяко дело, хуже не будет, а вот Ладу пожалеть нужно.

Уника пристально посмотрела на сына и увидела, что тот вовсе не слушает её. Таши ещё шёл размеренным охотничьим шагом, но вся его фигура хищно подобралась, словно молодой охотник приготовился к броску. Но вместо этого он прошипел: «Ложись!» – и сам нырнул за тяжёлый валун, вымытый половодьем из крутого берега Великой. Уника не видела никакой опасности, но всё же немедленно растянулась рядом с сыном и лишь потом прошептала одними губами:

– Что?..

– Диатриты… – последовал ответ.

Берегом Великой неторопливо вышагивали три гигантские птицы с карликами на спинах. Несколько дней назад они сумели вырваться из бойни у Большого селения и теперь продвигались вдоль русла Великой, отчаянно пытаясь найти несуществующий брод или иную переправу. Ни карлики, ни тем более диатримы не понимали, что с ними случилось, как занесло их в эти неуютные края. Единственное, чего они хотели, это оказаться в родных солончаках. Но туда их не пускало могучее течение царственной реки. Здесь, в низовьях, переплыть Великую было бы для карлика непосильной задачей, а диатриму вообще никакая сила не заставила бы войти в воду глубже, чем по колено. Оторванные от остатков своего племени, усталые и озлобленные, карлики были обречены, но по-прежнему оставались смертельно опасны. Им было достаточно заметить людей, и на несколько минут все беды забудутся, поглощённые неистребимой ненавистью к людям. Только ненависть людей к диатритам могла соперничать с этим чувством.

Таши деловито проверил лук, открыл колчан и вытащил длинную стрелу. Он не собирался вступать в безнадёжный бой, поход на гнездовья диатрим многому его научил, но и гибнуть без боя, ежели случится худшее, тоже не собирался.

– Ежели что, – прошептал он, – я их задержу, а ты беги к реке, там вплавь уйдёшь… за ножом после вернёшься или вот – на!

– Забери! – Уника сердито оттолкнула протянутую руку.

Быстро пробормотав какие-то несложные заклятья, йога довольно кивнула и вдруг совершенно неожиданно для Таши вскочила на валун, за которым они только что прятались, и звонко закричала:

– Туран! Тут враги! Враги напали!

Когда и откуда явился искажённый демон, Таши заметить не смог. Он просто увидел, что Туран уже несётся наперерез диатримам, двинувшимся было в сторону кричащей женщины. Дубина с гудением рассекала воздух, развевались косматые одежды, хриплый рёв нёсся из пасти:

– Оси-илим!..

– Ребёнка отдай! – кричала Уника.

Куда там! Туран, кажется, уже ничего не слышал. Перед ним были враги, те самые, которых он искал все эти годы. Единственное, что не забыл бывший старейшина, – страшный образ торжествующей диатримы, врывающейся в селение, которое он не уберёг. И вот наконец безумный демон встретил причину всех своих бедствий. Мог ли он в этот миг остановиться или тем более отдать в чужие руки чудом обретённого родича? Туран рвался в битву, но в то же время знал, что никто лучше него не сможет оберечь спящего шаманыша.

– Осилим!

Диатриты замерли было в нерешительности, не зная, как поступать при виде столь необычного противника. Но даже если бы они немедля атаковали или кинулись спасаться, это никак не изменило бы их судьбу. Туран налетел вихрем, дубина переломила шею одной из птиц, словно по пустому месту прошла. Вторую диатриму свалил удар ноги. Третья хищница успела ударить клювом, сорвав с рёбер здоровенный шмат мяса, но древесный ствол уже развернулся и хрястнул по пернатой спине, переломив её и размазав в кашу завывающего карлика. От последнего удара дубовый ствол разлетелся на части, так что вторую диатриму и её хозяина Турану пришлось добивать ногами. Выплясывая среди растоптанных останков, мститель уже не повторял свой клич, а старался успокоить Рона, который, разумеется, и не заметил происходящего: