Текст книги "Приключения сестры милосердия (СИ)"

Автор книги: Светлана Порохня

Соавторы: Александр Порохня
сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 15 страниц)

Глава 12

Утром в субботу я проснулась очень рано. Давно у меня не было такого хорошего настроения. Предстоящая поездка в Реутово к Татьяне Васильевне воспринималась моей уставшей от невзгод душой как праздник.

На автостанции народа было мало: домой все уехали в пятницу после работы. Я взяла билет до Реутова, и заранее села в небольшой автобус, который безнадежно ждал пассажиров у здания автовокзала.

Вместе со мной в ту же сторону ехали несколько пассажиров: в основном грибники в брезентовых штормовках и с корзинами. Как ни странно, спать мне не хотелось, я заворожено смотрела в окно, думая, что если бы не моя беда, никогда бы я этой красоты не увидела.

Солнце поднималось из-за перелесков, оттесняя темно-синюю пелену ночи на запад. Желто-золотистые поля ровными квадратами сжатой пшеницы отмеряли километр за километром. На горизонте дымил трубой одинокий трактор, подчеркивая присутствие цивилизации в этих местах. Покоем и умиротворением дышала осень, скоро светлые деньки сменит унылый дождик, и прощай, тепло, еще на полгода!

Спросив, где мне выйти, чтобы добраться до Реутова, я сошла с автобуса, и повернула на проселочную дорогу в нужную сторону. Как я умудрилась тогда здесь заблудиться, ума не приложу, думала я, огибая совершенно крошечный перелесок, который мне показался тогда настоящим лесом, и в котором пережила столько неприятных минут.

Татьяна Васильевна была дома, и встретила меня так, как будто ждала, что я приеду. А может, так оно и было?

– Проходи, девочка, как дела у тебя? – Нараспев произнесла она, когда увидела меня на пороге.

– Так, ничего, лучше, чем были…  – Я растерялась, не зная, с чего начать.

– Садись. Пирожки кушай, я чай сейчас заварю тебе, утрешний остыл…  – Она так и сказала «утрешний».

– Спасибо. Я хочу, чтобы вы мне погадали, никак не разберусь в проблеме своей. – Моя рука сама собой уже тянулась к румяному пирожку, лежащему на тарелке. – А с чем пирожки?

– С курятиной. Я знала, что сегодня гости будут, вот и зарезала.

– Сама?! В смысле зарезали курицу сами?

– А что ж тут такого, в моем деле кровь свежая часто нужна бывает. На нее и болезнь свести можно, и от врагов с ее помощью откупиться.

– А как это? Как вы лечите? – прошамкала я с набитым до отказа ртом. Пирог с курятиной был необыкновенно вкусным. Так и надо этой курице, не жалко ее!

– Долго объяснять надо. В двух словах, наверное, так. Ты когда таблетку пьешь, что болезнь прогоняет?

– Активное вещество. Оно действует на микробов.

– Так в природе тоже активные вещества есть.

– Какие?

– Солнечный свет, роса утренняя, ветерок свежий… Есть и другое – противоположное: болото, кладбище, пепел. Да мало ли чего знахари используют, чтобы людей лечить.

– А погубить они людей могут?

– Могут. – Она разговаривала со мной как с ребенком маленьким. – Да только отвечать за это всегда приходится…

– Как это?

– Ну как, допустим, просто человека сгубить – это грех великий. А если человек этот ребенка убил, а доказательств его вины нет? Вот и идет несчастная мать к колдунье, просит, чтобы злодея наказала. Или вот тебе пример – пьет мужик в доме, бьет жену и детей насмерть. Жена его уже и руки на себя наложить хотела, да сын старший спас, из петли в сарае вытащил. Как тут негодяя не успокоить?

– Убить что ли?

– Да зачем же убивать? Бутылку водки на могиле неделю продержи, да пьянице выпить дай незаметно, он с одной рюмки мертвым сном спать будет.

– Здорово. А у нас вон, пьяниц кодируют, только толку мало.

– В твоей медицине толку вообще мало, потому как она не признает в человеке душу. Что толку тело лечить, если душа болеет? То-то, милая, ты кушай. Я потом тебя этому обучу, если захочешь. Только подождать придется – колдуньями после сорока лет становятся, когда женская сила убывать начинает.

– Ну, мне еще долго до сорока. Я собственно, к Вам за помощью приехала. Рассказать решила о своих проблемах, может, погадаете мне, поможете, а то не понимаю я ничего.

– Погадаю, но попозже, когда солнце сядет. А сейчас пойдем со мной, в огороде мне поможешь.

Перечить Татьяне Васильевне мне было не с руки, и я поплелась за ней в огород.

Но грядки полоть она меня не попросила, подвела к огромной черемухе в глубине участка, повернула к широкому стволу спиной, и сильно прижала позвоночник к твердой бугристой коре. Я вскрикнула от боли.

– Вот, видишь, злости и беды в тебе сколько накопилось. Прижмись посильнее, черемуха из тебя всю злобу вытянет. Раньше деревьям поклонялись, подарки несли, ленточки на ветках завязывали. А теперь забыли старые бабкины рецепты, а еще удивляемся, что народ болеет.

Как ни странно, мне стало легче. Дерево и, правда, вытянуло из меня недельную усталость.

– Вот, а теперь наклонись пониже, к земле, и ладони прижми к ней плотнее.

Я подчинилась. От неудобного положения к голове прилила кровь, но колдунья не унималась.

– Ты зло дереву отдала, теперь силу из земли вытягивай, учись. В земле сила небывалая, с любой работой справиться поможет.

– А теперь руки подними, встряхни ими как следует. Вдохни поглубже воздух, видишь, какой сладкий…

Я глубоко вдохнула, и у меня закружилась голова. Боясь упасть, я оперлась на ствол черемухи. В этот момент на меня обрушился поток ледяной воды, от неожиданности я завизжала.

Татьяна Васильевна улыбалась, держа в руках пустое ведро. И как я его не заметила?! Ну и шуточки у нее!

– Все, пойдем в дом, я тебя переодену, поспишь немного, а там и солнце сядет.

Удивительно, мокрая, с ладонями, перепачканными землей, с поцарапанным толстой корой позвоночником я чувствовала себя свежей и отдохнувшей. Интересно, как она это делает? Надо сюда с Денисом приехать как-нибудь, твердо решила я. Все мои страхи улетучились куда-то, мне казалось, что вот-вот и проблемы будут решены. Но я снова ошибалась.

* * *

После полуночи город замер. Перестали лаять даже дворовые собаки, которых было полно в гаражах неподалеку. В этой заполнившей мир тишине его шаги по коридору морга звучали особенно торжественно и зловеще. Открыв дверь в большую комнату, он поежился. Работал кондиционер, и здесь было довольно холодно. Карманный фонарик острым лучом выхватывал из темноты очертания мертвых тел, лежащих на высоких стеллажах вдоль стен комнаты. Посередине стоял секционный стол, покрытый жестью, на нем под свисающей простыней угадывались очертания человеческого тела. Не торопясь, он расставил свечи вокруг стола на кафельном полу, но зажигать не стал, сдернул простыню с трупа, и пристально вгляделся в лицо мертвеца. Несколько минут он стоял, разглядывая гримасу боли, которую, видимо, испытывал умерший в свои последние минуты. Потом вытащил из кармана халата коробок с серными спичками, и поджег свечи по очереди против часовой стрелки. Именно такая последовательность была важной в проведении этого ритуала.

Потушив карманный фонарик, он встал радом с трупом, опустив руки и прикрыв глаза. Пламя свечей металось из стороны в сторону, и от этого казалось, что мертвец шевелится. Наконец, он настроился и понял, что готов к проведению обряда, взял одну из свечей в правую руку, а левой открыл трупу глаза. Пристально, не мигая, он смотрел в широкие круги зрачков, втягивая в себя, как ему казалось, ту силу, которой обладал покойник при жизни. Он должен был увидеть в мертвых зрачках то, что этот могущественный и влиятельный человек видел в последние мгновения своей жизни. Но это опять ему не удалось. Тогда он взял холодные пальцы трупа в свои ладони, и, продолжая пристально смотреть в черные мертвые расширенные зрачки, попытался втянуть в себя могущественную и запредельную Энергию Смерти.

Глава 13

Как ни странно, неожиданные пятничные посиделки сломали невидимую стену между мной и коллективом. Придя на работу в понедельник чуть раньше, я на правах своей, пообщалась почти со всеми сестрами. Меня встретили радушно, и отправили одну(!) в подвал за стерильными биксами для операций в экстренном отделении. Я медленно спускалась по лестнице, сжимая в кармане больничной куртки небольшой сверток, маленький листок бумаги и короткий карандаш. Дома я тщательно продумала, что нужно сделать, чтобы хотя бы на несколько минут остаться одной в комнате. Следовало заглянуть хотя бы одним глазком в журнал, в котором операционные сестры расписывались, получая биксы для операционных. А по возможности, переписать на лист бумаги все количество стерильного материала, полученного оперблоком больницы на прошлой неделе. Мой план сработал на «отлично». Заведующая стерилизационной, крупная дама лет сорока, выскочила, как ошпаренная, за дверь, визжа на частоте, близкой к ультразвуку, когда наткнулась взглядом на дохлую мышь, лежащую перед ней на кафельном полу. Мышь я вчера достала из мышеловки в туалете общежития, тщательно завернула ее в плотную бумагу, а сегодня потихоньку достала из кармана и бросила на пол в стерилизационной. И только мне одной известно, что стоили мне все эти манипуляции с мышью.

Я быстро открыла журнал и переписала карандашом количество упакованных стерильных биксов, выданных в оперблок на прошлой неделе. Заведующая вернулась минут через пять, сопровождаемая двумя больничными рабочими. Но мышь уже лежала в моем кармане, завернутая в бумагу, поэтому я не стала слушать, чем закончится эта история, и, выбиваясь из сил, потащила три тяжелые круглые коробки к дверям лифта.

В операционной сегодня царил заведующий отделением. Я уже видела его в первый рабочий день в раздатке буфета. Заведующий отделением был похож, скорее, на барина, помещика, типа самодура Троекурова из известной повести А.С.Пушкина. Он был, несомненно, блестящим хирургом, его руки легко скользили по операционному полю, быстро и четко выполняя один этап операции за другим. Я невольно залюбовалась его работой, и это не осталось незамеченным.

– Интересуешься хирургией? – вопрос относился именно ко мне.

Я кивнула. Но заведующий уже забыл про меня и начал поддразнивать операционную сестру, подававшую ему инструменты:

– Мышка, а мышка, а чего у тебя глаза такие большие?

Окончание известного анекдота было довольно неприятным для медсестры, но она ничуть не обиделась и продолжала смотреть поверх операционной маски на заведующего с явным обожанием.

«С этой все ясно», подумала я. «Вторая жена хирурга»…

Операция закончилась довольно быстро, до конца рабочего дня оставалась куча времени, и я решила навестить паренька с саркомой бедра из пятой палаты. Но в пятой палате на кровати с высоким подголовником лежала пожилая женщина. Из правого подреберья у нее выходила тонкая пластиковая трубочка, наполненная желтым непрозрачным содержимым. Я все поняла и тихо прикрыла дверь.

Придя в общежитие около шести, я заперлась в туалете, и вытащила из кармана листок бумаги.

С первого же взгляда было видно, что количество выданного на операции стерильного материала и инструментария как минимум в два раза больше, чем это требовалось для проведения четырнадцати операций. Это было уже второе попадание в цель.

После визита в выходные в Реутово, я вообще находилась в приподнятом настроении. На шее у меня висел деревянный медальон, издававший отчетливый аромат можжевельника. Татьяна Васильевна одела мне его на шею перед самым моим отъездом, на крыльце, и перекрестив меня молча, повернулась и ушла в дом. Гадание на картах не внесло ясности в мою ситуацию, ночью разложив несколько рядов из карт, она сказала, что все закончится хорошо, хотя ищу я не там, и опасность мне угрожает серьезная.

Следующим этапом моего расследования должно было стать посещение больничного морга. Я планировала сделать это завтра с самого утра.

Вечером я решила устроить постирушку. Стирать в холодной воде не хотелось, поэтому спустившись вниз на первый этаж, я попросила у сестры-хозяйки тазик. Опустив руки в горячую воду, подогретую на плите в общественном чайнике, я задумалась – как мало мы ценим удобства современной жизни. Дома у меня осталась прекрасная стиральная машинка, руками я стирала в последний раз в классе в девятом. Я тогда вместе со своим классом в зимние каникулы я ездила в Питер, нас буквально силком вытащила туда классная руководительница, горящая желанием приобщить наш класс к сокровищам мировой культуры. Жили мы в помещении спортивной школы-интерната на окраине города, в интернате не было никого, кроме сторожа. Все учащиеся разъехались на каникулы по домам. Питались мы в каких-то столовках, жили в двух комнатах, ключи от которых дал нашей классной руководительнице ее однокашник – директор интерната. Стирали в туалете, под краном, развешивая потом мелкие детали своего туалета на холодных батареях. Как ни странно, но эта убогая обстановка, беготня по музеям, питание всухомятку, сон на скрипящих койках в холодных комнатах неуютного интерната запомнились мне, да и моим одноклассникам надолго, прежде всего, той свободой и независимостью от взрослых, которых мы все были лишены у себя дома.

Мое проживание в больничной общаге во многом напоминала тот интернат, с одной лишь разницей – возвращаться отсюда мне было некуда. И я, в который раз уже, твердо пообещала себе, что верну себе свою жизнь, которую у меня отняли.

* * *

Командировка подходила к концу. Она не была в этот раз особенно трудной: порядок в республике был уже относительно налажен. Жизнь в расположении его части текла размеренно и спокойно. Майор отдела специального назначения криминальной милиции Денис Павловский даже начал бегать на зарядку по утрам вокруг маленького аэродрома, на котором стояли боевые вертолеты. В этот раз их подразделение не участвовало в боевых действиях, не устраивало «зачистки» окрестных сел. Никто из его личного состава не пострадал за прошедшие два месяца, и даже не заболел. Но тревога не покидала его ни на минуту. Сегодня майор, наконец, понял, почему. Ему приснилась Леся. И хотя во сне с ней ничего не случилось, он не сомневался – его несговорчивой подруге, его будущей жене (а в этом он был абсолютно уверен!) угрожала смертельная опасность. Чутье никогда не подводило немало повидавшего тридцатидвухлетнего боевого майора, тем более, когда это касалось близких ему людей. Так же больно щемило его сердце, когда во время прошлой командировки умирала в больнице его мама. Ему не сообщили, что у мамы инфаркт, таковы были правила подразделения, в котором он служил. Он узнал об этом только через месяц, и долго плакал на могиле родного человека, поражаясь нелепости и невозвратности случившегося.

Теперь понятно, что та тоска, та боль, которая терзала его после глупой ссоры, начавшейся из-за пустяка, была вызвана совсем не обидой на резкие слова своей молодой подруги, а скверным предчувствием того, что Олеся попала в беду, и он не может ей помочь, потому что его нет с ней рядом.

Отпросившись у командира, он добрался до телефона на командном пункте, и дозвонился ей на работу. То, что он услышал, его ошеломило, он даже переспросил дважды, в надежде, что ошибся.

* * *

Во вторник я пришла на работу, обдумывая, как бы это мне половчее проникнуть в морг Центральной больницы. Видимо, я выглядела рассеянной, за что тут же получила выговор от старшей медсестры. С трудом дождавшись конца операционного дня, я решила больше не тянуть, сходить в морг и там постараться заглянуть в журнал, в котором фиксируют протоколы вскрытий умерших в больнице пациентов. Потом я попробую сравнить количество вскрытий с данными отдела медицинской статистики, куда поступали сведения об общем числе умерших в больнице. Что бы мне это дало, я точно еще не знала, но первый успех моего частного расследования меня окрылил, поэтому я решила действовать.

Когда уставшие после операций медсестры сели пить чай в оперблоке, я незаметно выскользнула за дверь, и с силой потерев оба глаза, чтобы они покраснели, направилась в больничный морг, закрывая пол-лица носовым платком для конспирации. Никакой таблички с надписью Морг я не увидела, но у одной из дверей на заднем дворе больницы, выкрашенной белой краской, стояла Газель, рядом молча, курили три мужчины в черных костюмах.

– Скажите, мне сюда, у меня дед в терапии умер вчера? – спросила я сквозь носовой платок курящих мужчин.

– Сюда. Спроси у санитара, его Вадик зовут.

Вадиком звали здоровенного детину, который весил килограмм сто пятьдесят, если не больше, и больше был похож на рубщика мяса на местном рынке.

– Вадик, меня Виктор Николаевич из экстренного послал за гистологией, можно забрать? – изложила я ему за дверью морга другую версию, быстро убрав носовой платок в карман операционных штанов.

– Сама возьми, вон в ящике на столе.

– Я возьму только свои, ладно?

Ответа не последовало. Толстый Вадик уже был на улице и что-то тихо втолковывал печальным мужчинам в черных костюмах. «Разводит на деньги, вот гад!» – нравы в наших моргах не отличались изысканностью. Раздавленные горем родственники или сослуживцы покойного были на редкость наивны в денежных вопросах, и почти всегда выкладывали требуемую сумму, которая превышала официальные расценки в несколько раз. Услуги, между тем, им предоставлялись стандартные и отнюдь не были эксклюзивными. Покойника мыли, одевали, иногда гримировали, а иногда, особенно в летние месяцы, проводили мероприятия, препятствующие быстрому разложению трупа – обкладывали усопшего пакетами со льдом, по особым заявкам обкалывали тело бальзамирующими растворами. Все это работникам морга полагалось делать в рамках своих служебных обязанностей, но вот родственники умерших об этом не знали, и безропотно оплачивали суммы, размер которых определялся сотрудниками морга «на глазок», в зависимости от внешнего вида родственников, марки автомобиля, на котором они приехали, ну и так далее…

Забрав листки с результатами гистологических исследований больных в экстренном отделении, и так и не обнаружив никакого журнала в мертвецкой, я поплелась обратно в оперблок.

Во вторник я планировала поездку в ГАИ, поэтому позвонила по телефону Игорю, но мне сказали, что он на выезде.

– А кто его спрашивает?

– Знакомая.

– Вы по поводу номера? Пишите!

Так, Сорокин Вадим Владиславович, улица Гагарина, 49–34.

– Спасибо большое.

Так, полдела сделано. Теперь узнать, где лежит дочка Сорокина. Сколько ей может быть лет?

Мать ее говорила, что она маленькая, но насколько маленькая? И с какого телефона мне обзванивать больницы?

Сегодняшний день явно не радовал удачами. Скорее бы он кончился! Я посмотрела на часы. Было полтретьего, буфет еще работал. Вгрызаясь с усилием в кусок жареной курицы, я продолжала думать, как провернуть половчее операцию «телефон». Видимо, с первого взгляда совершенно несъедобная, курица все-таки пошла впрок. Я отнесла грязную тарелку со скорбными останками курицы-пенсионерки. Купила в маленьком ларьке коробку Птичьего молока и направилась к Столу справок.

Бабулька, сидевшая за маленьким окошечком, тоненьким голоском кричала в телефонную трубку:

– Пятое отделение. Восьмая палата. Слышите меня?

Складывалось ощущение, что разговаривала она с Камчаткой, причем без помощи телефонной связи.

Наконец, она положила трубку на рычаг.

– Извините меня, мне нужна ваша помощь.

Этот хитрый прием я разработала давно. Если попросить, по – возможности, вежливо, то тебе, скорее всего, не откажут.

Однажды мы с Денисом поехали в однодневный Дом отдыха зимой покататься на лыжах. Я решила пойти к остановке короткой дорогой, но сломала лыжу, и мы опоздали на автобус. Надо было срочно добираться до города, ночевать в лесу ну очень не хотелось. На автобусной остановке стоял одинокий автобус, мрачного водителя осаждала толпа таких же, как мы, бедолаг. Ни уговоры, ни угрозы на него не действовали – он упрямо не открывал двери. Денис подошел к окну и тихо вкрадчиво спросил:

– Простите, вы обслуживаете этот автобус?

Неожиданная формулировка, как ни странно, изменила отношение водителя к происходящему, и он, повернув голову, вопросительно посмотрел на Дениса.

– Будьте так любезны, выручите нас, пожалуйста. Только вы можете нам помочь. Мы заблудились, моя девушка замерзла. Еще немного и она отморозит ноги. Мы так рассчитываем на вас!

Видимо, столько вежливых слов водитель не слышал за всю свою жизнь, поэтому молча открыл дверь и впустил всю толпу в автобус.

Этот нехитрый прием я применила я сегодня. Изложив бабульке ее исключительную роль в поиске маленькой девочки, которой я должна передать посылку от ее деда-пасечника, растяпы, который вместо бумажки с адресом ее родителей сунул мне впопыхах квитанцию из химчистки, я подкрепила свою просьбу коробкой Птичьего молока.

– Приходи завтра с утра. Я постараюсь узнать номер больницы. Как ты говоришь, Сорокина? А лет ей сколько?

– Я точно не знаю, маленькая сказали.

Телефон пронзительно зазвонил снова, я ретировалась.

– Где ты шляешься так долго? – встретила меня старшая сестра. – Беги в прачечную, неси белье чистое после стирки.

– Прачечная в подвале?

– Нет. В пристрое за больницей. Да быстрей, одна нога здесь – другая там. Мне еще материал заложить для стерилизации надо. – Вид у старшей сестры сегодня был, скажем так, весьма неважнецкий: темные круги вокруг глаз, бледные щеки без тени румян, тонкие губы, которые она видимо, забыла подкрасить.

Задний двор больницы выглядел неприглядно. Старый потрескавшийся асфальт на дорожках ничем не напоминал красивую брусчатку у парадного входа. Трава росла на газонах кое-как, ее ни разу не стригли, поэтому я сразу вспомнила пустырь за своим домом, на котором ребятня из моего двора играла в двенадцать записок – прообраз сегодняшней модной игры «Дозор». Поежившись, я быстренько побежала к двери прачечной, оставаться здесь долго совершенно не хотелось.

Притащив в оперблок два здоровых тяжеленных тюка с постиранным операционным бельем, я опять не осталась без дела. Старшая сестра, обнаружив свое сходство с мачехой трудолюбивой Золушки, поручила мне складывать треугольнички из марлевых салфеток. Навертев салфеток, я, наконец, закончила работу, подумав, в который раз, что обязанности санитарки в оперблоке очень похожи на рабский труд. Не хватает только надсмотрщика с кнутом сзади.

Обедать я решила пойти в столовую, питание всухомятку уже надоело, хотелось борща, или куриного супа с островками жира и кусочками нарезанной моркови. Но борща и супа в меню не было, поэтому я взяла полпорции подозрительного варева, обозначенного в меню столовой как солянка, и большую котлету с горкой картофельного пюре. Где-то через час после посещения столовой у меня заболел желудок, закружилась голова, поэтому я отпросилась с работы, пришла в общежитие, и на всякий промыла желудок, дав себе слово, что, сколько бы я здесь еще не была, в столовую больше не пойду.

* * *

Вечером в общежитии, мы с Ольгой пили чай, заперев дверь, чтобы у нас не отобрали кипятильник.

Погрузив в кружку пакетик чая на тоненькой ниточке, до боли напоминавший мне женский тампон, я, как-бы, между прочим, спросила Ольгу:

– Оль, а у вас в отделении умирают часто?

– Бывает иногда. Но реже, чем в хирургии у вас.

– А когда вскрытие делают, результаты, где записывают? В журнале?

– У нас в Центральной журналов нет нигде, везде компьютеры стоят. А зачем тебе?

(Вот почему флэшка! Горячо!)

– Из моей деревни девочка здесь умерла молодая два года назад. Матери ничего толком не объяснили. Узнать она меня просила, если смогу.

– Два года? Вряд ли найти концы можно, столько времени прошло. У нас главный врач хитрее всех – все на электронных носителях. Жалоба какая, или проверка – ничего не докажешь, все правится в один момент.

– Ну и ладно. Дома скажу, чтобы мать ее успокоилась, что дочку не залечили.

– Конечно! Чего старое ворошить, не вернешь ведь дочку матери.

От этого разговора у меня остался неприятный осадок. Вроде я ничего лишнего в разговоре с Ольгой не сболтнула, а ощущение было четкое, что я в чем-то нечаянно прокололась. На всякий случай я решила на ближайшую неделю расследование в больнице не проводить, присмотреться, а заняться поисками владельцев автомашин, стоявших в позднее время в больничном дворе, и флэшкой.

Выпив на ночь несколько стаканов чаю, ночью я проснулась и пошла в туалет в конце коридора. Мельком выглянув на улицу в закрашенное до середины белой масляной краской окно, я заметила легковую машину, стоявшую в заднем дворе общежития. Было довольно темно, но мне показалось, что это та самая иномарка, которая была припаркована во дворе моего дома в тот злополучный вечер, когда меня ударили по голове в подъезде, и привезли в городской морг. За последние дни, неизбежно подчинившись размеренному ритму новой работы, я совершенно успокоилась. Я втянулась в работу, быстро откликалась, когда меня звали Аллой, гнетущие ощущения бегущей от преследователей жертвы забылись. Но сейчас от одного взгляда на темные очертания автомобиля меня охватил прежний ужас. Колени затряслись, спина покрылась холодным потом, в глазах потемнело. Я прислушалась, судорожно сжимая в руке деревянный медальон, подаренный мне бабкой Таней. По лестнице никто не поднимался. В полупустом общежитии было тихо, только тупо билась в стекло залетевшая сюда днем муха. Может быть, я ошиблась? На цыпочках я пробралась в свою комнату и, не сомкнув глаз, пролежала до утра, натянув на голову кусачее одеяло.

* * *

Если сказать, что Хирург был рассержен – ничего не сказать. Он был взбешен! Притащить сюда этого грязного алкоголика, практически бомжа! Подумаешь, заказчик нервничает, это не повод тащить сюда всякую рвань. Еще неизвестно, чем он может быть болен. Конечно, он понимал, что для них результат – деньги. Но для него деньги были не важны, важно развитие, ощутимый прогресс медицинской науки, которую он ставил превыше всего. Превыше семьи, отношений, этики, наконец. Какая может быть этика, если при помощи его разработок в будущем удастся спасти тысячи людей. Хирург верил в это всем сердцем. Не мог не верить, потому что кроме этого у него уже ничего не осталось – умерли в полном забвении старенькие родители, ушла преданная тихая жена, когда поняла, что для нее в его сердце места нет, и никогда не будет. Совсем один, в пустой огромной захламленной квартире Хирург жил только ожиданием собственного будущего триумфа, подчиняя всю свою жизнь единой важной цели, которую он перед собой поставил. И что такое по сравнению с этой сверкающей целью жизнь одного отброса общества! К тому же, в его жизни, помимо хирургии, появился еще один интерес. Собственно говоря, он пришел в эту тему для того, чтобы еще более подхлестнуть свою успешность, как хирурга, и ускорить получение результатов в своей научной работе. Однако те знания и способности, которые он получал от Учителя стали захватывать его все сильнее и сильнее, они плотно вошли в его жизнь, стали его частью, а голос его Учителя был ему иногда просто необходим, как наркотик.

Как ни странно, материал оказался вполне сносным. Печень, конечно, уже начала сдавать, покрывшись грубыми спайками. Но почки были без видимой патологии, что подтвердилось анализами, и группа крови совпадала. Одну почку он пересадит прямо сейчас, вторая уедет далеко, покоясь в термоконтейнере в питательном растворе. Кому ее пересадят, ему было все равно. Главное – сейчас он повторит то, что сделал на прошлой операции. Ошибки в его методике быть не должно. Сегодняшняя операция обязательно закончится успехом!