Текст книги "Свидание в неоновых сумерках"
Автор книги: Светлана Демидова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Симона, совесть-то у тебя есть?! Это же моя квартира!! Я пришла с работы и элементарно хочу есть! Кстати, в магазине я все купила! – Она потрясла перед Симиным обнаженным соском объемистым пакетом. – Хотя, конечно, саго у меня нет!
– Тань, ну вот честное слово, все это в первый и последний раз! Клянусь! Я же обещала наставить Рудельсону рога! Ты помнишь?! Я только это сейчас быстренько сделаю и – все!!! Двадцать минут – и можешь возвращаться! Черт с ним, с саго! Это я так, к слову сказала… Сама не знаю, почему саго вырвалось, а не, скажем, пшено или макароны.
– А Жертву почему в коридор выбросила? – почти сдалась Татьяна.
– Да понимаешь, она в самый ответственный момент Фенстеру на спину вскакивает! Мы почему и задержались! Если бы не эта тварь, то ты вернулась бы в привычную обстановку: я – в постели, а Юлик – на стуле.
Татьяна с мученическим лицом начала застегивать куртку. Обрадованная Сима чмокнула подругу в щеку и еще тише зашипела:
– Тань, я вообще, наверно, скоро от тебя съеду… к Юлику! Вот дождемся «Мужа на час»… чтобы и тебе, значит, тоже хорошо было… Несколько дней всего и осталась до прихода мастера… Я и съеду!!
Татьяна пожала плечами и вышла из квартиры. Куда пойти? Не в магазин же, в самом деле! Она вспомнила Симино саго и рассмеялась вслух. Обойдется как-нибудь и без саго! С Фенстером! Надо же, Сима все-таки пала. А ведь она любила Марка. Татьяна это видела. Как же он этого не оценил? А, собственно, чего ему это ценить? У него этой любви навалом от разных других теток и очень даже молоденьких девушек. Она, Татьяна, и сама чуть не… Лучше об этом не вспоминать. Марк очень красивый мужчина. Не как Фенстер, по-свирепо-звериному, а по-настоящему. Классически. С него бы портреты писать, и чтобы он был во фраке и с борзыми собаками с гнутыми спинами…
А вот Дунаев, он другой. Простой. Не аристократ. Как все. После дня рождения Гришмановской он дня два смотрел на нее с выражением побитой собаки, а потом все-таки опять увязался провожать после работы. Татьяну трясло от его присутствия рядом. Она с трудом держала себя в руках и все время твердила только одно слово: «Нет!», хотя все внутри ее кричало: «Да!» Она так часто теперь мечтала о Дунаеве, что он уже стал казаться ей самым замечательным мужчиной Санкт-Петербурга и близлежащих областей. Лучше обаятельно-звероподобного Фенстера, лучше классического красавца Рудельсона и, что гораздо важнее, лучше ослепительных мачо с рекламных щитов. Эти самые мачо как-то побледнели на фоне Олега и в питерской промозглости теперь казались ей смешными без шарфов, кепок и зонта. Она посоветовала бы им застегнуться, побриться, бросить рекламировать сигареты и найти себе хороших, порядочных девушек для создания крепких семейных отношений, тем более что она, Татьяна, теперь не сможет уделять им былого внимания. Когда вчера возле подъезда Дунаев взял Татьяну за руку, она испугалась. Ее растущее чувство к нему уже не умещалось в организме. Оно могло перелиться из нее в Олега через руку, как по кабелю, и тогда конец… Она выдернула свою ладонь из его руки и как какая-нибудь восьмиклассница-несмышленыш опять сбежала домой. Глупо и стыдно, и все-таки правильно…
Татьяна шла по улице, купаясь в мыслях об Олеге. Несмотря на почти уже зимний холод она разрумянилась и даже размотала шарф. Неужели она влюблена? Смешное слово. Влюбленными бывают все те же восьмиклассницы-несмышленыши. Ей, Татьяне, скоро сорок. Тоже нашлась Наташа Ростова! А что? По возрасту она, конечно, годится этой Наташке в матери, а по любовному опыту они почти ровесницы. Честно говоря, у нее и опыта-то никакого нет. Татьяна, конечно, не раз была влюблена в юности, как любая другая девушка, но чаще всего безответно. Да что там чаще… Всегда безответно… А если уж быть до конца откровенной, то опыт ее взаимоотношений с мужским полом был ограничен всего одной связью, не столько даже любовной, сколько сексуальной. Тогда они еще жили с отцом и матерью на улице Некрасова. Их соседом по лестничной площадке был очень красивый мальчик, по имени Володя Карпинский, в которого были влюблены все девочки не только их двора, но и нескольких соседних. Володя был черноволос, кудряв, смугл лицом и обладал огромными антрацитовыми очами. Татьяне он, конечно, тоже нравился. Она называла его мальчиком из Неаполя, потому что он казался ей чем-то похожим на героя одноименного мультфильма. Мальчик из Неаполя Татьяну совершенно не замечал, что было неудивительно, потому что ее, серенькую мышку, не замечал вообще никто. Девчонки их двора завидовали территориальной близости Татьяны к Карпинскому и очень часто просили ее рассказать им что-нибудь о нем или передать записку. Она выдумывала всяческие истории, из которых было отчетливо видно, какие они с Володей большие друзья, и исправно работала почтальоном. О том, что он когда-нибудь обратит на нее внимание, Татьяна даже и не мечтала, потому что это было все равно что мечтать о каком-нибудь артисте или космонавте. Рядом с их подъездом была проложена девчачья тропа, по которой каждую минуту дефилировали под ручку две-три юные особы, надеясь привлечь к себе внимание Володи. Карпинский упивался своим могуществом и ни до одной из них так и не снизошел, потому что считал, что всегда успеет, что лучшие девочки ждут его совсем в другом месте, нежели тривиальный ленинградский двор-колодец.
А когда им исполнилось по пятнадцать-шестнадцать лет, все вдруг переменилось, все мальчишки их двора выросли, многие вытянулись чуть ли не в двухметровых богатырей, один Карпинский почему-то по-прежнему оставался ниже среднего роста. И это было бы еще ничего, поскольку низеньких девочек вполне достаточно, а глаза мальчика из Неаполя по-прежнему оставались черны и знойны, и волосы продолжали тугими кольцами падать на высокий лоб. Дело отяготилось еще и тем, что чудесная смугло-медовая кожа Карпинского покрылась отвратительными гнойными прыщами. Любовные записки перестали поступать, девчачья тропа заросла сорной травой. Татьяна всегда вздрагивала, когда натыкалась взглядом на воспаленную щеку мальчика из Неаполя, и очень жалела его. Ей казалось, что Володю заколдовала та самая злая колдунья, которая в мультфильме пыталась разорвать своими черными когтями земной шар. Татьяне снилось, что она, почти как в русской народной сказке, находит шкатулку, в которой лежит яйцо. Яйцо было кирпично-красное, будто выкрашенное луковой шелухой на Пасху. В яйце, естественно, находилась игла, на кончике которой и висела жизнь злой колдуньи. Татьяна ломала иглу, колдунья с аэродинамическим самолетным гулом рассыпалась в пыль, а мальчик из Неаполя мгновенно вырастал до размеров Кешки Романова из пятьдесят второй квартиры. Его кожа разглаживалась и снова приобретала бархатистость, смуглость и румяность… Некоторые сны кончались жаркими поцелуями. Татьяна просыпалась в испарине и в состоянии сумасшедшего счастья. Когда она на лестничной площадке встречалась взглядом с Володей, то не замечала уже ни воспаленных щек, ни маленького роста. Она вспоминала его поцелуи из собственных снов и трепетала всем телом.
Карпинскому надо было быть полным идиотом, чтобы этого не заметить. Бывший мальчик из Неаполя идиотом не был и все довольно быстро просек. Однажды, когда Татьяна вышла из лифта с зажатым в руке ключом, дверь квартиры Карпинских распахнулась. Стоящий на пороге Володя поманил ее рукой. Татьяна подошла. Кумир снова схватил ее за руку и втянул в квартиру. Они пару минут постояли друг против друга с горящими глазами, а потом Карпинский принялся ее целовать, и не менее жарко, чем во сне. Она сначала стояла истуканом, так и сжимая в кулаке ключ, потом выронила его и неожиданно для себя страстно ответила на поцелуи Володи, которые были даже лучше, чем во сне. И это понятно. Татьяну никогда еще никто не целовал, и ее подсознание во снах срабатывало, исходя из чисто теоретических представлений. Практика превзошла самые лучшие Татьянины ожидания. В темноте коридора щеки Карпинского казались гладкими, а рост вообще не имел никакого значения.
Они целовались до опухших губ каждый день целых две недели, а потом надо было переходить к следующему этапу, поскольку первый был явно пройден на «пять с плюсом». Второй этап оказался сложнее, так как они оба были юны и неопытны. Кроме того, коридор для второго этапа не очень-то и подходил. Не на полу же, в самом деле, постигать премудрости взрослых отношений. Пришлось перейти в комнату. На безжалостном дневном свету Татьяна старалась не смотреть на шершавые щеки Карпинского и жмурилась, когда все же приходилось. Володя видел это, болезненно кривился, жестоко сдирал с нее одежды и бесстыдно обнажался сам. Ей было больно, но она читала, что так и должно быть поначалу, а потому терпела и ждала прихода того состояния, о котором тоже начиталась предостаточно. И когда она совсем уже отчаялась дождаться, оно наконец пришло. Татьяна вскрикнула уже не от боли, а от никогда ранее не испытанного восторга. И после этого уже не имели никакого значения прыщи и болячки Карпинского.
Они встречались почти каждый день в квартире Володи, отдаваясь друг другу со страстью юности, приправленной горечью того, что связь их не имеет будущего. Они не обманывали друг друга. Ни он, ни она ни разу не сказали друг другу «люблю». Молодые люди методично и без всяких сантиментов постигали тайны отношений между мужчиной и женщиной. Татьяна еще и жалела Володю. Он же упивался ее телом, потому что по молодости не был уверен, что кто-нибудь еще, кроме Татьяны, согласится отдаться ему, низкорослому гнойному уродцу. Почему Татьяна, которая даже не знала тогда, что следует предохраняться, так и не забеременела, неизвестно. Так и осталось невыясненным, кто из них не мог иметь детей.
Неизвестно, чем кончилась бы их безумная страсть, если бы Татьянина мать не влюбилась в чужого мужа. Единственным результатом ее любви стал обмен квартиры. Татьяна с матерью съехали с улицы Некрасова, и Володя Карпинский, мальчик из Неаполя, был потерян для нее навсегда. Сначала она даже тосковала по нему, разрывалось от сексуального голода тело, но постепенно Танюша научилась смирять свои страсти. Потом, через много лет, она несколько раз встречала на питерских улицах Карпинского. Он Татьяну не узнавал, потому что в расцвете своей красоты никогда не обращал на нее внимания, а в разгар их страсти на лицо и вовсе не смотрел. Он еще немного подрос, но все-таки оставался весьма низкорослым. Буйные кудри поредели и были коротко острижены. Антрацитовые глаза выцвели и подернулись пыльной пепельной пленкой. Гнойные прыщи исчезли, но кожа была неровной, бугристой, в рубцах и ямах. Бывший мальчик из Неаполя превратился в страшненького неопрятного мужичонку. Один раз Татьяна видела с Карпинским женщину. Маленькую и довольно симпатичную лицом, но очень полную и небрежно одетую. Она держала его под руку и катилась колобком несколько сзади. По всему было видно, что Карпинский не замедлил бы шагу и даже не обернулся, если бы этот колобок нечаянно отцепился от его руки и потерялся в питерской толпе.
Никого, кроме Карпинского, у Татьяны больше не было. Нет, не так… Кое-кто был, но до разнузданного неаполитанского секса в обоих случаях дело так и не дошло. Оба молодых человека учились вместе с ней в институте. Один в параллельной группе, а второй – на другом курсе. Первый, Анатоль, имел фамилию Бутырович и всем представлялся югославом. Кроме югославской фамилии и закоса под возлюбленного все той же Наташи Ростовой, у Бутыровича не было никаких достоинств. Анатоль был худосочным юношей с зачесанными к глазам височками и большим количеством перхоти на плечах черного в легкую крапинку пиджака. «Head & Shoulders» в Союзе тогда еще не водился, и избавиться от белой осыпи можно было только регулярным применением сульсенового мыла. Бедный студент Бутырович не мог позволить себе тратиться на мыльные изыски и время от времени узкой ладошкой элегантно и ненавязчиво стряхивал перхоть с плеч.
После воспаленного Володи Карпинского Анатоль показался Татьяне настоящим красавцем. Она могла без страха и отвращения смотреть на его гладкие, слегка тронутые бритвой щеки и даже касаться их. Татьяна оказалась гораздо опытнее Бутыровича, и с поцелуями дело у них сразу заладилось хорошо. А вот дальше оно застопорилось. Она стыдилась сказать ему, что готова на все, поскольку прецедент уже был, и не единичный. Анатоль, сам еще девственник, обращался с Татьяной нежно и бережно. Его тонкие прохладные пальцы лишь слегка касались того места, которым она жаждала принять совсем другую часть его тела. Когда она наконец решилась недвусмысленно предложить ему себя, было уже поздно. Нашлась другая, которая разводить церемоний и стесняться своей опытности не стала. На одной из институтских вечеринок Анатоля пригласила танцевать разбитная Настька Бутакова. После танца они долго о чем-то шептались у окна, а потом скрылись в неизвестном направлении.
Татьяна напрасно прождала Бутыровича до двенадцати часов, а потом все-таки вынуждена была уйти домой, чтобы поспеть на метро. На следующий день югослав Анатоль, солидно откашлявшись, сказал ей «прости-прощай», поскольку с Анастасией Бутаковой у него все серьезно, как у мужчины с женщиной, и что, скорее всего, они в ближайшее время поженятся. Татьяна ничего не ответила. Она отвернулась от него и ушла из института. Не насовсем, на пару дней. Она должна была свыкнуться с мыслью, что опять одна. Татьяна не плакала, не билась в истерике. Она размышляла – любила ли Бутыровича и насколько серьезной была ее потеря? На третий день девушка четко осознала, что Анатоля не любила. Володя Карпинский разбудил в ней женщину, которая теперь жаждала ласк и томилась в отсутствии мужчины, а Анатоль был как раз тем, кто мог продолжить дело, начатое бывшим мальчиком из Неаполя. Отдельно от поцелуев и ласковых прикосновений Бутырович для Татьяны не существовал. Она вдруг поняла, что ничего о нем не знала и, что самое главное, знать-то не хотела. Ей нужны были его губы, руки, она мечтала о его теле, но даже ни разу не спросила, откуда он приехал в Ленинград и как жил до этого. Она содрогнулась от отвращения к себе и мысленно похвалила Бутыровича за то, что он ее бросил. В конце концов они остались с Анатолем друзьями, а на Настьке Бутаковой он так и не женился.
Второй молодой человек, учившийся курсом старше, был ленинградцем, ухоженным и наглаженным, в отличие от Анатоля, и без всякого намека на перхоть. Звали его Женей. Был он довольно хорош собой, русоголов и ясноглаз. С Татьяной они познакомились в совхозе, на картошке, куда неизменно возили всех ленинградских студентов каждую осень. Познакомились нехорошо, некрасиво. После изнурительного копания в осклизлой земле под бесконечным моросящим дождиком студенты пили водку в продуваемом всеми ветрами бараке, который им отвели под жилье. Татьяна тоже пила, поскольку здорово мерзла и хотела согреться. Рядом с ней сидел незнакомый парень, который сначала вроде бы не обращал на нее никакого внимания, а потом почему-то положил вдруг руку ей на плечо и притянул к себе. Татьяна очень удивилась, но противиться не стала. Не было сил. От парня шло тепло и даже хорошо пахло каким-то одеколоном. Таня даже задремала на его плече. Очнулась она лежащей на куче сена в одном из углов барака. Ее спортивные брюки и трусы были спущены, а хорошо пахнущий парень стоял над ней в недвусмысленной позе с обнаженной той частью тела, которую так и не удосужился обнажить Бутырович. Татьяна, путаясь в спущенной одежде, вскочила на ноги, кое-как натянула брюки и посмотрела в глаза парня. Они были абсолютно бессмысленны. Парень был смертельно пьян. Татьяна толкнула его в бок. Он, как неживой, беззвучно рухнул на сено и остался недвижим. Дольше смотреть на него Татьяна не стала и почти в полной темноте поплелась в ту часть барака, где квартировали студенты ее курса.
На следующий день прямо на поле к ней подошел незнакомый парень и стал извиняться за вчерашнее. Татьяна удивилась, что совершенно не помнит его лица. Странно, что он ее запомнил. Когда она сказала ему об этом, парень улыбнулся и заявил, что заметил ее еще в институтском дворе, когда они ждали автобусов. Он представился Женей и весь день работал рядом с ней. Не избалованная мужским вниманием, Татьяна никак не могла понять, что он в ней нашел. Сам он был настолько хорош собой, что Татьянины сокурсницы поглядывали на нее с неприкрытой завистью. Все совхозные вечера после этого Татьяна с Женей проводили вместе. Никаких попыток завалить ее на сено он больше не предпринимал, хотя целовались они страстно и жарко, а руки его беспрепятственно гуляли по всему Татьяниному телу. Обжегшись на Бутыровиче, она решила не строить из себя недотрогу и однажды сама расстегнула ему брюки. Все прошло в самом лучшем виде, но Женю после этого как подменили: куда-то исчезла его нежность и страсть, он стал груб и циничен. Когда Татьяна потребовала объяснений, он, криво улыбаясь, объяснил, что был уверен в ее непорочности, что она и понравилась-то ему именно такой: скромной, застенчивой и неопытной. Он хотел быть у нее первым, всему научить ее, а таких, всего повидавших девах, у них целый институт, и на их фоне Татьяна не представляет собой ничего интересного. На этом и закончился их едва начавшийся совхозный роман.
Татьяна была обескуражена. Влюбиться до умопомрачения она еще не успела, а потому могла рассуждать достаточно трезво. Но никакая трезвость не могла помочь ей понять, что надо этим мужчинам, если, конечно, отбросить Карпинского, действия которого были легко объяснимы. С тех пор Татьяна замкнулась в себе и старалась не обращать никакого внимания на мужских особей. Сначала это ей удавалось плохо, особенно тогда, когда в коридорах института ей попадался Женя. Потом ничего… Привыкла. Именно тогда она научилась смирять зов плоти поеданием кондитерских изделий. Кроме сладкого с мучным, помог и институт. Учеба на последних курсах была очень напряженной и требовала много сил. Было не до любви и даже не до секса.
Потом Татьяна распределилась на Кировский завод, в конструкторское бюро, где и работала до сих пор. Там она и познакомилась с Симоной, которая годом раньше распределилась туда из другого технического вуза. И в КБ, и на заводе работало очень большое количество разного рода мужчин, но почему-то никто из них за все годы так и не обратил на Татьяну внимания. Будь она поактивнее, повеселее и раскрепощеннее, может, дело как-нибудь и устроилось бы, но Татьяна уже свыклась со своим одиночеством, довольно уютно угнездилась в нем и не хотела никаких перемен. Пирожные, сериалы, книги, баритон Хворостовского, вулканическая Сима и рекламные мачо – вот и все, что требовалось для счастья Татьяне. И зачем вдруг вынырнул Олег Дунаев? Три года вместе работали – и ничего! И что его прорвало?
Татьяна поежилась и замотала шарф. Все-таки холодно. Погреться бы где-нибудь… Пожалуй, можно зайти в аптеку. Она порылась в карманах. С мелочью набралось около восьми рублей. Как раз хватит на пару упаковок анальгина. Она толкнула дверь, мелодично звякнувшую китайскими колокольчиками «Песня ветра». Татьяна недавно покупала такие в подарок матери, чтобы хоть чем-то порадовать уныло стареющую женщину. Мать колокольчикам совершенно не обрадовалась, а Татьяна теперь везде узнавала китайскую «Песню ветра».
Чтобы протянуть время, она подошла к витрине, в которой были выставлены косметические средства. С ума сойти, сколько теперь всяких кремов и притираний для омоложения! Плати деньги и молодей день ото дня!
Татьяна разглядывала стройный лиловый флакончик с пенкой для умывания за семьсот шестьдесят пять рублей, когда услышала знакомый голос, от которого остановилось сердце:
– Будьте добры, дайте мне две упаковки во-о-н тех памперсов.
Татьяна осторожно выглянула из-за супружеской пары, которая перебранивалась, выбирая крем с липосомами, и увидела Олега Дунаева, деловито засовывающего полученные от аптекарши упаковки в большой пакет. Замершее сердце Татьяны запустилось снова и принялось с такой силой гонять кровь по венам и артериям, что его владелице чуть не стало дурно. Какой кошмар! Он не просто чужой муж! Он еще и отец маленького ребенка! И у него хватает совести умолять ее о свидании! Жена дома мучается с пеленками-распашонками, а он к посторонним женщинам пристает! Хорош! Нечего сказать! А она-то, Татьяна, какова! Растаяла, рассиропилась, размечталась… А он всего лишь бабник, как Рудельсон! Казанова! А ведь по виду не скажешь! Кепочка, зонт, торчащий из сумки! Надо же, как люди умеют маскироваться! Как он там говорил… «Я женат, но можно считать, что не женат…» Ужас! Наверно, они, эти мужчины, всем так говорят… Как же все-таки хорошо, что у нее нет мужа! По-крайней мере, ее никто не обманывает и не предает!
Татьяне очень хотелось выскочить из-за супружеской пары, которая так и не могла прийти к консенсусу на предмет крема от морщин, и встать перед Дунаевым немым укором. Вот, мол, я: видела ваши пампресы! И нечего больше притворяться и называть меня Танечкой! Не куплюсь я больше на ваши нежности, Олег Сергеевич!
Но ничего этого она не сделала. Дождалась, пока Дунаев выйдет из аптеки, а потом вышла из нее сама, совершенно забыв о том, что намеревалась приобрести анальгин.
Что ж! Все, что ни делается, делается к лучшему! Она теперь кое-что знает о Дунаеве. Не зря говорят: предупрежден – значит вооружен! У нее теперь есть оружие против его домогательств!
Пожалуй, пора домой… Сима, наверно, уже успела наставить рога Рудельсону… Так им всем и надо! Рога им и хвосты!!! Похотливым обманщикам в турецких куртках и модных пальто!
Татьяна представила, как Сима наставляла рога Рудельсону, и почувствовала прилив крови ко всем местам. Как давно ее тела не касался мужчина. Она зачем-то опять подумала об Олеге Дунаеве – и чуть не заплакала. Ни один из ее короткого списка мужчин никогда не говорил ей, что она ему нравится. Никто никогда не говорил ей о любви, не смотрел на нее такими глазами, как Олег. Да только за один этот взгляд она готова была любить его всю жизнь. А этот его взгляд, оказывается, ничего не стоит и наверняка хорошо отрепетирован на других таких же дурочках, как она. Что ж! Она больше никогда не посмотрит в его сторону! Олег Дунаев – чужой муж и отец маленького ребенка! Татьяна вдруг улыбнулась, смахнув с глаз слезы. Пожалуй, она может рассчитывать только на «Мужа на час», и то лишь в том случае, если у этой фирмы действительно двойное дно, как подозревает Симонка.
Весь рабочий день Татьяна придерживалась линии поведения, которую определила вчера после аптеки, а именно: на Олега Дунаева принципиально не смотрела, ну разве что периферическим зрением и сквозь опущенные ресницы. К шкафу с канцелярскими принадлежностями она тоже не ходила. И даже на перекур бегала всего один раз – и то в тот момент, когда Дунаев раз– говаривал с шефом и никак не мог ринуться за ней следом в коридор. В те моменты, когда она все-таки фиксировала изображение Дунаева, он казался ей расстроенным. «Так вам и надо, Олег Сергеевич! Воспитывайте-ка лучше своего малолетнего ребенка!» – мстительно думала Татьяна и с особым ожесточением орудовала рейсшиной и карандашом. После работы она минут двадцать курила у Ильича одна, чтобы не встретиться в гардеробе с Дунаевым.
Выскочив из проходной завода, Татьяна почувствовала на локте зажим железных пальцев и услышала у своего уха знакомый голос:
– Можно тебя на минуточку!
Она повернула голову. В ее локоть мертвой хваткой вцепился Марк Рудельсон. Стоит ли говорить, что Татьяна моментально вспомнила красную салфетку, вывешенную Марком за окно в ее сне. Не на ту напал, Марк Лазаревич! Она все-таки порядочная женщина! И Татьяна сердито вырвала из его пальцев свой локоть.
– Таня! А где Симона? – строго спросил он, и Татьяна устыдилась собственных мыслей.
– У врача Симона. Выписываться пошла, – ответила она.
– И что ты, как подруга, на этот счет думаешь?
– Я думаю, что ее выпишут.
– Татьяна!!! Совесть у тебя есть? – вскричал на всю улицу Рудельсон. – Плевать мне на то, выпишут ее или нет! Я тебя про другое спрашиваю!
– Про что? – самым жалким голосом спросила Татьяна, потому что очень хорошо понимала, что интересует Марка.
– Про подлеца Юльку, разумеется!
– Я про него ничего не знаю, – бодро соврала она.
– Этого не может быть, – не поверил ей Марк, опять пребольно ухватил за локоть и потянул за собой к троллейбусу. Они пошли рядом нога в ногу, как ходят лопухнувшийся преступник в наручниках на одну руку и неожиданно поймавший его в людном месте и прикованный к нему сотрудник органов, конспиративно одетый в штатское. – Ты не можешь не знать, потому что являешься лучшей Симиной подругой! Он с ней спит?!!
– Нет, – опять очень бодро ответила Татьяна.
– Откуда такая уверенность?
– Оттуда… потому что… в общем, Сима то на работе, то болеет, то у врача, а дома у меня не бордель, понял?!!
Татьяне казалось, что она врет совершенно неубедительно, но, похоже, Марк Рудельсон готов был верить именно этому.
– Послушай, Таня, – заговорщически зашипел он ей в ухо, – тут такое дело… Поскольку Симы сейчас у тебя дома нет, то, может, я зайду… А ты… пока погуляешь… – Он не дал вырваться возражениям из Татьяниной трепещущей груди и продолжил: – Представляешь, она придет от врача, а тут – я… Может, она обрадуется, а? Как ты думаешь?
Возмущенная Татьяна снова вырвала свой локоть из цепкой ладони Рудельсона. Она встала перед ним, уперев руки в бока и намереваясь сказать, что они с Симонкой надоели ей до смерти, что у нее есть собственная жизнь, которую они не дают ей спокойно проживать в квартире, на законных основаниях оставленной ей родной теткой. Она уже вздохнула, чтобы выпалить все это ему в лицо, но Марк взглянул на нее такими несчастными и просящими глазами, что Татьяна смогла только пробурчать:
– Вы вьете из меня веревки, – и, тяжело вздохнув, поплелась к метро.
Она запустила Рудельсона в квартиру, переоделась в куртку потеплее и уже на пороге сказала Марку, трогательно обнимавшемуся с Жертвой:
– Твоя задача накормить ее. Сима варит кошке овсянку с печенью.
Рудельсон согласно и очень радостно кивнул.
Татьяна понимающе усмехнулась и дала необходимые пояснения:
– Печень оттаивает на нижней полке холодильника, геркулес – во-о-он в том шкафчике у окна.
Она замотала шарф вокруг воротника куртки и шагнула за порог собственной квартиры. Эх! Что за жизнь?! Куда идти? Она медленно подошла к окну лестничной площадки и посмотрела во двор. Унылая, мертвая детская площадка. Осклизлые деревянные скамейки с облупившейся краской. Черные лужи вокруг них морщит ветер, деревья бросают в них свои последние листья. Хорошо хоть нет дождя… Но и без него противно: стыло, мрачно и холодно. Брр!!! Татьяна помотала головой и вдруг заметила на скамейке у подъезда знакомую фигуру. Неужели это… Нет… Не может быть! Что здесь делать Олегу Дунаеву? Конечно, это не он… У него и кепка другая… Чернее…
На ватных ногах, забыв про лифт, Татьяна спустилась вниз. Может быть, она так и не рискнула бы выйти из подъезда, если бы с улицы с огромными сумками, тяжело отдуваясь, в него не ввалилась ее соседка по площадке Марья Семеновна. Марья Семеновна, самая невозможная болтуха в мире, при виде Татьяны с удовольствием распахнула густо намазанные малиновой помадой губы, чтобы поведать соседке, как отвратительно выросли цены в соседнем универсаме и насколько подла Ольга Федоровна, которая занимает квартиру над ней. Но ученая Татьяна не дала ей этого сделать. Она, поздоровавшись самым вежливым образом, тут же сделала вид, что очень спешит, и выскочила на улицу.
Навстречу ей со скамейки поднялся Олег Дунаев.
– Вы? – выдохнула Татьяна и в изнеможении привалилась спиной к двери подъезда.
– Танечка… – прошептал Олег и задохнулся то ли ветром, то ли ее именем, то ли волнением, то ли еще чем-то, чего Татьяна пока не знала. – Вы? Как же… А как же…
В ответ на его неоконченные вопросы она жалко улыбалась и зачем-то пожимала плечами, а он подходил к ней все ближе и ближе. Когда их лица чуть ли не коснулись друг друга носами, Дунаев все тем же срывающимся шепотом спросил:
– Вы… Вы куда? В магазин, наверно…
– Нет… – Татьяна хотела покачать головой, но подумала, что заденет лбом козырек его кепки, и еще сильнее вжалась в дверь. – Я… Я погулять…
– Погулять? – удивился Олег. – А как же он?
– Кто?!!
– Ну… этот… мужчина в черном пальто… Он вас у проходной встречал…
– Мужчина встречал… – в недоумении повторила Татьяна, потом, спохватившись, кивнула и действительно слегка ударилась лбом о его козырек. Дунаев отпрянул, а она сказала: – Да-да… Он встречал… А вы?
– А я… А я не мог ничего с собой поделать… Пошел вот за вами… Думал, вдруг он просто знакомый и вы разойдетесь, например, на троллейбусной остановке… Или в метро… А вы не разошлись…
Татьяна вдруг испугалась до дрожи в коленях. Дунаев же может подумать, что Марк встречал ее! Он действительно встречал ее, но на самом деле ему нужна вовсе не она, а Сима. А Олег может подумать, что Татьяна привела к себе домой любовника… Какой ужас! У нее не может быть никакого другого любовника, кроме… Даже несмотря на то, что он – чужой муж и отец маленького ребенка…
– Понимаете, – таким же диким шепотом заговорила Татьяна, – он меня не встречал… Вернее встречал, но это совсем не то, что вы подумали… Видите ли, он, конечно, пришел ко мне домой, но на самом деле пришел к Симе. Понимаете, это Марк! Он не просто так пришел! Он муж Симоны Рудельсон! Они поссорились… Помните, она говорила? Так вот, они тогда так и не помирились. Он сегодня и пришел, потому что хочет все-таки помириться, а Симы почему-то нигде нет…
Татьяна вдруг заметила, что незаметно для себя с шепота почти перешла на крик, и осеклась. Ветер раскачивал голую, без всякого колпака, лампу над подъездом. Лицо Олега то освещалось ярко-желтым светом, и тогда Татьяне казалось, что он ей верит, то погружалось во мрак, отдалялось от нее и делалось жестким и холодным.
– Вы… Вы мне верите? – опять еле слышно спросила она.
Вместо ответа Дунаев привлек ее к себе. И вовремя – потому что дверь подъезда кто-то уже несколько минут тщетно пытался открыть с другой стороны. В образовавшуюся щель пролез парнишка, шмыгнул в темноту двора, а Олег приник к Татьяниным губам. Она была близка к обмороку. Что же это они делают? Разве можно? У него же жена и дети? Вроде бы… Два сына… И еще один маленький… Или нет… Может, этот маленький всего один? Ну так что же, что у Олега маленький сын… Она же не собирается разбивать семью и уводить отца от детей. Она так только… Слегка поддалась… Один разочек. Разве она не имеет права на минуту счастья? Она сейчас же оторвется от него и пойдет домой. Пусть Рудельсоны устраивают свои дела в другом месте…
