Текст книги "Сердце из нежного льда"

Автор книги: Светлана Демидова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– А где пленка, мерзавец? – вопил папаша. – Машенька говорила, что ты снимал ее на пленку!

– Мало ли чего вам наговорит ваша Машенька! – не оставался в долгу Щербань. – Да ваша Машенька сама ко мне лезла!

Конечно, с родителем пришлось немножко подраться. Сил у Николая было явно больше, и он очень боялся нанести папаше тяжкие телесные, с которыми тот непременно сунулся бы в милицию. Папаша тоже понял, что крутой драки не выйдет, и принялся громить студию.

– А вот за разбой я вас привлеку! – изо всех сил крикнул Щербань, когда папаша собрался шарахнуть о стену его заслуженный «Зенит».

Разгневанный родитель замер с поднятыми к броску руками, с растерянным лицом повернулся к Николаю и очень осторожно положил фотоаппарат на стол.

– Ну, погоди, мразь, я еще придумаю, как тебя прижать, – прошипел он и вылетел из павильона.

Николай считал, что прижать его этому папашке никак не удастся, и расслабился, а тот взял да и, недолго думая, поджег его павильон. Конечно, пожар в людном месте сразу заметили и пламя погасили, но Щербань лишился части своего архива, в частности нескольких пленок с девушками, и почти совсем готового лакомого альбомчика для одного довольно видного руководителя. Николаю пришлось здорово потратиться на ремонт, потому что музей выделил ему очень незначительные средства на восстановление. Пока в павильоне шел ремонт, оставшиеся в живых пленки и фотографии пришлось принести домой. Николай тщательно спрятал компрометирующие материалы: разложил снимки и пленки по пакетикам и засунул за громоздкую мебельную стенку, которая не сдвигалась с места годами, даже во время ремонта квартиры. Они с Оксаной всегда клеили новые обои только узкой полоской под потолком, а за недвижимой стенкой копилась вековая пыль. Почему вдруг Оксане пришло в голову залезть за стенку, осталось для Щербаня загадкой на всю оставшуюся жизнь. Объяснять ему это жена не пожелала, поскольку ей и без того было о чем с ним поговорить и вволю накричаться. Он пытался объяснить Оксане, что эта самая немецкая стенка, за которой она обнаружила фотографии, а также югославская мягкая мебель, чешская хрустальная люстра, двухкамерный холодильник и сочная говяжья вырезка на второе – есть результат сбыта именно этой продукции, но она ничего не хотела понимать. Она называла его извращенцем и разными другими ругательными словами, которые, как неожиданно оказалось, знала в большом количестве. В конце концов жена собрала ему чемодан и указала на дверь. До развода он, конечно, имел право оставаться в квартире, хотя и принадлежащей жене, но обставленной на собственноручно заработанные им деньги, но не стал. Оксана Щербань мало того что была крута характером, она была еще одного роста с мужем и шире его раза в два. От одного только колебания воздуха, производимого движением жены по квартире, Николая склоняло долу, как сухую былинку. Он пытался подвалить к жене в смысле выполнения супружеского долга, пока еще не развелись, но Оксана бубнила одно и то же: мол, с извращенцем и сексуальным маньяком в постель не лягу.

После развода Оксанина квартира Оксане и осталась вместе с двумя совместно нажитыми пацанами, а половина таким же образом совместно нажитого имущества, по мнению суда, по праву принадлежала Николаю. Но не пилить же пополам двухкамерный холодильник или чешскую люстру! А отсуженные у жены кресло и пару секций мебельной стенки ставить все равно было некуда. До свадьбы Щербань жил с родителями, братом и сестрой в старом деревянном домике на окраине Киева. Теперь в домике кишмя кишела пацанва двух семейств: и брата, и сестры, и места Николаю там не было. Конечно, родители сжалились и прописали Николая обратно в свой домик. Он даже пожил с родней какое-то время, но чувствовал, что выпадает из их уже давно отлаженного быта, мешает им и раздражает всех, начиная от пятилетней дочки сестры и кончая старушкой-матерью, которая очень старалась этого не показывать. Промыкавшись так месяца два, Николай ко всеобщему облегчению съехал из родного дома и некоторое время пытался жить в фотостудии, но музею не понравилось, что служебные помещения превратились в жилые. Начальство раздражало, когда из форточек его павильона до туристов и отдыхающих доносился запах варящихся на электроплитке пельменей. А потом появились деловые ребята, которые пожелали купить у музея щербаньский павильон. Желания таких людей никогда не расходились с возможностями, а потому Николай в короткий срок оказался на улице. Он еще несколько раз приходил к жене, предлагая помириться, но она не пускала его дальше порога и не разрешала видеться с сыновьями, мотивируя его извращенческим прошлым и непредсказуемым настоящим. Довольно скоро Оксана вышла замуж за лысого и такого же тучного, как она, заведующего отделом тканей соседнего универсального магазина и повесила в зале блестящие оранжевые гардины, о которых давно мечтала. Наблюдая с улицы за блеском этих гардин, Николай Щербань пришел к выводу, что жена специально рыскала по квартире в поисках компромата на него, чтобы поскорей свалить к заведующему, в отделе которого и водились эдакие райские тряпки.

Какое-то время Николай кантовался по местным общагам, платя комендантам за койко-место чуть ли не как за люкс в пятизвездочном отеле, но деньги, вырученные от продажи старой клиентуре найденных Оксаной фотографий, быстро таяли, как, впрочем, и сами фотографии. В конце концов у него осталась небольшая пачка снимков той самой первой девушки, ленинградки, с чудесными волнистыми волосами. Он никому их не продал не только потому, что они были первыми и несовершенными. Он сам обожал их рассматривать и мысленно возвращаться в тот солнечный день, когда впервые испытал ни с чем не сравнимое наслаждение от нежных девичьих пальчиков. На одной из фотографий для памяти он записал адрес этой черноволосой пташки. Интересно, какая она сейчас? Еще больше похорошела? Или, может быть, растолстела, как Оксана, или подурнела, как он сам. Последнее время он плевался, глядя на собственное отражение в зеркальных витринах магазинов. Обтерханный, обрюзгший мужик с желтым лицом, морщинистой шеей и залысинами, двумя мысами взрезающими жалкий серый ковыль когда-то густых и блестящих волос. Сколько лет было тогда этой девчонке? Не больше двадцати… Значит, ей сейчас… ей сейчас… тридцать с чем-нибудь. В самом соку! Жизнь наверняка устоялась, сложилась… Интересно, вспоминает ли она свое приключение в Софии Киевской? А что, если напомнить? При этих мыслях взбурлила застоявшаяся кровь в жилах Щербаня. Вот прямо сейчас он пойдет на главпочтамт, благо он недалеко, и пошлет ей письмецо. Вот бы посмотреть, как она его вскроет и вновь увидит себя в неглиже! Или муж вскроет и увидит! Обалдеет! И, возможно, прибьет! От подобных размышлений Щербаня пробрала весьма приятная дрожь. Он передернул плечами, сказал долгое «Э-э-х-х-х!» и быстрым шагом отправился к главпочтамту.

Ленинград… Нет, такого города нынче не существует. Пишем – Санкт-Петербург. Так… Улица… нет, не улица, а Владимирский проспект. Владимирский… Не переименовали ли? Это ж имени какого Владимира? Не Ильича ли? Вряд ли… Если бы Ильича, то проспект был бы Ленинским, а тут Владимирский… А-а-а! Была не была! Напишем – Владимирский! Белозеровой Алле Константиновне! Черт! До чего же красиво звучит! Хоть на транспарантах пиши! Или улицы называй. А что? Белозеровский проспект! Здорово!

С тех пор как послал в Питер фотографии, Щербань потерял покой. Он каждый день думал о том, что, поддавшись порыву, сделал глупость. А вдруг снимки действительно обнаружит муж? Ну, поорет на жену, поддаст, может, ей, а потом порвет снимки, спустит клочья в унитаз, и дело с концом. А ведь если бы подойти к делу с умом, можно было бы ему их продать. Какому мужу охота, чтобы фотки его голой бабы лежали в кармане постороннего мужика или висели на дверях их собственного подъезда? То-то и оно, что никакому… А что, если муж еще не видел? Может, Алла Константиновна сама их получила и спустила в унитаз собственными руками? Тогда у него еще есть шанс. Чем больше Щербань об этом думал, тем более склонялся к решению поехать в Питер, навестить там Белозерову Аллу Константиновну и прижать ее в угол оставшимися экземплярами и выжившей во всех жизненных передрягах пленкой, с которой подобных фотографий можно наляпать еще видимо-невидимо. А что? Адрес у него есть! А если Аллочка там больше не живет, то, может, посчастливится узнать про нее у соседей. И даже если ничего не получится, то он все равно ничего не теряет.

Съехав от родителей, Николай еще какое-то время погостевал у своих старинных приятелей, но чувствовал, что и им надоел уже хуже горькой редьки. Еще немного, и, имея законную прописку в Киеве, ему придется околачиваться на улице, как какому-нибудь бомжу. А какая разница, где существовать подобным образом, в столице Украины или в Северной Пальмире? Может, в Питере-то и лучше! Возможностей больше. Приняв такое утешительное для себя решение, Николай Щербань уложил в обтершийся временем кофр нехитрые свои пожитки, Аллочкины фотографии, пленку, старый «Зенит», купил на последние деньги железнодорожный билет и в совершенно изголодавшемся состоянии через определенное время выгрузился на Витебском вокзале бывшего города Ленина.

Еще раз огладив ладонью потрепанный чирик, Николай Щербань решил очередной раз пожертвовать желудком во имя будущих барышей и купил жетон на метро.

Аллы Константиновны Белозеровой дома не оказалось, но она по-прежнему проживала именно на Владимирском проспекте. Об этом ему объявили Аллочкины соседи по площадке, с большим подозрением косясь на его не очень чистую ветровку, несвежий ворот футболки и трехдневную щетину на желтых щеках. Он хотел было представиться белозеровским родственником из провинции, но вовремя одумался. А ну как соседи живут вместе с Аллочкой всю свою жизнь и наперечет знают всех ее родственников! Когда он, вежливо поблагодарив за предоставленные сведения пожилую пару, бок о бок дружно стоявшую в дверях собственной квартиры, начал спускаться вниз по лестнице, старушенция вылезла вперед мужа и крикнула ему вслед:

– Хоть она и уехала, но не думайте, что ее долго не будет! А квартира ее на сигнализации! И мы присматриваем, если что! У нас импортный оптический «глазок»! Вся лестница как на ладони! И отделение милиции у нас за углом! А дед мой всю жизнь в народной дружине состоял!

Николай Щербань понял, что часто наведываться на площадку с оптическим «глазком» не получится. Что ж, он подождет пару деньков, перекантуется где-нибудь. Не привыкать. А мужа-то у Аллочки нет! Иначе бабка непременно выкрикнула бы, что он у нее ни больше ни меньше как боец спецназа или группы захвата «Альфа». С одной стороны, отсутствие мужа огорчительно: снимочки ему не втюхаешь. С другой – не так уж и плохо. Во-первых, это означает, что Алла Константиновна живет без постоянной мужской защиты и опеки, а во-вторых, у нее вместо одного мужа возможны штуки две… или даже три любовника, которых фотки могут очень даже заинтересовать, особенно если намекнуть на наличие в их половом вопросе конкурентов. Николай Щербань, раззадорившись, решил, что у такой красивой женщины, в которую за прошедшие годы просто обязана была превратиться сексапильная пышноволосая девчонка, должно быть даже не три, а целых четыре любовника… или, вполне возможно, и семь – на каждый день недели. Эдакая «неделька»! Как комплект трусов, которые любила себе покупать бывшая жена Оксана.

Поезд мчал Аллу Белозерову в Новореченск. Напротив нее сидел младший научный сотрудник башлачевского отдела Игорь Станиславович Кравченко.

Что ж! Алла, как всегда, все рассчитала правильно. Гнать коней и тащить юнца в постель сразу после «Восточной сказки» не стоило. Когда мальчик протрезвел, то испугался, что вел себя не комильфо, и обходил Белозерову в институтских коридорах стороной. Это было как раз той реакцией на обстоятельства, которую она от него и ожидала. Вот если бы он без тени смущения встретился бы с ней на следующий день, то Алле пришлось бы здорово подумать, чем и как его взять. Но Игорек, несмотря на большое самомнение, оказался вполне предсказуемым юношей без особых затей. Таких незатейливых болонка Алла может здорово покусать. До смерти! Бойся, Игорек, болонок!

Башлачев рвал и метал, когда ему пришлось под давлением директора института принять практически все поправки и замечания Аллы. Он сам отказался ехать с ней в Новореченск. «Глаза бы мои на тебя не смотрели!» – змеем прошипел он, когда они оба подписывали свежеотпечатанные материалы. Если бы мог, он заодно дохнул бы ей в лицо и пламенем изо рта, и едучим дымом из ноздрей, но таковые свойства и привилегии даны ему не были.

В такт перестуку колес поезда перед Аллой покачивался Игорек и изо всех сил старался держать себя крутым мужиком. Он решил, раз Белозерова не выказывает к нему отвращения и смотрит довольно ласково, значит, ничем предосудительным после «Восточной сказки» он не отличился, и можно общаться с ней в том же разрезе, что и «до того как». Он рассказывал ей всякие забавные случаи из своей студенческой и аспирантской жизни, травил анекдоты, байки и еще много чего интересного, например, про подводный мир морей и океанов, жизнью которых увлекался. Алла делала вид, что очень внимательно слушает, а сама уже окрестила его Удильщиком, глубоководной рыбой с выростом на голове, на котором светится огонек-приманка. Ой, не для той рыбки ты засветил свой огонек, юный Удильщик!

На вокзале Новореченска их встретила пышнотелая ярко накрашенная женщина и так громко охнула, что очень многие пассажиры и встречающие оглянулись посмотреть, не случилось ли чего, и, не заметив волнующих кровь признаков насилия или террора, в полном разочаровании вынуждены были отвернуться. А Яркая Женщина охнула, потому что в местной гостинице, две трети которой были закрыты на ремонт, она не без труда смогла организовать для командированных один номер на двоих. Она, не удосужившись уточнить в бюро пропусков их данные, посчитала, что Кравченко – тоже женщина, поскольку всего месяц назад к ним на завод из Питера уже приезжала некая Кравченко Ирина Сергеевна.

– Не стоит так расстраиваться, – попыталась успокоить представительницу завода Алла. – Мы же все понимаем, современные люди… как-нибудь устроимся. Нам всего-то одну ночь пережить. Мы уезжаем завтра, ночным поездом.

– Нет, вы не понимаете… – чуть не плакала Яркая Женщина. – Я же говорю… у нас почти вся гостиница на ремонте. Я еле выбила номер, а он, понимаете… для супружеских пар… там одна кровать… большая такая… Я думала, что две женщины… как-нибудь переживут, потому что в другом месте – вообще не гостиница, а общежитие барачного типа… Я хотела как лучше…

Яркая Женщина думала, что командированные разгневаются или хотя бы в сердцах бросят «Черт знает что такое!», но Алла вдруг начала хохотать. Еще бы! Без всякого ее участия обстоятельства сами собой складываются так, что бедный Удильщик вынужден плыть прямо в ее распростертые объятия. Вслед за Аллой рассмеялся и Игорь. Хотя он был несколько задет тем, что его без всяких на то оснований посчитали за женщину, но одна кровать на двоих его тоже вполне устраивала. Вслед за этими странными командированными жалко улыбнулась и Яркая Женщина. Она тоже понимала, что эти двое вполне могут обрадоваться неожиданному приключению оказаться в одной постели, но все-таки разница в возрасте разительна. Парень – совсем сосунок, а женщине явно за тридцать. Она, конечно, очень хорошо выглядит, но на ее лице уже читается определенная жизненная мудрость. Впрочем, если командированные не против, ей-то что за дело до их отношений. Хотят – пусть спят вместе, не хотят, пожалуйста, можно будет найти раскладушку. Ее, кстати, можно выставить и в коридор. Подумаешь, одну ночь в коридоре переспать! Это же не в лесу с волками!

Гостиница действительно оказалась вся в лесах, мелу и краске. Яркая Женщина провела Аллу с Игорем в номер по узенькой лестнице со двора. Номер, видимо, уже тоже начали готовить к ремонту, потому что голубые стены имели зачистки, с потолка на кривом проводе свешивалась лампочка Ильича, а две шторы на окне были явно из разных комплектов. Зато кровать поражала воображение своей монументальностью, чистым бельем и апельсинового цвета блестящим покрывалом.

– Вот вам ключ от номера, – Яркая Женщина бросила на покрывало грушку с двумя пятерками на выпуклом боку. – А это, – она порылась в кармане цикламенового плаща и вытащила второй, более крупный ключ, – от входной двери, на лестницу, по которой мы сюда поднимались. Гостиница на ремонте, поэтому с восьми вечера и до восьми утра здесь никого не бывает. Останетесь одни. – Она еще раз бросила изучающий взгляд на приезжих специалистов, подождала, не попросят ли они раскладушку, не дождалась, еще раз сказала себе «мне нет до их отношений никакого дела» и открыла облезлую дверь напротив окна. – А тут удобства: душевая, туалет. Даже вода горячая есть, мы договорились.

– Спасибо, – отозвалась Алла. – А когда на завод? Времени у нас немного.

– Как скажете. Можете часок отдохнуть, привести себя в порядок. А если желаете, то мы прямо сейчас зайдем в кафе напротив. Вы перекусите, и я сразу отведу вас на завод. Проходная недалеко. Пропуска заказаны.

– Мы, пожалуй, сразу на завод… Так ведь, Игорь Станиславович? – обратилась к Кравченко Алла.

– Конечно, мы в поезде позавтракали, – подтвердил Игорь.

Алла с Игорем поужинали в том самом кафе напротив гостиницы, в котором им предлагалось позавтракать, а потом долго гуляли по городу. Оба старались оттянуть то время, когда им придется возвратиться в номер гостиницы с кроватью чуть ли не для молодоженов. Игорь по-прежнему блистал остроумием. Алла слушала вполуха. Она размышляла о том, почему Кравченко отказался от вина, которое ему настойчиво предлагал официант. Боялся, что опять развезет, как с того коньяка, и хотел быть в форме? Или у него были какие-то другие соображения? Скорее всего, он все-таки желал иметь трезвую голову, когда придется устраиваться на супружеском ложе.

В конце концов резко похолодало, и возвращаться в гостиницу все же пришлось. Поднимаясь по лестнице, Игорь вдруг резко перестал трещать и напряженно замолчал, тяжко вздыхая, как перетрудившийся конь. Алла, зайдя в номер, тут же отправилась в душевую. Горячая вода действительно имелась в наличии, но Алле пришлось здорово помучиться, потому что из душа тек то кипяток, то абсолютно ледяные струи. Когда она возвратилась в комнату номера, под тусклой лампочкой Ильича Игорь трудился над странным сооружением из тумбочки для белья, стульев, собственных куртки и свитера.

– Что ты делаешь? – спросила его Алла.

– Да вот… надо же как-то на ночь устраиваться… – смущенно пробормотал он, и на щеках его расцвели два ярко-красных пятна.

– Брось, Игорь, – даже рассердилась Алла. – Да на этой кровати целую футбольную команду можно уложить.

– Неудобно как-то…

– Ну… хочешь, валетом ляжем?! Нас с двоюродным братом на даче под Петрозаводском наши мамы все время так укладывали, поскольку спальных мест не хватало.

Кравченко печально покачал головой и, не глядя в глаза Алле, проскользнул в душевую. Она, усмехнувшись, разделась, натянула темно-голубую пижаму, больше похожую на спортивный костюм, и юркнула под толстое одеяло. Игорь провел в ванной так много времени, что Алла чуть не заснула. Когда он возвратился в комнату с мокрыми волосами и в снежно-белой футболочке, то опять принялся сосредоточенно двигать свои стулья.

– Игорь, перестань заниматься ерундой! Ложись сюда! Погляди на меня! – она откинула одеяло, а он вздрогнул. – На мне пижама, как броня! И вообще… – она улыбнулась, – мы можем представлять, что между нами лежит обоюдоострый меч или… злая собака! Гаси свет!

Кравченко не шелохнулся.

– Ну, Игорь! Даю честное слово, что я не буду покушаться на твое целомудрие! Гаси свет!

Он повиновался, потом постоял столбом посреди комнаты еще какое-то время и все-таки лег рядом с Аллой на самый краешек другой стороны кровати. Ей очень хотелось рассмеяться в голос, она с трудом сдерживалась, а младший научный сотрудник Кравченко лежал так тихо, что не слышно было даже его дыхания. Алла решила, что сегодня еще, видимо, не время начинать на испуганного мальчишку атаку. Она собралась заснуть, повернулась на другой бок и услышала его хриплый голос:

– Вообще-то… я не имею ничего против, если вы… покуситесь…

– Чего-чего? – Алла приподнялась на локте и заглянула себе за спину. Уже привыкшие к темноте глаза увидели лежащего на спине Игоря с очень серьезным и торжественным лицом.

– Я говорю, что я не против, если вы… ну… как вы сказали… покуситесь на мое целомудрие… – повторил он.

Алла резко села в постели.

– Так ты что, и впрямь целомудрен? Невинен, говоришь?

– Ну… не совсем…

– То есть ты не прочь попрактиковаться, так, что ли? – Алла вспомнила своего Практиканта с Летучей Мышью. Неужто и этот юный Удильщик решил использовать ее, Аллу, в качестве сексуального тренажера, чтобы сподручнее потом было проводить время со своей девушкой из коричневой с золотом рамочки? Она давно уже знала несколько приемчиков, после которых любые Практиканты и Удильщики долго не смогут заниматься любовью, и уже собралась применить один на лежащем рядом самонадеянном мальчишке, но он вдруг сказал:

– Нет… Практику можно найти в любых других местах. А вы мне ночами снитесь… Честное слово… Я и сам не ожидал, что буду о вас постоянно думать… Наваждение какое-то…

– А как же твоя девушка? – спросила Алла.

– Не знаю… Ничего не знаю… Плохо, наверно, будет моей девушке… Наташе… мне плохо… Только я мечтаю не о ней, а о вас, Алла…

Он повернул к ней свое умоляющее лицо с подрагивающими губами, и ей вдруг сделалось стыдно. На кого она покусилась! На юнца, еще не тертого жизнью! Конечно, он скоро станет такой же сволочью, как Башлачев и прочие, но сейчас-то он действительно почти невинен… Она отвернулась от него и зажмурила глаза. Нет, она в такие игры не играет. Она не Фотограф. Она будет спать.

– Алла, Аллочка, – услышала она за спиной его жаркий шепот, – ну, пожалуйста… не отталкивайте меня…

Она зажала уши руками и еще крепче зажмурила глаза, но его рука уже гладила ее волосы, плечо. Алла сбросила руку Игоря, обернулась, чтобы сказать, что не играет в сексуальные игры с детьми, но встретилась своими глазами с его влюбленными и… не смогла. Перед ней было неправильное, но одухотворенное нежностью лицо, гладкие, совсем слегка тронутые бритвой щеки и так призывно приоткрытые губы, что она не выдержала, сдалась. В конце концов он уже вполне совершеннолетний и знает, что делает! Алла набросила ему на шею петлю своих рук, и как же он обрадовался этому плену. «Аллочка, милая…» – это были последние его слова, потому что потом он уже не мог говорить. А Алла уже сама не знала, что она делает: мстит ли ему, как мужчине, за всю свою изломанную жизнь, дарит ли ему себя абсолютно бескорыстно, любит ли, ненавидит ли, играет с ним или подчиняется ему… Мальчик действительно мало чего знал и умел, и она выложилась для него до конца и до дна. Алла показала ему, на что способна женщина, которая хочет, чтобы мужчина, находящийся рядом с ней, был счастлив.

– Я теперь не смогу без тебя жить, – прошептал ей измученный любовью юноша и заснул у ее плеча.

«Еще как сможешь, – подумала Алла, перебирая его темно-каштановые волосы. – Не пройдет и года, как ты забудешь о сегодняшней ночи. Но это поговорка такая – не пройдет и года… На самом деле ты забудешь все гораздо раньше».

На следующий день на заводе Игорь Станиславович Кравченко таким страстным взором смотрел на Аллу Константиновну Белозерову, что Яркая Женщина поняла, что одноместный номер с огромной супружеской постелью оказался для командированных как нельзя кстати. Потом она опять подумала, что это ее совершенно не касается, поскольку пользу заводу эти двое принесли очень большую. Прощаясь с ними у проходной, она попросила их собрать вещи к одиннадцати, потому что в 23.10 за ними придет заводская машина, чтобы отвезти на вокзал.

Понятно, что, как только за Игорем с Аллой закрылась дверь гостиничного номера, он бросился к ней с поцелуями. Она довольно вяло откликнулась. Наваждение романтической ночи в незнакомом городе пропало. Алла уже жалела о том, что так разошлась и так раздухарила парня. Сейчас она смотрела на него и не могла понять: что нашла в нем ночью такого, чтобы выворачиваться перед ним наизнанку? Обыкновенный юнец! Неправильное бледное лицо, зеленоватые глаза, темно-каштановые, слегка вьющиеся на висках волосы. А на щеках вообще какие-то детские веснушки. Его даже привлекательным не назовешь. Так… Интеллект в глазах, конечно, светится… кое-что ему придает… но и только… И чего ее понесло? Теперь ведь от него не отвяжешься…

А Игорь уже расстегивал на ней белую, слегка потемневшую на заводе блузку, целовал шею и плечи. Она хотела довольно грубо оттолкнуть его, а потом подумала: «А чего, собственно, отказываться? Или мне вчера было с ним плохо?» Она опять захлестнула его петлей своих рук и прижалась своими губами к его губам. И вдруг, торопливыми пальцами расстегивая на Игоре рубашку, она до боли, до неожиданного потемнения в глазах осознала, что с ней происходит. Ей, Алле Константиновне Белозеровой, тридцативосьмилетней мужененавистнице и амазонке со стажем, опять захотелось любви, которой, как она знает, вообще не существует. А если не существует, то почему бы не сымитировать ее наличие? Почему бы не устроить себе праздник? И она, чуть не плача, отдавалась мальчишке с такой страстью, будто любила его горячо и самозабвенно. А он не понимал, что это надрыв и боль. Он думал, что это и есть любовь.

После вокзала они поехали на Владимирский к Алле. Ей не очень этого хотелось, но она еще не готова была пнуть Игорька ногой, как не так давно cам он советовал Башлачеву поступить с ней. Ей теперь казалось, что слова про болонок были навязаны Кравченко обществом, а на самом деле он еще чист и непорочен.

Они провели в постели целый день без еды и питья, потому что, кроме друг друга, ничего не желали и не хотели. Очнуться им пришлось от звонка в дверь.

– Интересно, кого там принесло? – проворчала Алла. – Наверняка соседи. Проведать. Такие беспокойные старики. Они знают, что я сегодня должна приехать.

Она натянула на голое тело спортивный костюм, кое-как пригладила волосы и пошла открывать дверь. На пороге стоял Некто Макс.

– Ты приехала. Я знал, – сказал он и протянул кулек с сушеными финиками, единственной сладостью, которую она любила.

– Ма-а-акс! – протянула Алла и недовольно сморщилась. – Мы же договаривались, что ты без звонка не приходишь.

Он внимательно оглядел ее встрепанные волосы, завернутую винтом брючину на правой ноге и спросил:

– У тебя кто-то есть?

– Представь себе, есть!

Некто Макс довольно грубо отодвинул ее со своего пути и рванул дверь в комнату. На постели сидел взлохмаченный не менее Аллы Игорь.

Макс повернул к Алле изумленное лицо:

– Алка? Это кто?

Она вытолкала его за дверь обратно в коридор, захлопнула ее перед его носом и зло сказала:

– Не твое дело!

– В общем-то, конечно, не мое… Только не кажется ли тебе, что этот… в постели, еще ребенок? Ты не педофилка случаем?

– Макс! Не умничай! И вообще, иди домой, после поговорим…

– А ты не боишься, что я убью твоего Ромео… недоделанного? – У Макса подрагивали крылья носа, что Алле совершенно не понравилось.

– А ты не забыл, о чем мы с тобой заключили договор? Тогда еще, давно-давно? – полупрезрительно спросила она.

– Плевать мне на все договоры! Я смотрю, у тебя совсем крыша поехала! Дура! Маньячка!

– Ты забываешься, Макс! – разгневалась наконец Алла.

– Разве? Ты же не любишь комплименты и нежные слова! Тебе должны нравиться оскорбления! Разве не логично? – Некто Макс сделался так бледен, что Алле хотелось дать ему понюхать нашатырного спирта. Она собралась сказать ему что-нибудь ободряющее, вроде того, что Игорек – это так… ничего не значит, а потому временно, но этот самый временный Игорек совершенно некстати вывалился из комнаты в наизнанку надетой футболке.

– Что здесь происходит? – сурово сдвинув брови, спросил он.

– Здесь происходит разговор двух взрослых людей, при котором детям до шестнадцати присутствовать не разрешается, – ядовито процедил Макс.

Игорь не зря славился на весь институт своим интеллектом. Он не полез в бутылку, не стал кричать, что ему уже скоро двадцать пять. Он печально улыбнулся и сказал, обращаясь к Максу:

– Я, пожалуй, догадался, о чем идет разговор двух «взрослых людей», и хочу вам заметить, что если Алла сейчас со мной, а не с вами, значит, ей так хочется. Если вы ее любите… как мне кажется… то вы должны уважать ее желания.

– Что ты сказал, сопляк? – Некто Макс прижал Игоря к стене, вцепившись в его футболку.

– Если вы хотите драться, то я, пожалуй, согласен… – натужно проговорил хорошо сдавленный Игорь. – Только мы должны быть в равных условиях. Я со вчерашнего дня ничего не ел… и вообще…

Некто Макс расхохотался:

– А он, Алка, пожалуй, у тебя ничего… забавный…

Он отпустил Игоря и горько сказал:

– Мы не станем драться, парень… Ты еще свое получишь, только держись! Силенок бы хватило выдержать!

Игорь непонимающе посмотрел на Аллу. Она опустила глаза долу, а молодой мужчина вышел из квартиры, громко хлопнув на прощание дверью. После его ухода Алла с Игорем возвратились в комнату подавленные и задумчивые. Думали они о разном, но у обоих думы были невеселые. Игорь увидел себя в зеркале и так огорчился надетой наизнанку футболке, будто Аллин знакомый застал его не в ней, а в голом и вообще очень смешном и непривлекательном виде. Где-то глубоко внутри мышью заскреблась мысль, что теперь любому, кто увидит его рядом с Аллой Константиновной, он будет казаться смешным и странным, будто разгуливающим по городу в вывернутой наизнанку одежде. Общество не примет их любовь. Вернее, примет, конечно, куда ему деваться… но только как извращение, нонсенс… А что скажут друзья? Данька Крендель, например? Да он ухохочется… Игорь очень ясно представил, как Крендель в изнеможении падает в кресло и, захлебываясь смехом, предлагает ему, как знатоку и любителю, свою бабушку Нателлу Георгиевну, которая в свои шестьдесят еще очень даже неплохо выглядит. А Наташка? Как он все объяснит Наташке? Как он посмотрит ей в глаза? Он совсем недавно разными полунамеками, экивоками и эзоповым языком обещал ей, что они поженятся, как только он закончит диссертацию. И что теперь? Он совершенно не хочет жениться на Наташке. Он сам не знает, чего хочет. Игорь вспомнил, как до командировки сидел над своими бумагами в отделе и рассуждал, что имеет право как настоящий мужчина иметь несколько женщин: и Наташку, и еще кого-нибудь… и Аллу… А выходит, что ему не нужны несколько женщин… он не может думать сразу о нескольких… Ему нужна только Алла, которая… с которой… В общем, жизнь, что неумолимо последует за этой страшно счастливой командировкой, обещает быть непредсказуемой… Прекрасной и ужасной одновременно…