Текст книги "Медовый рай"

Автор книги: Светлана Демидова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

Стас замер, не шевелясь. Мне было бы легче, если бы он повернулся ко мне, сжал в объятиях и шепнул на ухо что-нибудь ласковое. Или не шепнул, а просто начал бы целовать. Я откликнулась бы! Со всей страстью! Или с желанием страсти… Я бы постаралась… Но муж по-прежнему лежал передо мной мертвой глыбой. Можно было бы, конечно, признать свое поражение и отступить с позором, но я вдруг поняла, что, кроме меня, нашу семью никто не спасет. А спасать надо. Мне надо! У меня, кроме сестры и Стаса, в этом мире никого нет. Наташа замужем, у нее своя семья, и мне просто необходимо во что бы то ни стало сохранить свою. И я поцеловала Стаса между заострившимися лопатками. Он вздрогнул, но так и не повернулся. И тогда я принялась нацеловывать спину и шею мужа так, как никогда не делала прежде. Потом чуть приподнялась и, по-прежнему прижимаясь к нему всем телом, поцеловала его в щеку. Она показалась мне неприятно холодной, и я принялась гладить ее ладонью, чтобы она согрелась. Потом моя рука сместилась к его груди, потом ниже и ниже… И я поняла, что он хочет меня. Или не меня… просто женщину… Но поскольку сейчас рядом с ним я, мне надо было сделать так, чтобы из просто женщины я превратилась в единственно желанную и любимую. И я попыталась повернуть его к себе, и он поддался. Муж уставился на меня с изумлением. А я уже раздевала его, поскольку сам он не собирался мне помогать. Я видела, чувствовала, что он уже не может отвернуться от меня. Наконец он сдался и обнял меня. Мы стали целоваться со страстью, запойно. Я ловила себя на том, что в наших объятиях было что-то апокалиптически отчаянное, истерически прощальное, мы будто сливались друг с другом в последний раз, пытаясь напоследок отдать друг другу все, что имелось в нашем арсенале чувственного, первородного, откровенно бесстыдного и удалого. И мой сдержанный и суровый муж стонал от наслаждения, выгибался дугой и требовал новых изощренных ласк, и я ему их дарила, а потом он заставлял меня кричать от физического восторга и удовлетворения. От поцелуев распухли губы, тело ломило от немыслимых поз, но мы никак не могли оторваться друг от друга. Сдались только тогда, когда тела уже не могли откликаться на ласки. Мы выпили друг друга до дна.

Стас заснул мгновенно, как только я разжала объятия, прямо на скомканном белье. Ко мне сон по-прежнему не шел. Кожа горела, внутри будто крутился огненный шар, не давая покоя и не позволяя расслабиться. Я размышляла о том, что только что происходило между мной и мужем. Вряд ли это можно назвать любовью… В нашем слиянии друг с другом и способах взаимного удовлетворения было нечто спортивно-техническое, будто секс на спор – кто кого вперед доведет до изнеможения. Получилось, что я в этом преуспела более мужа. Так завелась, что, не усни Стас, возможно, слегка передохнув, могла бы еще долго продолжать в том же духе. Но была ли я счастлива этим? Ничуть… Никакая супертехника секса не сравнится с самыми простыми объятиями любимого человека. И с непростыми – тоже… С любимым все приобретает совсем другой смысл. Пришлось сделать окончательный и неутешительный вывод: я не люблю мужа – хорошего и порядочного человека. С ним я только что предавалась отчаянному сексу с горя, по той простой причине, что с любимым человеком, Маем Лазовитым, нам никогда не быть вместе. А раз не быть, то… То что? А то! Будем со Стасом утешать друг друга так, как можем, как только что практиковали… Другого нам все равно не дано. Возможно, следующей ночью Стасу захочется повторить со мной то, что происходило сегодня. Возможно, я откликнусь с такой же страстью. Возможно, мы найдем в этом удовлетворение, что станет заменой любви или в конце концов в любовь преобразуется. А что? Такое бывает! В скольких романах написано, как женщины умудрялись полюбить тех, за кого их выдавали замуж насильно. У меня перед ними преимущество – я вышла замуж сознательно, как мне казалось, по любви. Надо постараться ее добиться! Стас – хороший человек и достоин самой крепкой любви!

Когда я проснулась утром, муж уже ушел на работу. Вместо того, чтобы начать взращивать в себе любовь к нему, как собиралась ночью, я неприлично обрадовалась тому, что его уже нет рядом. Ну ничего… Я начну взращивать немного позже, пока есть другие дела.

Мой отпуск, который я планировала провести на даче, разумеется, еще продолжался, но ехать обратно в Ключарево я категорически больше не хотела. Там все будет мне напоминать о Мае. Я же решила начать новую жизнь! И начну! И непременно склею разбитую чашу нашей со Стасом семейной жизни, и она станет краше прежней. Итак! С чего же мне начать сегодняшний день? Пожалуй, надо разобрать сумку, с которой приехала, чтобы она тоже мне ни о чем ненужном не напоминала.

Самым первым я вытащила халат. И зачем я его сунула в сумку? Я же в нем хожу только на даче. Решив простирнуть халат, я в скомканном виде понесла его в корзину для грязного белья. Рука нащупала что-то твердое внутри комка, и я вспомнила, что положила в карман страз, отлетевший от какого-то украшения свекрови. Поскольку она очень трепетно к ним относилась, я решила ей позвонить, чтобы сказать, что нашла потерянный ею кристаллик. Когда уже набрала номер, сообразила, что свекровь наверняка набросится на меня с упреками на предмет того, где я пропадала два дня. Но отключаться уже не было смысла – Надежда Степановна все равно увидит, что я ей звонила.

– Алло-о-о, – как всегда, очень жеманно протянула свекровь.

Между прочим, я всегда удивлялась, каким образом эта кокетливая, взбалмошная и несколько вульгарная женщина умудрилась воспитать такого серьезного и где-то даже сурового сына. Возможно, конечно, воспитание шло от противного. Я тут же решила начать с потерянной бусины, чтобы сразу увести Надежду Степановну от обсуждения моей персоны и поступков, но она, похоже, вовсе и не собиралась обсуждать мое двухдневное отсутствие.

– Какие могут быть стразы, Галя? Что ты такое говоришь? Неужели трудно запомнить, что я подделок давно не ношу? На мне всегда только натуральные камни, как хочет Стас. И в последний раз я была у вас на даче в ожерелье из настоящих кораллов. С ним все в порядке! Ты мне лучше скажи, почему сын не в духе? Как ни позвоню ему, рявкает, будто с цепи сорвавшийся пес! Вы что, поссорились?

Стало понятно, что о моих подвигах Стас ей не рассказывал. Вообще-то можно было это предположить. Муж любил мать, но относился к ней с иронией и никогда не посвящал в свои проблемы.

– Нет, Надежда Степановна, мы не ссорились, – самым бодрым голосом отрапортовала я, – просто у Стаса сейчас много работы. Вот он на всех и срывается.

– Ну, ты бы с ним как-нибудь поговорила. Ласково, как мы, женщины, умеем. Мол, всех денег не заработаешь и тому подобное… Скажи, что переживаешь за него, приголубь… Да что мне тебя учить! Думаю, сама знаешь, как следует поступать в подобных случаях.

Я поняла, что свекровь куда-то торопится, а то непременно стала бы меня учить и растянула бы свои поучительные речи часа на два. Похоже, что мне повезло, и потому я поспешила ее заверить:

– Конечно, знаю, Надежда Степановна! Конечно, сделаю все, что в моих силах!

Переговорив со свекровью, я задумалась о том, что имею в сухом остатке. Бусина не моя и не ее… Значит, ее оставил Май. Видимо, она принадлежала какой-нибудь из его женщин. Может быть, жене. А зачем он ее носил с собой? Кто ж его знает…

Я долго вертела пальцами небольшой кристаллик, любуясь игрой света на гранях, а потом достала связку ключей и за петельку подвесила стразик к кольцу, как маленький брелок. Только-только себя уговорила, что не стоит вспоминать Мая, но, наверно, зря… Почему бы мне не помнить свое коротенькое счастье? Память не помешает мне восстановить теплые отношения с мужем. Что было – прошло, я нахожусь в настоящем, а передо мной лежит будущее, и от меня зависит, каким ему быть.

Тушеной печени у меня еще было достаточно. Я нажарила к ней картошки, с чесноком, как любил Стас. Потом сбегала за квасом и овощами. Мне никогда не нравилась окрошка, но муж ее очень уважал в жаркие дни. После того, как все приготовила для окрошки, испекла еще быстрый пирог с творогом, который Стас тоже очень любил, и заварила чай с бергамотом. Вытереть пыль с мебели и привести в порядок пол было делом недолгим, и после уборки я уселась в комнате в любимое кресло с электронкой в руках, надеясь погрузиться в чтение. Но отвлечься и успокоиться не получалось. Мысли всячески пытались убежать в сторону, но я с упорством возвращала их назад. Получалось, что я не столько читала, сколько боролась с собой. Именно в этот момент треснуло старое зеркало.

То, что я назвала маминым дневником, по большому счету таковым не являлось. Это была специальная книга для записи кулинарных рецептов, в нарядном переплете. У нее была твердая обложка из бордового кожзама с золотым тиснением и твердые листы мелованной бумаги, собранные на стальной спиральке. На первых листах каждого раздела: «Салаты», «Блюда из мяса» и тому подобное – действительно были записаны рецепты, и довольно много. В конце книги, где находились листы для заметок, этих самых заметок тоже было написано приличное количество: и как выводить пятна с обивки мягкой мебели, и как чистить столовые приборы, и каким составом лучше укреплять волосы, и каким полоскать горло при затяжной ангине. Написано это было вовсе не маминой рукой, а бабушкиной. Неужели это бабушка спрятала за старым зеркалом свою книгу? Ну не из-за рецептов же! Я пролистнула многочисленные «Блюда из мяса» и после них напала на те записи, ради которых эта книга, видимо, и была сохранена. Записи, не имеющие никакого отношения к кулинарии и ведению домашнего хозяйства, делала мама. У нее был крупный и смешной детский почерк, который невозможно было спутать ни с чьим.

Ее записи не были дневниковыми. Они велись бессистемно и отрывочно. В них не было имен, фамилий и даже обозначения города, в котором происходили описываемые события. Дат не было тоже, только дни недели. Я бегло просмотрела все. Было понятно, что между записями протекали не только дни или месяцы, но даже годы. Менялись инструменты для письма: сначала мама писала фиолетовыми школьными чернилами советской поры, потом шариковой ручкой. Цвет пасты был разным, изменялся нажим и даже – слегка – почерк. Одно, похоже, оставалось неизменным – чувство огромной любви, которое испытывала мама. Во всяком случае, первые записи просто источали любовь.

Среда.

Я влюбилась в него сразу. Нет! Не так! Сначала я не поняла, что влюбилась. Как можно сразу определить то, что никогда не случалось прежде? Конечно, мне нравились некоторые одноклассники, однокурсники, сослуживцы и просто знакомые молодые и не очень молодые люди, но у меня никогда при виде симпатичного мужского лица не перехватывало дыхания, и поэтому я сначала решила, что просто поперхнулась. Смешно, конечно, но я даже принялась откашливаться. Потом поняла, что это мне не поможет, поскольку дыхание все равно сбивается, когда я смотрю на этого человека. Чтобы не смотреть, я отвернулась к окну. Когда мы подъехали к нужной мне остановке, я поспешила к выходу из автобуса. Краем глаза я видела, что привлекший мой взгляд молодой мужчина тоже пробирается к выходу. Мысли, что он торопится, чтобы успеть за мной, не возникло, но у книжного магазина, куда я собиралась зайти, меня осторожно взяли за рукав. Я обернулась. Мои глаза встретились с глазами того мужчины, и я вдруг поняла, что пропала. Ничего особенного не было в этих глазах, в лице, во всем его облике, но этот человек был МОИМ! У меня опять перехватило дыхание. Я хлопала глазами и ничего не могла сказать. Похоже, что он тоже растерялся, но, поскольку проявлять инициативу положено все-таки мужчинам, он и начал ее проявлять. Я сразу согласилась пойти с ним в кино, даже толком не расслышав название фильма. Да и какая разница? Разве в фильме дело? Я фильм и не запомнила. Что-то из старинной английской жизни. Может быть, даже детектив. Во всяком случае, на экране стреляли. Мне казалось, я вздрогнула от выстрела, но, может быть, от того, что он взял меня за руку.

Пятница.

Лучше его никого нет. Вообще никого. Это так странно, потому что у меня всегда было много подруг, да и с мамой мы в самых близких отношениях. Но он лучше всех их, вместе взятых. Я могу сказать ему все-все! И только ему. Я чувствую его на расстоянии. Мне передается его настроение. А ему – мое. Он так говорит. Я знаю, что это правда.

Пятница.

Я очень люблю пятницы. Так получилось, что встречаемся мы чаще всего именно по пятницам. Ему так удобнее. А мне – как ему. В пятницу можно все. Можно снять одежду и прижаться к нему своей обнаженной кожей. Его кожа пахнет удивительно. Я сначала пыталась как-то определиться с этим запахом, вспомнить похожий, но оказалось, это невозможно: просто от него пахнет моим мужчиной. Видимо, я всегда знала, как должен пахнуть мой мужчина. От субботы к следующей пятнице я проживаю дни в облаке этого не заметного никому другому запаха. Он исходит от моей кожи. Исходящий от моего запястья тонкий аромат мужской кожи возвращает меня к прошедшему свиданию и заставляет с трепетом ждать следующего.

Пятница.

Он любит меня так же сильно, как я его. Он говорит мне о любви, но если бы даже молчал, я все равно была бы убеждена в этом. Он весь пропитан любовью ко мне. Каждая встреча – праздник. Он устраивает эти праздники. Делает мне подарки. Смешные и трогательные. И еще дарит цветы… Я вся в цветах. Мама спросила: «У тебя появился молодой человек?» Я кивнула. Она опять спросила: «Ты влюбилась?» Я опять кивнула, но… Влюбленность – она в прошлом… А я уже любила. А он – меня. Я уже была его женой. А он – моим мужем. Не перед людьми. Перед небом!

Я в настоящем раздражении захлопнула бордовую, тисненную золотом кулинарную книгу. Зачем мама прятала эти свои записи? Чтобы мы с Наташей их нашли, а после упивались бы ее рассказом о том, как сильно они с отцом любили друг друга? В этом никто и никогда не сомневался. Но Наташа тоже живет со своим Ильей душа в душу, и вряд ли мамины записи о любви поразили бы ее воображение. Что же касается меня, то мне эта родительская любовь – как острый нож… Ну нет у меня этого! Нет! Стоит ли тыкать меня носом в любовь чужую… Пусть и родительскую… Я тоже могла бы написать в какой-нибудь кулинарной книге: что, как только увидела Мая, сразу поняла, что он мой мужчина! Ну и что?! Этот мой мужчина моим никогда не будет! Я еще как-то могу вернуть Стаса… Может быть… Что-то он вчера был совсем квелым… Мама пишет, что отец из каждой встречи делал праздник. Может, и мне попробовать? А что? Тушеная печень с окрошкой у меня есть. Пирог есть. Может, сбегать за вином? Стас пьет в основном коньяк… Тогда за коньяком!

Я сорвалась с места, и через час у меня был очень романтически сервирован кухонный стол на две персоны. Я его накрыла скатертью, которую обычно стелю, когда к нам в гости приходит Наташа с семьей и еще в новогоднюю ночь. Скатерть блестящая, темно-бордовая, с редкими матовыми полосками. На ней очень торжественно смотрится белая посуда и свечи. Несколько неиспользованных тоже осталось с новогоднего праздника, и я поставила по золотистой витой свечке возле наших тарелок. Стас обедает на работе, но вечерняя окрошка будет… не столько для желудка, сколько для души… Уж на что я ее не люблю, однако тоже поем, чтобы, значит, вместе… Парадные столовые приборы из старого мельхиора, яркая коньячная бутылка, два пузатых фужера и салфетница с белоснежными салфетками удачно дополняли сервировку.

Потом я сменила постельное белье. Предыдущее было еще совсем не грязным, но так безжалостно смято после вчерашней ночи, что производило ужасное впечатление. Конечно, стирка и глажка пододеяльников мне не доставляла никакого удовольствия, но я решила, что буду почаще менять белье, чтобы ничто некрасивое и неаккуратное не могло испортить наши со Стасом ночи. В конце концов, стирает машина, а я уж как-нибудь напрягусь и поглажу. И все у нас будет прекрасно и душисто! Душисто? Точно! И я прыснула на подушки и одеяла немножко своей туалетной воды, которая очень нравилась Стасу.

Муж этим вечером пришел поздно. Я начала третий раз разогревать тушеную печень, когда наконец в замке повернулся ключ. Я тут же задернула шторы, чтобы в период белых ночей в кухне создался хоть какой-нибудь полумрак, и зажгла свечи. Поскольку наш коридор в эти самые белые ночи обычно освещался кухонным окном, первым делом Стас угрюмо спросил:

– Чего так темно-то?

– Так… – пролепетала я и предложила ему побыстрей вымыть руки.

Похоже, муж никак не мог предположить, что руки надо было мыть исключительно в гигиенических целях перед принятием пищи, потому что лицо его выражало настоящий испуг, когда он пришел на кухню с вытянутыми вперед мокрыми руками, вместо того чтобы вытереть их в ванной. Я дала ему полотенце, а он испугался еще больше, когда увидел свечи и новогоднюю скатерть.

– У нас будут гости? – с ужасом спросил он.

– Нет, это для нас… Захотелось, чтобы красиво…

– А-а-а-а… – протянул муж, бочком прошел к своему месту и сел на краешек стула, будто незваный гость на чужом празднике.

Я решила на этом не акцентироваться и налила холодного кваса в глубокие тарелки, куда уже были положены нарезанные овощи, зелень и колбаса, потом плюхнула в обе сметаны, сказала:

– Ешь! Твоя любимая окрошка! – и тоже взялась за ложку.

Стас изумленно следил за тем, как я зачерпнула ложкой окрошку и отправила себе в рот. Он даже скривился, так как предполагал, что это сделаю я, когда распробую ненавистное блюдо. Но я вполне искренне сказала:

– А что? В жару ничего… Зря я раньше не любила… Ешь, пожалуйста!

И Стас начал есть, не поднимая на меня глаз. Я вспомнила про коньяк и спохватилась:

– Может, выпьем? Видишь, коньяк…

Муж послушно открыл бутылку и плеснул в бокалы золотистую жидкость. Поскольку он был явно не в лучшей форме, я решила вести наш вечер сама.

– Ну… за то, чтобы у нас с тобой все было хорошо! – торжественно провозгласила я.

Вместо того, чтобы сразу выпить, Стас спросил:

– А что именно хорошо?

– Все…

– А-а-а-а… – опять протянул Стас и все-таки выпил.

Я сделала то же самое, хотя не любила крепкие напитки так же, как окрошку. Сегодня я все делала ради мужа. Надо сказать, что и печень я никогда не любила: ни в сметане, ни без оной. В отличие от окрошки ее я не могла бы съесть не только ради Стаса, а даже ради Мая, который мне опять некстати вспомнился. Я положила себе на тарелку только жареной картошки и уже сама налила коньяку.

– Может, скажешь тост? – спросила я.

Стас взял бокал, повертел его в пальцах и сказал:

– За все хорошее… – и тут же торопливо выпил.

Я тоже проглотила коньяк, но все же попеняла ему:

– Мы за это уже пили.

– За хорошее не грех и еще раз. – И он налил себе уже не на донышко, а ровно наполовину бокала, чокнулся со мной и одним махом заглотил коньяк.

– Ты решил напиться? – спросила я.

– А ты что хотела, когда ставила бутылку на стол?

– Я хотела немного выпить… чтобы было легче…

Стас плеснул себе еще коньяку, опять выпил и почти крикнул:

– А похоже, что легче не будет!

– Все ведь от нас зависит…

– А вот и не все!

– Стас, ты же просил у меня прощения… – начала я. – И не напрасно. Я перед тобой ни в чем не виновата…

– Виновата, не виновата – ты же меня не любишь! – опять крикнул он.

– Можно подумать, что ты меня любишь! Но ведь мы жили как-то… Нормально жили…

Стас ничего не ответил, невидящим взглядом уставившись на огонь свечи. Я уже чувствовала легкое опьянение от алкоголя, специально добавила себе еще, выпила и, набравшись наконец храбрости, спросила:

– Скажи, у тебя до нашего брака была любимая женщина? Может, девушка?

Муж перевел на меня тяжелый взгляд и ответил:

– Хочешь все знать? Пожалуйста! Только не уверен, что это знание как-то тебе поможет… нам поможет… Да! Была у меня любимая девушка! Была! Мне казалось, что она меня тоже любит. Я купил ей золотое кольцо и намеревался предложить выйти за меня замуж, а она как раз в этот день сказала, что уходит от меня, поскольку полюбила другого! Я не успел со своим кольцом…

– И ты никак не можешь это забыть?

– А ты? Ты смогла бы такое забыть?

– Но ведь ты говорил мне о любви! Врал? – ужаснулась я.

– Не то чтобы врал… Просто несколько приукрасил положение вещей. Ты мне была симпатична, – сказал Стас, ничуть не смущаясь.

– А сейчас уже даже не симпатична?

– Галя! Ну что ты от меня хочешь? Разве я был плохим мужем?

– Хорошим!

– Ну вот! Я даже не особенно старался! Я просто им был! Понимаешь, я после той измены решил, что любовь – зло! Она разрушает душу! Я запретил себе любить! А однажды мне вдруг пришло в голову, что и жениться-то вовсе не обязательно по смертельной любви! Можно просто на хорошей женщине! Так я и сделал! И вроде все стало на свои места… Я успокоился, и мы с тобой неплохо жили. Ведь неплохо?!

– Неплохо, – эхом откликнулась я.

– Вот… А там, на даче, я вдруг прозрел! Я понял, что ты меня тоже не любишь! А мне, оказывается, хочется-то именно любви, которую я пытался вычеркнуть из собственной жизни!! Ты тоже вышла замуж просто за хорошего человека… Я видел, что ты готова полюбить этого… Ноября Иваныча, а меня – нет… И не потому, что кто-то из нас хороший, а кто-то плохой, просто мы с тобой не в состоянии любить друг друга! А всем, получается, хочется любить… Мы ошиблись, Галя! Оба просчитались! В Книге судеб наши имена написаны на разных страницах! Мы с тобой несчастны, жена моя!

– А как же прошлая ночь? – спросила я, хотя понимала, что ничего хорошего Стас мне не скажет.

– А что такого умопомрачительного было прошлой ночью? – с сарказмом спросил он, и мне стало чуть ли не до слез обидно.

– Так уж ничего и не было? – жалко пролепетала я.

– Вчера, Галя, у нас с тобой был голый секс, как в борделе!

– Да?

– Можно подумать, ты в этом сомневаешься…

– А мне казалось…

– Да ничего тебе не казалось! – жестко отрубил Стас. – И мне не казалось! Мы оба в этом очумелом сексе хотели утопить свою неудовлетворенность нашим браком! Хотели выпасть из этой гадкой жизни хоть на какое-то время! И выпали! Согласен! У нас получилось! Ну и что?! Пришло утро, и все возвратилось на свои места!

– Но будет новая ночь… – неуверенно проговорила я.

– Галя! Неужели ты не чувствуешь, что мы можем вывернуться наизнанку в таком изощренном сексе, которого еще свет не видывал, но это никак не поможет нам полюбить друг друга!

– И что же нам теперь делать? – с ужасом спросила я, понимая, что все мои салфеточки, свечки, окрошка и душистая постель действительно ничего уже не могут поправить. Стас прав. Как же он прав…

– Не знаю… Может, разойтись?

– Как?! – Я очень изумилась, поскольку этот самый простой выход из создавшегося положения мне почему-то не приходил в голову.

– Как-как… Пойти да развестись… юридически… Мамочка моя, правда, рухнет в обморок… И друзья тоже… Но жить-то бок о бок приходится не с мамой и не с друзьями…

Я задумалась. А почему бы, собственно, и не сделать этого? Стас не станет делить со мной квартиру, поскольку у него есть своя, двухкомнатная, где живет его мать. Вернется под ее крыло, и все дела. Дачу в Ключареве, конечно, ему будет жаль, поскольку он к ней прикипел, но пока еще вложил в нее очень мало собственного труда и денег. Мы только-только собирались начать капитальный ремонт домика. После того, как в моей голове промелькнули эти мысли, я себе устыдилась. О чем я? О даче… квартире… А человек?! Стас! Мы прожили с ним вместе восемь лет! И что, я совсем о нем не сожалею? Конечно же, сожалею! Или все-таки не сожалею? Я никак не могла решить этот самый главный вопрос.

– Ну… раз ты задумалась, – подал голос муж, – значит, надо разводиться, и все.

– Да?

– Да! Если бы тебя ужаснуло такое решение нашего вопроса, ты сразу сказала бы что-нибудь вроде «ни за что!». Но ты молчишь и что-то в уме прикидываешь. Судя по твоему лицу, перспектива развода тебя не пугает.

Я и хотела бы возразить, но решила быть честной до конца:

– Это так, Стас. Я не испугалась. Будем разводиться.

Муж кивнул, резко встал, вышел из кухни и даже закрыл за собой дверь, чего обычно мы никогда не делали. Он явно хотел побыть наедине с собой. Я зачем-то пожала плечами, потом разорила «романтическую» сервировку, выкинула в мусорное ведро наполовину сгоревшие свечи, вымыла посуду и пригорюнилась за пустым столом. Не слишком ли резво я согласилась на развод? Что я получу взамен? Одиночество – и больше ничего! У меня даже подруг нет, так… приятельницы и сослуживицы… Сестра Наташа вся в заботах о своей семье, ей вечно некогда… Что я буду делать вечерами? Да хоть что! Найду что! На самом деле я ведь совершенно не хочу обратно к Стасу в постель! Даже в ту, душистую! Не хочу даже давешнего очумелого бордельного секса! Он прав – мы несчастны друг с другом, только изо всех сил пытаемся делать вид, что этого не замечаем! Вернее, не замечали. Теперь все сделалось совершенно очевидным. Даже сейчас у меня нет никакого желания пойти к нему, повиниться, утешить, обнять, поцеловать и сказать: «Какая же ерунда все эти наши заморочки! Давай не будем разводиться! Мы так хорошо прожили вместе все эти восемь лет!»

Мне хотелось бы обнять Мая, но я никогда больше не смогу этого сделать! Тогда стоит ли рушить наполненную заботами семейную жизнь ради одиночества? Но ведь развод пришел в голову не мне, а Стасу! Значит, и ему жить со мной невмоготу! Может, он лелеет в душе мысль о том, что встретит ту девушку, которую когда-то любил. А вдруг она тоже несчастна в браке? Тогда они вполне могут объединиться, а тут я – гирей на Стасовой ноге… Значит, надо разводиться! Или все-таки еще немного подождать? Ох… Может, стоит прекратить ломать над этим голову и пойти спать? Утро вечера мудренее – эта народная мудрость давно уже проверена на деле. Возможно, завтра я на все посмотрю другими глазами, скажу об этом Стасу. Он тоже может проснуться совсем с другими мыслями, и мы не разведемся.

Я долго не могла заснуть, продолжая бесконечный внутренний монолог, и потому проснулась поздно, когда Стас уже ушел на работу. На постели лежала записка: «Сегодня в 18.00 у загса. Подадим заявление на развод». Я нервно скомкала ее в руке. Мой муж не только не передумал, он очень спешил от меня избавиться! Ну что ж… Так тому и быть! Больше не стану взвешивать «за» и «против»! Насильно мил не будешь!

Стас сделал все для того, чтобы нас развели в два дня. Кому-то заплатил приличную сумму, кому-то принес дорогой алкоголь, и мы стали свободными, аки птицы. Съехал он от меня сразу в тот же день, когда мы подали заявление на развод. События развивались настолько стремительно, что я, не успев опомниться, оказалась разведенной. Сначала никак не могла вжиться в это новое состояние безмужней женщины. Просыпаясь утром, по привычке начинала размышлять, что мне лучше приготовить на обед, чтобы осталось еще на пару дней. Потом соображала, что мне теперь не надо готовить на двоих. Можно, кстати, и вообще не готовить. Летом хватит какого-нибудь салатика, легкого супа вроде окрошки. Я ее даже полюбила за непритязательность и простоту сооружения. Мне теперь не надо было содержать квартиру в чистоте – кому любоваться-то на эту чистоту? Мужские рубашки с их отвратительными воротничками тоже перестали для меня существовать. И носки… Они перестали в большом количестве висеть в ванной и портить вид. Еще я могла не мыться, не причесываться и вообще не вставать с постели, поскольку все еще находилась в отпуске. Надо сказать, что какое-то время я так и делала. И даже не мучилась переживаниями. Будто замерла в некоем подобии анабиоза. Изредка хлебала окрошку. Потом, когда сваренные и нарезанные овощи закончились, пила просто квас, ибо заранее куплено было несколько бутылей. Я не вспоминала даже Мая. Зачем излишне напрягаться, если выхода все равно не будет?

В один из таких тягучих, нудных дней я допила последнюю бутыль кваса и решила временно вынести порожнюю тару на балкон. Когда я заходила обратно в комнату, неосторожным движением сбросила на пол бабушкину кулинарную книгу с мамиными записями, которую, видимо, в раздражении сунула на подоконник. Подняв с пола, я хотела положить ее обратно, но потом задумалась. Ну не из-за этих же записей о любви к мужу мама прятала свой, условно говоря, дневник за зеркалом! Среди бабулиных рецептов и маминой любовной истерии в ней должно быть записано нечто такое, что заставило это сделать.

Я залезла опять в постель, которую вообще не убирала с момента развода. Белье до сих пор еще слегка благоухало туалетной водой, которой я его спрыснула, чтобы секс с мужем был не только страстным, но еще и ароматным. Да неужели я когда-то была замужем? Такое впечатление, что и не была… Или в какой-то из прошлых жизней, если, конечно, считать основные положения теории реинкарнации не лишенными смысла.

Тяжело вздохнув, я углубилась в мамины записи. Те, что были посвящены ее сумасшедшей любви, я читала по диагонали. Ну не интересно оно мне нынче, что тут поделаешь! После бабушкиной записи о том, как перед запеканием в духовке нужно отмачивать индейку в соленой воде с пряностями и травами, пошли мамины тексты совсем другого порядка.

Вторник.

Все кончено! Жизнь кончена! Он не смог расстаться с ними! Конечно, он никогда мне этого не обещал, но я все-таки надеялась. Уверена, что такая любовь, как у нас, выпадает не всем в этом мире, а потому во имя ее можно было бы пойти на какие-то жертвы. Он не захотел… Что мне теперь делать?

Прочитав эдакое, я с интересом принялась пролистывать рецепты далее. Ишь ты! Не всем, видите ли, дается! Да когда я обнимала Мая, тоже думала, что испытываю нечто сверхъестественное! А он не испытывал… Впрочем, не надо мерить других своими бедами. Отец-то на маме все-таки женился!

Четверг.

Они уезжают к месту его новой службы в следующую пятницу! В пятницу, которая всегда была нашим днем! Об этом невыносимо даже думать! У нас осталась всего лишь неделя! Я все же выследила, где он живет, и смогла-таки увидеть его жену и того самого больного ребенка, которыми он не смог пожертвовать. Жена, пожалуй, приятная женщина, но совсем не моего типа. Как он мог на ней жениться, если полюбил меня, совсем другую? Неужели он когда-то любил и эту женщину? Не может быть… мы такие разные… А мальчика жалко… Он в инвалидной коляске… Бледный, прозрачный… Но ведь можно было бы посылать им деньги на лечение! Я готова была бы присовокупить и часть своей зарплаты! Почему он собирается принести в жертву меня?