Текст книги "Стеклянный человек"

Автор книги: Светлана Чулкова

Светлана Чулкова
«Стеклянный человек»
Рассказы

ThankYou.ru: Светлана Чулкова «Стеклянный человек» Рассказы

Спасибо, что вы выбрали сайт ThankYou.ru для загрузки лицензионного контента. Спасибо, что вы используете наш способ поддержки людей, которые вас вдохновляют. Не забывайте: чем чаще вы нажимаете кнопку «Спасибо», тем больше прекрасных произведений появляется на свет!

Либертанго для Елены

…Выходя к морю из маленького домика, в темноте Елена зацепилась ночнушкой за розовый куст. Чтобы выпутать подол, пришлось уронить одеяло на песок. Нащупала на ткани маленькую рваную дырочку, чертыхнулась, подхватила одеяло, натянула его на плечи и через пятьдесят шагов уже была у самой кромки играющей штормовыми мускулами воды. Волны надвигались на берег, вскидывая белые пенные головы, становясь на водяные хвосты, заставляя Елену отпрыгивать назад, но потом наваждение проходило, и она просто смотрела как штормит, и всё.

А вчера ночью вода светилась. Они с Димычем заходили в море, а потом плавали рядом, показывая друг другу, как они светятся. Бултыхались, разгоняя по воде сверкающие шлейфы. Конечности удлинялись, превращаясь в длинные отливающие жемчугом плавники, и это было так чудно, что не дай бог заиграешься и забудешь, где берег.

Говорят, это планктон, органика. Ее поднимает с самого дна, и выходит такой фокус.

На то, что это может быть Кристалл Атлантов, Димыч грузиться не хочет, потому что тогда надо думать. Про теорию катастроф, вечность и все такое. Про то, что, может быть, там, на дне, под каким-нибудь разломом, провалилась целая цивилизация, и теперь их косточки превратились в фосфор и светятся. А мы болтаем в воде руками-ногами, и на руках вырастают серебряные рукава, а на ногах – серебряные штанины, словно атланты говорят нам: привет, а мы были…

На самом деле, и в свои пятьдесят, Елена боится воды, боится далеко заплывать. Она и сейчас-то пришла, чтобы проверить обстановку: что за шторм, не намечается ли, так сказать, цунами. Теория катастроф, это, конечно, хорошо, но только, пожалуйста, без ее личного участия. Еленин отец служил в 80-х на Камчатке: он рассказывал про человека, пережившего цунами в Северо-Курильске в 1952 году и поселившегося в Петропавловске-Камчатском. Когда однажды кто-то ляпнул по радио – причем даже не в новостях – о возможном приближении на город цунами, человек этот в считанные минуты оказался на сопке с холодильником.

Здесь тоже кругом Крымские горы, дом отдыха стоит в низкой котловине. Нет, все же будем надеяться, что на дне Черного моря нет никаких разломов и всё спокойненько.

Курорт почти опустел, народ разъезжается, наступает мертвый сезон. И оркестранты в ресторане под открытым небом играют для двух-трех парочек, не более. Романтика отпускных влюбленностей при таком безлюдье вянет и стирается еще быстрее, чем южный загар.

Пока еще кружит в дневное время над морем мотодельтаплан, собирая последние гривны, но пляжные торговцы уже исчезли, а вместо них появились бродячие собаки, еще сытые, но уже с осенней, смертельной грустью в глазах.

Расхаживая вдоль моря по мягкой бровке из спирулины и вдыхая ее аммиачные пары, кутаясь в казенное одеяло, Елена думала о том, что отравила отдых и себе, и Димычу…

…выкрикнув имя своего первого мужа. Потому что поезд резко дернулся и Димыч чуть не упал в купе, разбил себе бровь. На крымский перрон он уже выходил с пластырем на лбу. Но он-то понимал, что если женщина много лет подряд пьёт чай из одного и того же самовара, у нее как минимум возникает привычка.

Небольшое здание вокзала совсем не походило на обычные провинциальные славянские вокзальчики – то был обитый белым сайдингом домик под желтой панамкой крыши, с вынесенным на улицу окошком кассы. Сбоку под крышей, изысканный словно кованая розочка, висел громкоговоритель. С какой-то стати играли аргентинское танго.

Сновали между пассажиров местные потные тетеньки с повешенными через шею табличками на распушенных веревочках: «сдается комната», «койкоместа недорого», «пять минут до моря», из пластмассовых ведер торговок пахло чебуреками и домашней колбасой; зажатые между опухших ступней в старомодных сандалиях стояли корзинки с розовыми и нежными как младенческие пятки помидорками, крупной как сливы желтой черешней… яблоки… яблоки… томная фейхоа с сине-красно-зеленой мякотью… Нужно было как-то разойтись со всеми этими людьми, потому что Димыч, повернув бейсболку козырьком назад, подметая широкими штанинами перрон, вдруг пошел в ритм музыки, утягивая за собой Елену: он ловко катил чемодан, свободной рукой обнимая Елену, ведя ее, как танцор ведёт партнершу.

«Астор Пьяцолла», сказал он.

«Вино? Где?» Елена закрутила головой.

«Да нет. Это его. Либертанго». Димыч сверкнул на нее заклепкой из белого пластыря, опустил руку на линию Елениного «танго» и «повёл» ее прочь.

…Они спали буквой «Л», сцепившись ногами и откатившись на противоположные стороны кровати, потому что было жарко. Днём они уже сто раз искупались, и Елена радовалась, что здесь спирулина, потому что в ней много йода, а ей было нужно много, много йода, и много моря, она это чувствовала. Она даже хотела придумать себе такие лечебные обертывания, но не знала, что просто обожгла бы себе кожу.

А потом она расцепила ноги, она все равно рано или поздно делала это.

Планктон. Органика – время от времени ее поднимает наверх с самого дна, и она болтается в твоих мыслях и светится. Это как яд, что медленно накапливается в твоем организме, и ему нужен выход, он купируется в волосяных луковицах, продвигаясь все дальше и дальше, по всей длине волос. Все эти мысли, куда от них деваться? Надо быть умной как Рапунцель, иметь длинные-предлинные волосы, чтобы равномерно распределять свою память по всей длине, по всей длине. А когда становится легче, быстренько к парикмахеру – короткую стрижечку – а потом снова со страхом ждать наступления черной хандры, светящихся планктонов, поднимающихся со дна… Но с этим можно жить, можно жить. Граф Монте-Кристо, вон, сам себя тренировал, мелкими порциями принимал яд. И Наполеон, когда перебрался на остров Святой Елены (Елена усмехнулась), тоже долго жил, вдыхая пары мышьяка, которым были пропитаны все стены в его доме, все стены. Но там был настоящий яд, а тут… Был елей – стал яд? Елена читала где-то, что остатки священных предметов (святой воды, которая осталась после крещения и больше никак не используется, испорченный елей, заплесневелые просфоры) нужно сжигать в пепел и помещать «в непопираемое место». Получается, что она сама и должна стать непопираемым местом? Вот эта мысль и приводила Елену в отчаяние. «Наверно, я схожу с ума», думала она. И расцепляла ноги.

…Осенью на милонгах в одном из московских клубов стала появляться диковинная пара. Ей – лет пятьдесят, ему – около шестидесяти. Она – нервозная, с нежным лицом дама в невообразимых разлетающихся туниках и неизменных шелковых шароварах цвета томной надкушенной фейхоа. В атласной декадентской шляпке а ля «одна из жен Хемингуэя», надетой поверх длинных, по пояс, каштановых волос. Он – в черных лакированных ботинках с тупыми белыми мысками, в подметающих пол штанах и какой-нибудь широкой рубашке, из-под которой проглядывала кипельно-белая футболка. На шее у мужчины всегда болтались белые наушники-капельки от плеера, словно подчеркивая факт наличия своей, особой музыки. Под постанывания аккордеона, альта, контрабаса, виолончели и фортепьяно, пара эта двигалась медленно, с трудом подлаживаясь друг к другу. Танец их скорее напоминал прощальную прогулку. Неправда, что у стареющих людей чувства слабее. Просто в такой любви – ничего не поделаешь – смерти больше, чем жизни. Странно, что этого так не хватает молодым.

Старая мадонна

…Катя с бабушкой Олей сидят на парковой скамейке перед разрушенным фонтаном. Серые воробушки опускаются на белые обшарпанные бортики и мелко подпрыгивают, но не могут усидеть на месте и снова улетают.

У Кати в каждой руке – по газовому платочку (только что купили в комиссионке): платочки переливаются на солнышке, как два квадратных крыла огромной диковинной стрекозы. Одно "крыло", розовое, достается бабушке, под ее серый плащ, а Кате – зеленое "крыло", под ее зеленое пальто из искусственной кожи.

Катя часто так гуляет с бабушкой. Однажды подошли они к низкому палисаднику – за ним уютная скамеечка среди кустов акации. «Бабуль, давай обойдем по дорожке. Ты ж не перелезешь», – говорит Катя. «Это я не перелезу?» возмущается бабушка, – «а ну поднимай мою ногу…»

Дома они часто заваливаются на бабушкину тахту и распевают любимые бабушкины песни: «Милый друг, наконец-то мы вместе, ты плыви наша лодка, плыви. Сердцу хочется ласковой песни и хорошей большой любви…»

Как-то Катя гуляла по Малой Грузинской и написала стихотворение про бабушку. Она объявила об этом прямо с порога, добавив: «Только ты ведь обидишься».

«Брось, давай читай», требует бабушка.

«Ладно», говорит Катя:

 
Будешь в памяти всегда,
Старая мадонна,
Дни, недели и года
Ты – моя мадонна.
Бьется в сердце мотылек,
Старая мадонна,
Путь твой близок и далек,
Старая мадонна.
Ты в последний раз рукой
Волосы пригладишь:
Ну зачем тебе покой
Неспокойных кладбищ?
 

И виновато так смотрит на бабушку. А она: «Хорошее стихотворение, дочуш. И ничего страшного. Я совсем еще не собираюсь умирать».

Окно открыто, идет майский дождь. На подоконнике корявый кактус выстрелил роскошным красным цветком.

«Вон, даже кактус при банте», говорила бабушка, улыбаясь. – «Ой, как я дождь люблю. Сейчас бы скинула тапки и побежала на улицу по лужам прыгать. Так не поймут ведь».

«Не поймут, бабуль», соглашается Катя. – «Лучше я за тебя прыгать буду».

Льет дождь, а внизу по Большой Грузинской проходит большая компания грузин и распевает на четыре голоса гордую песню, пропахшую вином, фруктами, сочным мясом, капающим на пальцы соусом, овечьей шерстью… Так представляла Катя. И сказала об этом бабушке.

«Да, дочуш, да. Ты у меня прям поэт».

И Катя тогда прижималась к бабушке и целовала ее в ухо, а та смеялась и говорила: «Ой, не надо, щокотно».

Да, именно так: щокотно…

* * *

Катя живет с бабушкой. Когда в гостях тетя Римма, мамина сестра-двойняшка, Катя спит на надувном матрасе. Она надувает его до полного головокружения. Накрахмаленное белье пахнет отдушками прачечной: иногда в темноте Катя трогает уголок пододеяльника или подушки: там пришит номерок «88-222. 88-222» – будет повторять Катя через много лет, когда бабушки уже не станет. – «88-222» – это как заклинание, когда особенно паршиво. Но это будет потом, а пока Катя с бабушкой и тетей Риммой мирно засыпают, предварительно поболтав о тети Римминых мужчинах, Катиных мальчиках, а иногда даже и о бабушкиных, между прочим. Ведь бабушка помнит свою первую любовь.

«И вот… Его звали Арсений. Мы назначали друг другу свидание в овражке и долго сидели там на поваленном дереве, смотрели на луну, держались за руки и молчали… Вот это была любовь! А твой дедушка Федор… Он был красивый, как Георг Отц, и такой безобразник. Идем, например, зимой по улице, а он меня как толкнет плечом – и завалит в сугроб. Потом руку подает, вытаскивает. После меня белая такая вмятина остается. Федя называл это «лепить ангелов». Хоть и был коммунистом…»

Бабушка Оля – старый коммунист. Даже сейчас, будучи на пенсии, она волнуется, чтобы не дай бог опоздать с выплатой партийных взносов. В их доме есть красный уголок: каждый месяц туда приходит партийный казначей – собирает взносы с пенсионеров. Иногда казначей опаздывает, а старики стоят небольшой кучкой и ждут. Однажды зимой Катя ужасно разозлилась на казначея, потому что из-за него бабушка простояла на морозе часа полтора. Не дождавшись казначея, остальные старички и старушки ушли, а бабушка упорно стоит на ступеньках – в рыжем пальто с рыжим цигейковым воротником, поднятым до подбородка, в шапке-ушанке с опущенными ушами, в войлочных сапогах «прощай-молодость». Бабушка переминается с ноги на ногу, опираясь на палочку, а Катя все время выбегает на улицу и злится:

«Бабуль, иди домой, давай я за тебя постою».

Но бабушка делает большие глаза и говорит:

«Ты что, я не могу ни-ко-му передавать свой партийный билет».

* * *

Однажды Катя приходит вечером из института, а бабушка заявляет:

«Катька, я сошла с ума».

«Бабуль? Ты?» – Кате даже смешно это слышать. У бабушки ум – светлый и чистый, как алмаз.

«Да-да», – упорствует бабушка. – «Сошла с ума. Я тут сидела в кресле под торшером, вязала, а кресло подо мной как начало ходить туда-сюда, туда-сюда. Но если я и не схожу с ума, то, по крайней мере, это маразм точно».

Через минуту раздается телефонный звонок. Звонит бабушкина старая приятельница по работе тетя Маша Косая.

«Олечка, кажется я начинаю сходить с ума», – торжественно заявляет тетя Маша.

«Как, и ты тоже?» – бабушка даже обрадовалась такому совпадению.

«Да, да», горячим шепотом продолжает тетя Маша. Свое внезапное сумасшествие она хочет пока скрыть от близких, а прежде поделиться с подругой.

«А как ты сходишь с ума, как?» интересуется бабушка в порядке обмена опытом.

«Да как, как. Лежу я в ванной, моюсь, а ванная подо мной вдруг туда-сюда, туда-сюда. Но если я и не схожу с ума, то, по крайней мере, это маразм точно. Ладно, я перезвоню, а то внук пришел». И тетя Маша кладет трубку. Бабушка пересказывает разговор Кате. Катя подошла к креслу у торшера, посидела с минуту. Вроде нет, не ходит кресло. И тут снова раздается телефонный звонок, это опять тетя Маша.

«Олечка! Все в порядке. Маразм отменяется. Это было зе-мле-трясение!»

«Фу», сказала бабушка, положив трубку. – «Маразм отменяется. Это было землетрясение».

В детстве Катя любила первомайские демонстрации. Белые и розовые цветы из гофрированной бумаги на проволочных ветках, красные банты, приколотые на одежду. Вдоль улицы Горького – столы, застеленные белыми скатертями, с которых продают угощения, как в театральном буфете. На Кате белые хлопчатые колготки и голубое платьице с гофрированной юбкой и двумя рядами белых пуговичек по лифу. Платье Кате купила бабушка, специально по случаю. Катя едет на транспаранте: их тут целая ватага детей. Они сидят рядком, словно воробышки, и гордятся: ведь посторонним нельзя просто так сойти с тротуара и примкнуть к колонне. А значит, они – особенные. Хотя таких особенных – море, море людей на демонстрации. Кате всего шесть лет, но она уже знает, что ее бабушка – особенней особенных, она – крупный коммунист… И вот – дети едут на транспаранте, усевшись на ржавый металлический каркас, и Катя боится, что пойдет дождь и тогда ей придется спрыгнуть на тротуар, потому что она не может испачкать свои единственные выходные колготки. И еще, если пойдет дождь, Кате придется идти пешком – ведь бабушка не мужчина и не может нести ее на «закорках». Но теперь-то Катя знает, что бабушка была сильная как мужчина, иначе как бы она выжила после войны с тремя детьми. Бабушка – очень жесткий человек, но это касается только ее отношения к работе, а не к людям. Бабушка никогда никого не обижала и не ходила по трупам, не выпрашивала себе привилегий. Однажды она рассказала Катиной маме ужасный случай, а Катя случайно подслушала. Какая-то начальница в райисполкоме хотела расширить свою жилплощадь и со дня на день ждала получения квартиры. И тут умирает ее мать. Эта начальница неделю держала умершую дома, не вызывая врачей. Ордер на квартиру ей дали, а потом забрали обратно и выгнали из партии.

…Бабушка Оля всегда была пунктуальна. Когда-то, в далеком Катином детстве, они жили все одной кучей – Катина семья, мамиными сестры и бабушка, жили в огромной трехкомнатной квартире, прямо напротив исполкома, где бабушка работала. Но она все равно боялась опоздать. Военная привычка. Однажды она вбежала в вестибюль, стала расстегивать пальто, чтобы сдать его в раздевалку, и вдруг обнаружила отсутствие юбки.

Бабушка много лет проработала в райисполкоме. Катя вспоминает: вот она, маленькая девочка, топает по мягкой ковровой дорожке – красной революционной, – заходит в экспедиторскую. Сюда со всего мира приходят письма. Начальница экспедиторской дает Кате пачку пустых, уже вскрытых конвертов и говорит: «А какая у нас хорошая деточка, чья же это деточка, Ольги Васильевны деточка». И у бабушки в райплане тоже работает такая тетка: она лебезит перед Катей, и Катя до сих пор помнит, как ей было противно.

Катя берет марки в экспедиторской и убегает домой, иногда даже не заходя к бабушке. Дома Катя отпаривает марки над чайником и ссыпает их в жестяную коробку из-под печенья – у Кати уже почти полная коробка марок, она даже утрамбовывает их ладошкой, чтобы влезло побольше. Все Катины марки пахнут одинаково – они пахнут корицей, и Кате даже в голову не приходит попросить у родителей «кляссер» – Катя просто не знала тогда, что существуют кляссеры.

И еще Катя очень любила ходить в магазин «Союзпечать», чтобы подышать типографской краской. Она стояла возле прилавка, разглядывала газеты и журналы и, кстати, видела тот самый кляссер – он лежал пустой, и поэтому его предназначение было Кате не понятно. Она стояла возле трехногого столика, заваленного журналами, и «нюхала». А теперь, повзрослев, Катя хочет стать писателем. Ах, запах своей собственной, честно написанной и опубликованной книги – это был бы для нее самый прекрасный запах на свете!

…А транспарант, между тем, въезжал на Красную площадь, и сердце замирало от восторга: вот дети машут флажками, кричат ура, отпуская в небо шарики. Возле Василия Блаженного колонны рассыпаются, люди сворачивают лозунги и уносят их в красные уголки, и они там будут пылиться до следующего года, а некоторые даже устареют, но – медленно, очень медленно, до такой степени медленно, что люди успеют привыкнуть к переменам, не испытав при этом душевного надрыва. Кто-то вытаскивает из-под полы водку, и народ начинает выпивать прямо на Васильевском спуске – закусывая бутербродами, купленными с белой скатерти. Но это была уже взрослая жизнь, на которую Катя не обращала никакого внимания…

Последний гнев

…По утрам в Катином доме пахнет папиной глаженой военной рубашкой и маминым «Бархатным» кремом. Как бы мама ни спешила, но по утрам обязательно – глаженая рубашка для папы, всем завтрак. Потом мама бежит в ванную, отвинчивает крышку на пузырьке и выливает на ладонь крем – розовый, словно жидкая пудра или растаявшее фруктовое мороженое, наносит крем на лицо. Эти утренние запахи ласкают, но очень скоро выветриваются, уступая место долгому всеобщему недомоганию, которым все заражаются от входящего в алкоголизм отца…

В военной форме отец скорее похож на ряженого. Из-под фуражки смотрят по-детски обиженные глаза, словно говоря: «кто в доме главный ребенок?» Иногда в столе у папы лежит кобура: Катя надавливает на нее пальцем, кобура твердая. Папа говорит, что ее ждет большое будущее, все двери Катя будет ногой открывать. Но это надо еще заслужить.

Папа – военный журналист. У него «чистая биография», и в тридцать лет его взяли в КГБ. Катя ничего не имеет против КГБ, просто ей жалко папу. Он совершенно не подходит для КГБ. И та жесткость, которая так приглянулась чиновникам госбезопасности, скорее жесткость болезненная – за ней скрывается эмоциональный надлом. Уж лучше бы папа писал дальше свои стихи и работал в каком-нибудь литературном журнале, всем было бы легче. Как отец пишет свои материалы? Он надевает через шею маленький магнитофон «Легенда» и отправляется гулять по улицам. Катя знает отцовский маршрут – потому что иногда он берет дочь с собою. Они идут мимо лампового завода, огороженного забором с колючей проволокой, они переступают через холмики металлической стружки: из раскрытых окон завода доносится чмоканье и шипенье гидравлики, ритмичные стуки. Ранняя осень. Катя с отцом шагают вдоль набережной: тройные трубы, словно уродливые подсвечники, дымятся на фоне причудливого заката, как будто это не небо, а стена, на которой маляры возили кистями, подбирая колер. Григорий Иванович поддерживает дочь под локоток и говорит: «Послушай только, какое прекрасное стихотворение». И читает, стараясь идти в такт:

 
Вода благоволила литься!
Она блистала, столь чиста,
Что – ни напиться, ни умыться,
И это было неспроста.
 
 
Ей не хватало илы, тала
И горечи цветущих лоз.
Ей водоросли не хватало
И рыбы, жирной от стрекоз.
 
 
Ей не хватало быть волнистой,
Ей не хватало течь везде.
Ей жизни не хватало – чистой,
Дистиллированной воде!
 

Это и есть самые драгоценные минуты в Катиной жизни, когда папа настраивается на работу. У него пока еще красивое, не отягченное алкоголем лицо, поджарая фигура, курит он утонченно, задумчиво. На папе добротный спортивный костюм made in Japan и замшевые туфли, которые мама чистит ржаной коркой, над носиком кипящего чайника.

Прогулка продолжается. Григорий Иванович включает музыку и слушает с Катей песни Анны Герман, Муслима Магомаева… Сейчас папа никому ничего не должен, никому не отдает под козырек, и Катя тоже ничего не должна отцу, да и он ничего от нее не требует. Катя так ему благодарна за эти безмятежные прогулки!

…Сегодня отец приходит пьяный. Пьяные люди понимают что-то такое – ТАКОЕ, – чуть ли не откровение, их просто распирает от эзотерических знаний. Но все-таки хмельной лепет и глоссолалия апостолов – это не одно и то же. Отец что-то громко бормочет в коридоре, опрокидывая табуретку. В потемках пробирается в комнату к маме. Катя все прислушивается к родительским голосам за стенкой. Она представляет, как мама застыла сейчас посреди комнаты в своем красном халате, словно неопалимая купина, а отец на манер Моисея обращается к ней: у него прозрение, он понял что-то ТАКОЕ, от чего душа разрывается. Отец говорит долго, со всхлипывающими нотами, а мама молчит, как и положено божественному существу. Наконец, все стихает. Катя ворочается, а потом нашаривает в темноте тапочки, выходит в коридор, но… замирает в дверях. Она видит маму. Мама идет в ванную обнаженная, в руке ее посверкивает красный атласный халат: по полу от кухни стелется лунная дорожка с крестом от оконного переплета. Мама идет по длинному коридору, словно язычница по тропинке, и мурлычет под нос песенку. Что ж, Катя рада, что сегодня ночью ее мать сорвала красный атласный цветок папоротника – ведь это он посверкивает в ее руке…

…Утром в квартире пахнет перегаром. И Катя начинает собираться. Она не хочет уходить как вор, она даже не понимает, почему уходит. Она еще слишком юная, чтобы уметь выражать свои чувства. Ей всего семнадцать. Катю выталкивает из дома инстинкт самосохранения, она не хочет больше, чтобы отец окунал ее то в горячую, то в холодную воду. Она достает с со шкафа черный лаковый чемодан в цветных наклейках, оставшихся еще со времен пионерского лагеря – как давно Катя никуда не ездила! Мокрой тряпкой она оттирает чемодан от наклеек. Катя не будет брать много вещей, а заедет за ними потом.

«Я буду приезжать часто, очень часто», говорит она маме. – «Всего четыре остановки на метро».

Мама отворачивается и уходит в другую комнату. Она не справляется с папой, и Катя для нее – перебор. Мама хочет сохранить свою семью, а семья для нее – это прежде всего ее муж. Обе они, Катя и мама, устали.

Так Катя переехала к бабушке и после этого никогда уже не жила с отцом.

Через восемь лет она выйдет замуж, и родит двоих детей.

…Отстраивать дачу на этом поле Григорий Иванович начал первым. Роют котлован, ставят фундамент, завозят блоки. Григорий Иванович расхаживает по развороченному участку и командует. В том числе и Сергеем, Катиным мужем. Сергей, отбегая «в кустики», глухо чертыхается, скрипит зубами и заедает злость, обирая с кустов лесную малину. Теща готовит на улице борщ в огромной кастрюле, мясной дух гуляет вокруг котлована, строители поднимают головы, шевелят носами. Ковш эскалатора вонзается в глинистую землю – на участке постепенно вырастает эпических размеров курган, на который, словно стервятники, садятся вороны. Рядом с курганом сидят люди и молча обедают. Строители обозлены – на участке нет ни туалета, ни времянки, где можно было бы нормально отоспаться. Они спят в своих трех «легковушках», по два человека в каждой.

«Вот, строю себе памятник. А рядом будет моя могилка», говорит Григорий Иванович и грозно посматривает на жену. Строители и Сергей деликатно помалкивают. Какой дурак, думают все, разрешит ставить могилу на садово-огородном участке? Они мысленно сочувствуют Галине Федоровне, представляя себе ее чаепитие на веранде с видом на могильный крест. Галина Федоровна ерзает, вытягивает больную ногу, обтянутую грязным эластичным бинтом. Она молча промокает остатки борща черным мякишем, пропуская слова мужа мимо ушей. Она уже привыкла. Предыдущий вариант похорон звучал по-другому. Григорий Иванович решил, что его нужно похоронить на родине, на Смоленщине: «Галь, позвонишь Пашке в Смоленск (Пашка – это его брат). Решите сами, откуда лучше гнать машину, чтобы забрать тело.»

«Какое тело?» – пугается Галина Федоровна.

«Какое-какое – мое» – сердится Григорий Федорович.

«Да ну тебя», отмахивается Галина Федоровна.

«Нет, все же лучше своим ходом до Смоленска, а потом уж оттуда берите машину до моей деревни – так поменьше сдерут».

Ох. Говорят, свекровь Галины Федоровны была такая же. С пятидесяти лет заготовила белые «чешки» и похоронный гардероб. Вся родня знала, на какой полке в шифоньере все это лежит. «Чешки» были даже подписаны внутри – какую для левой ноги, какую для правой. А умерла в восемьдесят шесть лет…

Сергей предлагал тестю быстро поставить на фундаменте финский домик, а потом обложить его кирпичом. Но Григорий Иванович мыслит категориями эпохи тоталитаризма или египетских пирамид – чем больше рабов погибнет на строительстве, тем лучше. Поэтому все лето Сергей работает на стройке: вечерами тесть подкидывает его домой, недовольно шевеля бровями, которые, кстати, теща регулярно постригает маникюрными ножницами. Часто, когда муж отворачивается, она грозит ему кулаком. Устала.

…Выложили фундамент, построили в нижнем ярусе гараж, и тесть сфотографировался на его фоне. «Бункер Садама Хусейна», сказал он. – «Кто не с нами, тот против нас».

Потом, как-то одновременно, все не выдержали все – и Катя с Сергеем, и Галина Федоровна.

И Григорий Иванович остался один.

…До самой зимы он выкладывал стены из керамзитобетонных блоков и злился, что стены получались кривые. Весной нанял мастеров – те поставили стропила, крышу покрыли разномастным шифером – какой был у хозяина, такой и положили. Григорий Иванович наведался в пустующий неподалеку пионерский лагерь и по договоренности со сторожем, в несколько заходов, перевез на багажнике несколько металлических кроватей, матрасы, подушки, шкаф и старый дощатый стол. Он обустраивал пустой дом и все смотрел на дорогу: вот-вот, казалось ему, там покажутся родные ему люди – жена ли, дочь или зять. По соседству начали отстраиваться еще три хозяина, и Григорий Иванович повеселел. Но все равно: иногда он сидел и плакал на пороге дома, свесив ноги в пустоту. Чудно – но чтобы войти в дом, нужно было забраться по обыкновенной приставной лестнице. Иногда, сидя так наверху, Григорий Иванович ронял шлепанцы, а однажды лестница упала и завалилась набок. Григорий Иванович еле докричался до соседей. Он испугался, что в один прекрасный день вот так прихватит сердце, и он не сможет даже выползти на улицу. И вот еще на пару недель было занятие – найти мастера, чтобы тот помог выложить ступеньки, сделать крыльцо, смастерить перила. Закупил ступени, материал, нанял старика, крепкого, интеллигентного и очень мастеровитого. Григорий Иванович выкладывал опалубку, мешал раствор для кирпичных столбиков – помогал. Старик-мастер удивлялся, как можно было класть стены, ставить крышу, не построив лестницы? Григорий Иванович и сам недоумевал: действительно, как? Он сильно похудел и перестал походить на Садама Хусейна. Он вырезал из журнала репродукцию картины Ильи Глазунова «Христос» и повесил ее на веранде. Он часто пил чай, растягивая один пакетик на две-три заварки. Он пил чай и смотрел на Спасителя: сейчас Григорий Иванович как никогда принимал существование Христа, потому что и сам страдал. На голове Христа был терновый венец в капельках крови, лоб его был бледен, и лицо бледно, ведь он никогда не строил дачу и не жарился на солнце, покинутый всеми. И Григорий Иванович снова сидел по вечерам и плакал, глядя на темный сосновый лес в газовой юбке тумана, за которым скрывался овраг, застроенный по верху грязными сараюшками. Потом Григорий Иванович обходил пустые комнаты, где стояли в полной готовности металлические кровати, уже с матрасами и застеленные покрывалами. Он мысленно заселял дом близкими ему людьми и удивлялся, почему те не едут. Можно ли было назвать Григория Ивановича мечтателем? Пожалуй, что и так. Ведь он полтора года готовил этот подарок, этот дом, последний шанс проявить себя семьянином.

…Галина Федоровна все повторяет про страстную седмицу. Ведь на страстную седмицу умирают мученики. А значит, все недоумения, совершенные ее мужем, простились ему. От успокоительного Галина Федоровна отказывается и только приговаривает: «Дайте уколоться». И Катя бежит на улицу, покупает в киоске любимое мамино пепси.

Все ритуальные услуги выполняет агент от военного госпиталя…

Хоронить отца приехали все его старые друзья: дядя Гоша из «Крестьянки» – в Катину бытность школьницей он водил к ним домой любовниц, а однажды Катя пришла из школы раньше обычного, ну и…

Бессменный разведчик дядя Гена.

Дядя Кирилл: вот уже много лет он пишет нетленку, а потом издает ее за свой счет. На каждой книге – посвящение: «моим детям».

Композитор дядя Миша, что дарил Кате в детстве замысловатые шариковые ручки. У одной из них был плоский металлический зажим в виде женской ножки.

Пришел и писатель Талыгин: после поминок они с дядей Гошей перепутали кожаные куртки и встречались потом в городе, чтобы обменяться обратно. Приехала папина сестра Лида – чернявая женщина с отекшим лицом, после смерти мужа впавшая в мистицизм. А ведь Катя помнила ее молоденькой, с длинной пушистой косой, горластую и веселую, а в мужья она выбрала смирного партработника многим старше себя. Приехал из Смоленска отцов брат дядя Паша: у него вместо правой руки протез, но он все равно был «рукастее» своего брата, беря долготерпением и какой-то угрюмой любовью к работе. Приехала на служебном автобусе вся редакция журнала, где до пенсии работал Катин отец. Приехал и ушедший от Кати Сергей – он держится в сторонке, прижав к себе детей.