Текст книги "Амнезия"

Автор книги: Светлана Чехонадская

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

14

Марина Королева пролежала в кровати целый день. Чувствовала она себя неплохо, и врачи обычной городской «скорой» даже высказали охраннику неудовольствие, мол, он вызвал их по пустяковому поводу. И пятьсот рублей их не смягчили.

– Вы зачем им дали деньги? – зло спросила Марина, когда врачи ушли.

– Так положено.

– Положено давать за что-то. А за хамство не положено!

«В папочку пошла», – подумал охранник, глядя на нее исподлобья. Всех богатых он считал жлобами. Были бы у него деньги – он бы не жадничал.

Зато врачиха из клиники, вызванная на следующее утро, долго кудахтала над Мариной, делала какие-то уколы, уговаривала вернуться.

– Это обычный обморок, – устало спорила Марина.

– У вас все необычное, Мариночка! Вы очень рано выписались, к чему это гусарство? Разве вам у нас было плохо? Вы нас прямо обижаете, честное слово!

Охранник в это время шкворчал чем-то на кухне.

Оказалось, яйцами с колбасой.

– Я пойду в аптеку, – буркнул он, налив Марине кофе. – Никому не открывайте. Вы все-таки скажете, кто вам вчера звонил?

– Ошиблись номером.

– А почему вы в обморок грохнулись?

– Надышалась на балконе. Или много впечатлений с непривычки. Слушайте, вас бы в мою ситуацию, вы бы из обмороков не вылезали.

Он пожал плечами. Через минуту хлопнула входная дверь.

В кармане халата у нее уже лежала записная книжка и ручка. Она их достала, положила рядом с чашкой, задумалась.

«История какая-то странная. Мне угрожают… «Думаешь, денежки тебя защитят? – спросил он. – Я все равно узнаю правду!» Какую правду? Это был он или она? И угрожает ли мне опасность на самом деле?»

Она открыла записную книжку и написала на первой странице большими буквами: ОПАСНОСТЬ.

Когда Марина увидела это слово, написанное собственным почерком, она поняла, что опасность ей действительно угрожает. До этой нехитрой мысли мог додуматься даже человек с поврежденной, как у нее, башкой. Пять лет назад ее чуть не убили – и тогда ее тоже охраняли. Тем не менее, злоумышленники сумели выманить ее на задний двор дискотеки.

«Ты как считаешь: ты доверчивая?» – спросила она себя.

«Думаю, что нет, – ответила сама себе. – Но ты доверчиво пошла в темноту!»

Выяснить все подробности покушения на меня, – написала она под словом ОПАСНОСТЬ.

Да, этим делом очень тщательно занимались. Можно быть уверенным, что отец не жалел ни средств, ни сил. Следователи были старательными. Но ведь она не следователь! Она участник той истории.

И значит, у нее есть фора.

Эта фора зарыта в ее голове – глубоко, где-нибудь под первой буквой или первой лягушкой, за теоремой Пифагора или над знанием нот – она лежит там в запыленной стопке и никуда не исчезла. Удар по голове просто уронил миллионы папок, перемешал их, перепутал, и они теперь лежат неправильно, не на своих местах. Но они лежат! Марина уже знала: без веры в это она жить не сможет.

Два года назад ее отец покончил с собой. Возможно, его убили. Возможно, это другая история, не имеющая никакого отношения к покушению на нее. Но очень вероятно и то, что это та же самая история.

Выяснить все подробности самоубийства отца, – написала она следующим пунктом.

Месяц назад кто-то убил ее мать. Пришел к ней под видом друга, принес шприц с героином, сделал укол в вену… Зачем? Какая выгода от убийства безобидной наркоманки? Дом? Но дом принадлежит ей, Марине.

Выяснить все подробности убийства матери.

Теперь этот звонок. Неизвестный обещает убить ее. С какой целью? Говорят, все преступления совершаются из-за денег. Он хочет унаследовать ее имущество, включая этот чертов дом? Это немаленький куш, но, во-первых, незачем предупреждать ее об убийстве, а во-вторых, есть одна закавыка. Она спросила у адвоката Крючкова: «Кто мой наследник? Если бы я умерла, кто бы получил эту квартиру, и загородный дом, и машину, и счет в банке?» «Ваша мать, – сказал ей Крючков. – Но это в том случае, если бы вы умерли, не приходя в сознание. То есть она получила бы все по завещанию Михаила Александровича. Теперь другая история. Вы пришли в себя, и если теперь с вами, тьфу-тьфу-тьфу, что-нибудь случится, то все унаследует ваша мать или тот человек, которого вы назначите своим наследником. Вы можете написать завещание прямо сейчас. Люди обычно не любят писать завещаний – это свидетельство нашей российской дикости. Лично я уверен: после всего, что случилось, вы проживете сто лет! За себя, за отца и, как говорится, за того парня…»

«Не хочу пока забивать голову, – сказала она тогда. – Пусть мать наследует, если я вдруг окочурюсь».

Они еще не знали, что мать убита.

Что ж, такой путь к наследству прямым не назовешь. Она бы не пошла по нему. Но этот человек непонятного пола, хрипящий в трубку угрозы, может быть ненормальным.

«Смешно! – улыбнулась она. – Девка с изуродованным лицом и отсутствующей памятью еще имеет наглость считать кого-то ненормальным!»

Убийство матери казалось ей необъяснимым. Королев развелся с ней двадцать лет назад, она уже десять лет находилась в другом браке! Если цель убившего отомстить, то кому он мстит этим убийством? Дочери? Но разве кто-то вправе ожидать от Марины слез по этой бросившей ее женщине?

Если его цель сделать Марину еще более беззащитной, то разве мать была ей защитой?

Что же остается? Предположим, ее мать была чему-то свидетелем…

Хлопнула дверь, охранник застучал ботинками в коридоре.

– Три аптеки обежал, нигде не было… – Он зашел на кухню, глянул искоса на записную книжку. – Вы бы не напрягались, Марина Михайловна.

– А моя мать давно была в России? – спросила Марина.

– Полтора года назад. На сорок дней Михаила Александровича приезжала.

– А у меня была?

– Была, но ее не пустили. Она обычно так рыдала, что боялись, она вас как-нибудь повредит. Ну, там, упадет к вам на грудь, или еще чего.

– Рыдала?

– У нее с нервами было плохо, – неохотно пояснил он.

– Я думала, она была равнодушной.

– Нет, она переживала, но Михаил Александрович не любил видеть ее слез. Он говорил: «Что ты играешь вселенскую скорбь? Кто тебе поверит, что ты ее любишь?»

– Он имел право. Она меня бросила.

– Марина Михайловна… Можно я скажу свое мнение?

– Не можно, а нужно.

– Она, конечно, отдала вас, но не от хорошей жизни.

– Да ладно! А как в войну детей растили? Как сейчас миллионы матерей выкручиваются, имея зарплату в три тысячи рублей?

– Нет, я ее не оправдываю, но и вы не думайте, что она какой-то монстр. Я давно у Михаила Александровича работаю, как-то с ней разговорился. Она мне сказала: «Ей же лучше у него. Он ее любит. А я еще и вылечиться никак не могу. Ну, потребую ее назад, но разве он отдаст? Разве его в суде победишь?» Ей еще не повезло со вторым мужем – он к наркотикам пристрастился, а потом и ее втянул. У них ведь ребенок с церебральным параличом родился. Куда вас было забирать в такие условия?

– А где сейчас этот ребенок?

– Да он недолго прожил. Тяжелый случай был. Она после этого и стала употреблять…

– Невеселая у нее жизнь была.

– Очень невеселая, Марина Михайловна! Она слабый человек.

– Если бы не отец, она бы раньше погибла. Охранник поджал губы.

– Вы что-то хотели сказать?

– Я уважал Михаила Александровича…

– Но что-то хотели сказать?

– Только правду.

– Так говорите.

– Да я вот думаю: нужно ли?

– Я восстанавливаю свою память, вы это понимаете?

– Да не было этого в вашей памяти!

– Я чего-то не знала?

– Знали, но относились к этому по-другому. Смотрели на все глазами отца… Понимаете, внешне так выглядит, что Михаил Александрович – благодетель. Он и деньги давал, и дом этот подарил. Но у него был непростой характер. Он ее постоянно унижал.

– Ничего себе! Унижал тем, что давал деньги? Так не брала бы – и никаких унижений! На работу бы устроилась!

– Она устраивалась, но нигде не задерживалась. К тому же у нее ребенок был больной на руках, мать-сердечница. Она к Михаилу Александровичу просилась много раз. Секретаршей в любой филиал. Но он ей фирму купил. А ведь бизнес вести надо уметь. Он никогда не выполнял ее просьб – он лучше знал, что ей нужно. И так она скисала с каждым годом…

– Он ничего ей не был должен! – твердо произнесла Марина. – А дал кучу всего. Он кормил ее мать.

– Он всегда требовал безусловного послушания. Это были его любимые слова: «безусловное послушание». За это он платил щедро. Но если кто-то шел против, Михаил Александрович отворачивался от такого человека навсегда. У него была железная воля, он, может, сам того не желая, легко ломал людей. Между прочим, ваша мать должна была выиграть процесс. Это было стопроцентное дело. Акции стоили несколько миллионов долларов, и он их действительно приобрел, когда еще был в браке. Это было совместно нажитое имущество. Но ваша мать струсила идти против него.

– И получила дом в Испании!

– С условием сразу оформить дарственную на вас.

– Ну и что?

– Да ничего, вот только разве это ее дом получается? А если вы очнетесь и ее выгоните?

– Я выгоню мать?

– Вы к ней плохо относились. Она из-за этого даже общаться с вами перестала. Говорила: «Теперь ее не переубедишь. Да и зачем? Так ей спокойнее. А мне сюда ездить – душу надрывать. Я сама виновата, так мне и надо».

Марина хотела что-то сказать, но вдруг горло перегородил ком. Она поднесла руку к ключицам – подумала, что это опять подступает обморок. Но ком был другой – горячий, мокрый, хлюпающий, от него стало жарко глазам.

«Да это слезы! – изумленно подумала она. – Я плачу!»

Охранник деликатно отвернулся.

– Пойду в комнате уберусь, – пробормотал он.

«Не хочу ничего знать! – прошептала Марина. – Хочу только себя защитить, а этой правды мне не надо! Она у каждого своя. Сколько еще версий одного и того же будут мне предлагать? Как долго я буду зависеть от чужой воли, от искаженного отношения ко мне и моему отцу? Кому-то он не прибавил зарплату, кого-то наказал за прогулы – и вот уже эти люди рассказывают мне разросшиеся до небес ужасы: чудовищные свидетельства скупости и жестокости моего отца, которые существуют только в воспаленных обидой мозгах маленьких противных прогульщиков. Как я беззащитна! Я прямо вижу их рожи, мы словно играем в игру «верю – не верю», они сидят напротив меня и хитро переглядываются: «Ну-ка, Марина Михайловна, угадайте-ка, кто из нас врет?» Нет, я хочу знать о прошлом только то, что я в прошлом знала!»

«А хочешь ли ты знать правду в таком случае?» – спросил тихий голос внутри нее.

Марина вытерла ладонью глаза, открыла записную книжку и написала:

«Елена Королева последний раз была в Москве полтора года назад. Вряд ли она могла узнать что-то, представляющее опасность для злоумышленника. Прошло уже много времени. Почему ее убили именно сейчас?

Единственная нормальная версия – наследство.

Но наследница – я.

Кто же наследует после меня? Тот, кого я назначу.

Может быть, в ближайшее время возле меня появится некий красавец, обаянию которого я не смогу противиться? Но трудно представить себе, что некто, пусть даже и красавец, может быть настолько тупым, чтобы выбрать такой кривой путь к деньгам!

Тогда почему ее убили?»

– Позвоните в фонд! – крикнула она охраннику. – Пусть они найдут следователей, которые вели дело о покушении на меня. Я хочу с ними встретиться. Если можно, договоритесь прямо на завтра, на день.

– Завтра днем у вас косметолог! – крикнул охранник сквозь шум пылесоса.

– Косметолога отмените. Мне некогда.

15

– Иван, я все выяснил, – произнес человек в телефонной трубке. – Лилия Максимовна Королева действительно вылетела из России в Испанию. Это произошло двадцатого апреля. Она уехала по туристической путевке.

– Одна уехала?

– Путевка была на одного человека. Отель «Далматас», город Бенидорм. Четыре звезды с полупансионом, номер на одного. Путевка на девять дней.

– То есть она была в Испании с двадцатого по двадцать девятое апреля. Бенидорм – это где?

– Ближайший большой город – Аликанте. Там аэропорт.

– Это далеко от Марбеллы?

– Километров восемьсот, кажется.

– Она брала машину напрокат?

– Брала, – сказал человек. Голос его был довольным – похоже, ему было приятно, что он предугадал вопросы Турчанинова.

– Куда ездила, не знаешь?

– Да по окрестностям, наверное. Как все. Там некуда особенно ездить – это середина побережья. В Валенсию обычно катаются. Разумеется, можно попытаться проследить путь от Бенидорма до Марбеллы – не было ли каких-нибудь нарушений, не зафиксирован ли номер ее машины. Если испанская полиция заинтересуется, они будут выяснять.

– Четыре звезды… Не шибко круто.

– Не шибко.

– Значит, эта Лола вернулась из Испании двадцать девятого апреля. На следующий день после убийства Елены Королевой. А позже она пересекала границу?

– Нет.

– То есть сейчас она находится в России, а не в Испании?

– Вообще-то, всякое бывает. Может, выехала по подложным документам? Сменила фамилию? Или как-то нелегально.

– Значит, Сергеев не обязательно врет, что она ему на днях звонила?

– Не обязательно. Тем более что междугородний звонок был, и именно в тот день, который ты просил проверить.

– Откуда звонили?

– Из Испании. Из Барселоны. Кстати, ты знаешь, что Сергеев и Лола – любовники?

– Любовники? – переспросил Турчанинов. – Ничего себе! Неожиданная страсть в больничной палате?

– Да нет. Они уже несколько лет вместе. Я звонил одному из уволенных охранников клиники. Он мне это и сказал. Я даже думаю: не по ее ли протекции Сергеева взяли?

– Ну и ну… Что-нибудь по убийству Королевой узнал? – спросил Турчанинов.

– Пока нет. Может, предоставить испанцам информацию об этой Лоле? Дамочка из России, была в Испании как раз в день убийства, могла доехать до Марбелл на машине, Королеву знала. Много совпадений-то, а?

– Это твое дело. Спасибо, что помог. Как что-то еще узнаешь, звони.

– Окей, – сказал человек.

В клинике было тихо. После того как Марина уехала, все словно бы остановилось. Раньше была необычная больница – созданная, чтобы поддерживать жизнь в безнадежной дочери богатого человека, больница-блажь, больница-надежда… Но безнадежная дочь открыла глаза и заговорила. Все рухнуло. Теперь это только маленькая клиника, в которой могут провести диспансеризацию и поставить укол. Она скоро умрет: у фонда большие долги, и такую огромную территорию не удержать.

Вначале откусят маленький кусочек на юге – там за несколько месяцев соберут из кубиков двадцатиэтажную громаду, потом подвинут на севере – здесь встанет торговый центр. Так растащили и остальное имущество бывшего победителя. Тебя нет, Михаил Королев, а значит, ты проиграл.

Горе побежденному…

Иван Григорьевич шел по коридорам, везде было чисто, пусто, из окна в окно пролетал ветер, пахнущий липами.

Ритмично чикали ножницы садовника.

Турчанинов резко развернулся и подошел к окну. Оно было распахнуто, за ним начиналась можжевеловая аллея: две высокие зеленые стены, горько пахнущие хвоей. В конце аллеи светлел квадрат газона, над ним каруселью крутились струи воды. Чуть повыше струй дрожала маленькая незаконченная радуга.

«Чик-чик-чик»…

– Петрович! – позвал главврач, высовываясь из окна по самые ноги. – Ты здесь?

– Чего надо? – спросил можжевельник голосом садовника.

– Помнишь тот день, когда привезли двух профессоров? Ну, Иртеньевых.

– Каких Иртеньевых?

– Ну, профессорша, дама такая пожилая, полная, она еще подходила к тебе, что-то спрашивала про рассаду.

– Она попросила многолетников. Я ей дал.

– Вспомнил?

– Она профессорша?

– Да неважно, Петрович. Ты в тот день постоянно был в саду и должен был встретить бывшего главврача. Он тебя видел.

– Это такой с красной мордой?

– С красной мордой? – озадаченно переспросил Турчанинов. – Нет, он красавец. Загорелый, волосы белые, глаза синие. Мускулы такие шикарные.

– С хвостиком?

– Да, с хвостиком.

– Видел, – Петрович вышел из-за куста. Это был пожилой мужчина, лицо его от постоянного пребывания на воздухе потемнело, под воротником рубашки виднелась белая полоска кожи. Голова садовника была повязана ситцевой косынкой – она казалась круглой, как шар, и абсолютно гладкой. Петрович был лысым.

– Я его видел, – повторил садовник. – Он на меня посмотрел нехорошо. Высокомерно.

– Он вошел через главный вход?

– Да. И потом двинул налево, я через окна видел.

– В крыло, где была Королева.

– Ну и где ваш кабинет.

– У него что-нибудь в руках было?

– Пакетик какой-то, кажется.

– А когда он вышел обратно, что у него было в руках?

– Книги. Толстые такие, как энциклопедии.

– Они были не в пакете?

– Нет.

– А что за человек с красной мордой?

– Ну, тоже туда пошел.

– До или после?

– До того, который с хвостом. Минут за пять… Он со мной поздоровался и спросил, где находится кабинет главного врача. Я объяснил. Он тогда у меня спросил, правда ли, что вы уехали. Ему так на вахте сказали. Мол, ваша машина выехала из клиники. Я сказал, что вроде бы машина без вас уехала. Он поблагодарил, пошел в левое крыло, но быстро оттуда вернулся.

– И пошел обратно к воротам? То есть он должен был встретить бывшего главврача?

– Не обязательно. Он почему-то повернул раньше. Резко так! Пошел вдоль левого крыла по саду. Вдоль окон коридора. Дальше начались кусты, и я его не видел. Я подумал, что ему охранник посоветовал вас в саду поискать. А через пару минут появился этот, с хвостом.

– Спасибо, Петрович.

Садовник молча кивнул, раздвинул кусты и протиснулся в образовавшийся проход. Зеленая стена сомкнулась. Снова зачикали ножницы.

«Человек с красной мордой – это, судя по всему, Степан Горбачев. Надо выяснить, действительно ли у него красное лицо. Он приехал ко мне на встречу, но охранник на входе в левое крыло его не пустил… Почему он пошел вдоль окон? Это были окна коридора – он запросто мог влезть и зайти через дверь в мой кабинет. Секретарша обедала, я был в лаборатории, но он мог думать, что я уехал. Пора бы с ним поговорить. Зачем он приходил? Раньше он у Марины в клинике не бывал, иначе бы не расспрашивал меня, как проехать… Впрочем, пока более интересно другое: Сергеев утверждает, что на днях Лола ему звонила из Испании. Звонок был из Барселоны. Но Лола вернулась двадцать девятого и больше из страны не выезжала! Может, кто-то вернулся по ее документам? Да нет, это нереально. Может, она вышла замуж и сменила фамилию?»

Не отходя от окна, Турчанинов набрал номер Сергеева. Тот оказался дома.

– Андрей, извините, – сказал Иван Григорьевич. – Я тут по поводу Лолиного звонка кое-что хочу уточнить…

– Она вам перезвонила? Из Испании? – голос Сергеева был какой-то запыхавшийся, немного странный.

– Да нет еще. Я хотел спросить…

– Иван, я не могу сейчас разговаривать, – Сергеев стал говорить смазанно, приглушенно.

«Да что он там делает? Любовью что ли занимается?» – добродушно подумал Турчанинов.

– У меня встреча… – В голосе бывшего главврача явственно послышался испуг. – И вообще, помните, я вам говорил о своих подозрениях? Ну, из-за чего я всех поувольнял?

Турчанинову показалось, что звук в трубке стал стереофоническим. Либо на фоне бывшего главврача разговаривал еще один человек. «И про Испанию она говорила, – явственно и тягуче произнес кто-то. – Это последнее доказательство». «Она сумасшедшая!» – глухо пробормотал Сергеев.

В трубке захрустело, и связь разорвалась.

«Вот черти! – сердито сказал Иван Григорьевич, нажимая кнопки. – Опять какие-то проблемы со связью».

«Абонент не отвечает или временно недоступен», – ласково сказала трубка.

«Это закон подлости, – подумал он, присев на теплый подоконник. – Кстати, двадцать второго мая, когда в клинику приходили Сергеев и Степан Горбачев и когда мне, скорее всего, подбросили старую газету, очнувшаяся Марина спросила, может ли пройти в клинику чужой. Она кого-то видела?»

«Абонент не отвечает или временно недоступен»…

«Абонент не отвечает или временно недоступен»…

«Абонент не отвечает или временно недоступен»…

16

Только сейчас Марина поняла, что она сильная. Ни ее реакция на собственную амнезию, ни то, как она встретила информацию о покушении на себя и о смерти отца, ни даже спокойный холод в груди, когда она узнала об убийстве последнего родного человека, матери, – ничто не доказывало ее силу по-настоящему.

Но сегодня, когда она спускалась в лифте и шла по двору к машине, когда она из машины выходила, когда, словно во сне, плыла по многолюдным коридорам и входила в кабинет, а эти бесконечные взгляды все царапали, царапали, царапали ее лицо, так что оно даже стало чесаться, – Марина знала, что должна сдать этот экзамен.

Экзамен, который выявит ее характер и определит его окончательными и не подлежащими обжалованию словами.

В лифте было изумление и презрение. Симпатичный молодой человек впрыгнул в последний момент и увидел только ее спину Он, наверное, думал: вот едет супружеская парочка, муж такой накачанный, жена красотка с тонкой талией и длинными ногами, поругались, поди, вот и уставились в разные стороны… Марина могла бы оставаться этой обиженной красоткой с десятого этажа до первого, пока молодой человек не выйдет, но она сказала себе: «Только сейчас начинается настоящая жизнь. Взгляды все равно будут, так почему не в этом лифте?» – и повернулась к парню лицом.

Ах, как он удивился! Как забегали его глаза, какая в них была подлая мысль! «Девка-то эта уродина – богатая, мужик накачанный женился по расчету: на квартире и прописке, как же они трахаются – в темноте, наверное? Фу, как противно ее целовать!»

Во дворе были жалость и облегчение. Облегчение – это «Как хорошо, что мы не такие» и «Мы еще расстраиваемся из-за всякой ерунды». Несколько молодых мам – одна в «Дольче и Габбана» с ног до головы, даже у ее трехлетнего ребенка на шапочке был логотип, – увидели Марину, когда она подходила к стоянке, прилегающей к детской площадке.

Они не приняли охранника за ее мужа – это было видно. Они приняли его за охранника. Они ее даже пожалели.

«У нее не будет детей – кто же на ней женится? – наверное, подумала одна. – Это так ужасно! Я своего прямо целую, целую, не могу нацеловаться!»

«На деньгах кто-нибудь женится, – подумала другая. – В нашем доме бедных нет – она небедная. Да вот охранник и женится! А что – плохо, что ли? Это сейчас не сложно – найти мужика. Хоть десятерых по Интернету заказывай. А уж из провинции какой-нибудь хороший добрый парень, так тот вообще с восторгом в Москву переедет, даже и к такому крокодилу. Такие крокодилы, кстати, обычно очень преданные и покладистые».

«Все равно ее жалко», – подумали третья и четвертая.

Марине казалось, что она слышит их мысли.

Жалостливые, они были еще обиднее – но она держала голову максимально высоко.

Она не делала вид, что смотрит под ноги, боясь споткнуться, не отворачивалась к окнам, якобы прощаясь с кем-то, кто остался в ее абсолютно пустой квартире.

А когда Марина шла по коридору и люди в форме смотрели на нее гораздо более равнодушно, а некоторые – вообще без интереса (всякого, наверное, насмотрелись по роду своей деятельности), она вдруг подумала: «Был ли в моей прошлой жизни хотя бы один такой же момент, которым можно было гордиться как пройденным испытанием?»

– Отец, наверное, опекал меня? – спросила она охранника, который шел немного позади нее и которого она теперь из принципа называла про себя «шофер».

– Не то слово…

– И в институт, наверное, было несложно поступить?

– Вы неплохо учились в школе… Но, конечно, несложно. Это же было коммерческое отделение. Михаил Александрович не очень хотел, чтобы вы шли на медицинский, но вы его уговорили.

– А у меня были подруги?

– По-моему, нет.

– Я была такая плохая?

– Почему сразу плохая? Хорошая, но изолированная слишком. Ваш отец перестраховывался. Ему казалось, он лучше знает, как надо.

– А парня этого, дипломата, вы видели?

– Нет, что вы.

– Я скрывала эту связь от отца?

– Богатым вообще сложно, – туманно пояснил он.

Они подошли к нужной двери, постучались.

– Вы останетесь снаружи, – твердо сказала Марина «шоферу».

Он пожал плечами.

К этому моменту она успела забыть, что у нее уродливое лицо – ей напомнили взгляды людей в кабинете. Но она уже чему-то научилась.

«Не гневи Бога! – вот что сказала она себе. – Ты не одна на свете такая несчастная. Позволишь этим взглядам убивать себя – они убьют. Не позволишь – они отлетят, как от брони».

– Марина Михайловна? – приторно произнес пожилой следователь. – Как же я за вас рад! Жаль, ваш батюшка не дожил! Как же он хотел дождаться того момента, когда вы выздоровеете, сколько он для вас сделал! Хороший у вас был отец, пусть земля ему будет пухом. До чего несправедливо все получилось!

Остальные мужчины поднялись из-за столов и стали выходить из кабинета, деликатно отводя взгляды. Наконец дверь захлопнулась за последним.

– А у вас батюшкин характер! – улыбаясь, произнес следователь и погрозил ей пальцем. – Не хотите сдаваться? Это здорово, это вам пригодится в жизни. Вот только не уверен я, Марина Михайловна, что смогу вам помочь.

– Да мне нужно только то, что вы насобирали. Я же ничего не знаю.

– А зачем вам это? – сочувственно спросил он.

– Я восстанавливаю память.

– Так этот-то момент, может, и не надо восстанавливать? На черта он вам сдался? Что это за ценный момент такой – выбросьте его из головы, вот уж сокровище нашли!

Ей даже показалось, что он ерничает, придуривается.

Марина молчала, глядя следователю в глаза. Пауза затягивалась. Он не выдержал первым, вздохнул.

– Как хотите, вольному воля, – произнес он. – Вот тут выписки. Если будут вопросы, я отвечу… Знаете, Марина Михайловна, у меня громадный опыт, и я твердо знаю одно: если убийство не раскрыто в первые две недели, оно уже не будет раскрыто никогда. Нас работало десять человек!

– А я там была, – напомнила она.

– И это верно, – неожиданно легко согласился он. – Пойду курну в кофейню… Вот вам тут чайничек, если чайку захотите, вот сахарочек, – он достал из стола литровую банку с сахаром. – Вот стаканчики…

У нее болела голова, немного мутило. Врачиха из клиники предупреждала, что надо отлежаться, но она боялась сойти с ума. «Я пролежала пять лет! – эти слова возникали в голове помимо воли, всплывали сами по себе: настойчивые, насмешливые… – Пять лет выброшены из жизни по чьей-то злой прихоти! Но я очнулась вопреки всему. Я обязана идти вперед».

И вдруг она вспомнила. Откуда-то пришла эта притча, словно дым от сигареты или туман над вечерним озером; похожая на змею, вызванную из корзины флейтой факира, она беззвучно поднялась со дна и встала у нее перед глазами – Марина видела все ее завитки и кружевные перевивы…

У раббе Мойши спросили:

«Какого обвинения Бога ты боишься больше всего, когда предстанешь перед Ним на Страшном суде?»

«Ах! – сказал раббе Мойша. – Я не боюсь, что Бог спросит меня: «Раббе Мойша, почему ты не стал пророком Моисеем?», я боюсь, что он спросит: «Раббе Мойша, ну почему ты не стал раббе Мойшей?"»

Это было первое воспоминание, пришедшее не во время пробуждения, а позднее… Точнее, оно было третьим: после больницы и целующейся парочки. Первым и особенным оно было в другом смысле – в отличие от предыдущих, оно оказалось полным: с началом, концом и даже моралью.

Значит, вспомнить можно.

Никто не требует от тебя, Марина, чтобы ты стала кем-то. Стань Мариной – и этого достаточно…

Она на секунду зажмурилась – успокаиваясь. Потом открыла первую папку с бумагами.

Покушение на Марину Королеву состоялось теплым сентябрьским вечером двухтысячного года. Охранник обнаружил девушку в девять часов пятнадцать минут – значит, ее пытались убить не раньше девяти. Если бы раньше, она бы уже умерла.

Клуб института находился на краю не очень большой – в две полосы – улицы. Туда выходило его парадное крыльцо, там все курили. Другая дверь вела в темный парк. Она была стеклянной, то есть из коридора клуба смотрелась, как черное пятно. Над этой дверью висел фонарь, но его все время выключали. Задней дверью пользовались только те, кто выбегал на пятачок к наркоманам, либо влюбленные парочки. Ни те ни другие не были заинтересованы в публичности.

Марина Королева поступила в медицинский институт в конце июня и летом должна была отработать в отделе кадров – таково было правило. Но для нее сделали исключение. Она появилась в институте только второго сентября, на занятиях.

Судя по опросам однокурсников, Марина была нелюдимой и высокомерной девушкой. На факультете она была единственной дочкой богача. Вообще, ее выбор профессии был странным. Такие девушки обычно шли в МГИМО, на филологический факультет МГУ, в различные экономические институты. В крайнем случае, становились переводчицами либо искусствоведами.

Экзамены Марина сдала кое-как. Это было не важно для поступления на платный факультет, но в деле этот факт зафиксировали. Однокурсникам показалось, что уже в сентябре она стала жалеть о своем выборе. По крайней мере, с середины месяца настроение Марины резко ухудшилось.

Дома у нее все было нормально. Любовный фронт отсутствовал; уже после покушения выяснили, что ее ровный и скучный роман с мальчиком-дипломатом сам по себе подходил к концу. Это ее не беспокоило. Итак, не дом, не любовь, не здоровье… Значит, настроение ухудшилось из-за учебы.

К такому выводу пришло следствие.

Со смешанными чувствами Марина читала о себе: это были показания людей, ее почти не знавших. Они просто видели ее на занятиях, наверное, немного завидовали, возможно, передавали из уст в уста легенды о ее богатстве и образе жизни. Какой это должен быть искаженный образ!

Или не искаженный?

Какой наш образ вернее: тот, который мы носим в себе, или тот, который существует в головах окружающих нас людей?

Ее буквально потрясла эта мысль: «Даже если бы не было амнезии, и даже если бы мне не надо было заново знакомиться с собой, то все равно: какой наш образ, внутренний или внешний, является истинным? И без всякой амнезии мы плохо представляем себя внешнего. А вдруг в глазах Бога этот образ точнее?»

Она тряхнула головой. Если отвлекаться, до цели не дойдешь.

«Мне показалось, она высокомерная потому, что стеснительная. Нам говорили, что ее с детства от всего ограждали, поэтому она совсем не знает жизни. Говорили еще, что ее бросила мать. Однажды она вдруг заплакала на занятиях. Это было где-то двадцатого сентября».

«Я читала в газетах, что ее мать подала в суд на ее отца. Лично я считаю, что этот отец облапошил мать – все богачи жадные. Я читала статьи, в которых мать защищали. Он купил эти акции, когда был зарегистрирован. Значит, она имела на них право. Но разве в суде Королева победишь? Я даже спросила у Марины, на чьей она была стороне, но она так на меня посмотрела! Я подумала: да иди ты!»

«Да, я тоже помню, что она заплакала. Но это было не на занятиях. В аудиторию она пришла уже заплаканной. До этого она стояла в курилке, возле окна…