Текст книги "Семь смертей Эвелины Хардкасл"

Автор книги: Стюарт Тёртон

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Отступает на шаг, прищелкивает пальцами и, обернувшись, протягивает мне две белые таблетки.

– Они вам попозже пригодятся, – объясняет она. – Когда доктор Дикки приходил к дворецкому, я их стащила из докторского саквояжа.

– Что это?

– Таблетки от головной боли. В обмен на мою шахматную фигуру.

– Вот на эту рухлядь? – Я отдаю ей грубо сработанного слона. – Зачем она вам?

Она улыбается, глядя, как я заворачиваю таблетки в голубой носовой платок.

– Потому что вы мне ее подарили. – Она зажимает фигурку в кулаке. – Это ваше самое первое обещание. Из-за этой фигурки я перестала бояться и этого странного места, и вас тоже.

– Меня? А чего вам меня бояться? – Мне больно думать, что я мог ее чем-то обидеть.

– Ох, Айден, если у нас все получится, то все в Блэкхите будут вас бояться.

С этими словами она уносится с опушки на лужайку у пруда. Может быть, юный возраст Анны, ее характер или просто окружающее нас колдовское уныние странным образом лишают ее всяческих сомнений. Она совершенно уверена, что ее план сработает. Может быть, чересчур уверена.

Я стою на опушке, смотрю, как она берет с клумбы белый камень, делает шесть шагов и роняет его в траву, потом примеривается к дверям бальной залы, проверяет направление, удовлетворенно кивает, вытирает грязь с ладоней, сует руки в карманы и уходит.

Мне отчего-то становится не по себе.

Я оказался здесь по доброй воле, а вот Анна – нет. Чумной Лекарь привел ее в Блэкхит с какой-то неведомой целью.

Я не знаю, кто такая Анна, и следую за ней вслепую.

25

Дверь в апартаменты заперта, внутри тихо. Я хотел поговорить с Хеленой Хардкасл до того, как она уйдет по делам, но, судя по всему, владелица особняка не любит прохлаждаться. Снова дергаю ручку двери, прижимаю ухо к створке. По коридору идет кто-то из гостей, с любопытством косится на меня. Увы, все мои старания напрасны. Хелены Хардкасл в апартаментах нет.

Уходя, я внезапно осознаю, что дверь в апартаменты еще не взломана. Рейвенкорт обнаружит взлом к обеду, так что это произойдет в следующие несколько часов.

Мне любопытно, кто взломщик и что он там искал. Поначалу я подозревал Эвелину, потому что у нее был один из револьверов Хелены. Однако же именно из него Эвелина стреляла в меня сегодня утром, а значит, она украла его раньше и взламывать дверь ей не нужно.

«А может, она искала там что-то еще».

Кроме револьвера, из апартаментов исчезла страница дневниковых записей. Миллисент считала, что ее выдрала сама Хелена, чтобы скрыть какую-то встречу, но дневник перемазан отпечатками пальцев Каннингема. Он наотрез отказался объяснить, что делал в апартаментах, и категорически заявил, что не взламывал дверь. Но если я подстерегу его за этим занятием, то ему придется во всем сознаться.

Приняв решение, я прячусь в дальнем конце сумрачного коридора и начинаю ждать.

Пять минут спустя Дарби становится скучно.

Нервно расхаживаю туда-сюда, никак не могу его успокоить.

В конце концов иду в гостиную, откуда доносятся ароматы завтрака, собираюсь принести в коридор кресло и тарелку с едой. Может быть, это хотя бы на полчаса утихомирит Дарби, после чего мне придется искать новых развлечений.

В гостиной идет ленивая беседа. От полусонных гостей еще веет вчерашним празднеством: перегаром и въевшимися в кожу запахами застарелого пота и сигарного дыма. Они тихо переговариваются, а двигаются медленно и осторожно, как растрескавшиеся фарфоровые статуэтки.

Беру с буфета тарелку, накладываю на нее яичницу и почки, хватаю с блюда колбаску и отправляю в рот, утираю жир с губ рукавом. Я увлечен своим занятием и лишь немного погодя замечаю, что все в гостиной притихли.

В дверях стоит коренастый тип, цепким взглядом скользит по лицам гостей; те, на ком он не останавливается, облегченно вздыхают. С виду он настоящий громила, с рыжей бородой и вислыми щеками, а приплюснутый, не единожды сломанный нос напоминает яйцо, выпущенное на сковороду. Грузное тело с трудом втиснуто в потрепанный костюм, на широченных подносах плеч блестят капли дождя.

Взгляд громилы придавливает меня, как валун, скатившийся с горы.

– Вас ждет мистер Стэнуин, – заявляет тип грубым, резким голосом.

– Зачем?

– Он вам сам скажет.

– Передайте мистеру Стэнуину, что я сейчас занят.

– Сами не пойдете, я вас отнесу, – угрожающе ворчит он.

Дарби уже вне себя от возмущения, но скандалить нет смысла. В одиночку мне не справиться с этим типом, так что придется встретиться со Стэнуином, а потом вернуться к прерванному занятию. Вдобавок мне любопытно, что ему от меня нужно.

Оставляю тарелку с едой на буфете, следом за громилой выхожу из гостиной. Он пропускает меня вперед, подталкивает к лестнице, на лестничной площадке велит повернуть направо, в отгороженное восточное крыло особняка. Отвожу портьеру, влажный воздух ударяет в лицо; передо мной тянется длинный коридор. За дверями, косо висящими на полуоторванных петлях, виднеются пыльные комнаты, в которых стоят продавленные кровати с ветхими балдахинами. От пыли першит в горле.

– Подождите тут, как все приличные люди, а я доложу о вас мистеру Стэнуину, – говорит мой проводник, дернув подбородком в сторону комнаты слева.

Вхожу в детскую. Веселенькие желтые обои отклеились от стен, по полу разбросаны деревянные игрушки, обшарпанная лошадка-качалка одиноко пасется у двери. На детской шахматной доске расставлены фигуры, черных много, белых мало.

Внезапно из соседней комнаты доносится крик Эвелины. Мы с Дарби единодушно срываемся с места. Выбегаю в коридор, но путь преграждает рыжий громила.

– Мистер Стэнуин занят, – говорит он, раскачиваясь из стороны в сторону, чтобы не замерзнуть.

– Где Эвелина Хардкасл? Я слышал ее голос, – запыхавшись, требую я.

– Мало ли что вы слышали. И вообще, это не ваше дело.

Заглядываю ему за спину, в приоткрытую дверь соседних апартаментов. Похоже, там приемная, но она пуста. На мебель накинуты чехлы – пожелтевшие, с черной каймой плесени по краям. Окна заклеены старыми газетами, некрашеные дощатые стены прогнили. В дальнем конце комнаты виднеется еще одна дверь, но она закрыта. Наверное, Эвелина там.

Перевожу взгляд на громилу. Он улыбается, демонстрирует мне ряд кривых желтых зубов.

– Ну, чего еще? – спрашивает он.

– Я должен проверить, все ли с ней в порядке.

Попытки протиснуться мимо него бесполезны. Он в три раза здоровее меня и в полтора моих роста. Вдобавок он знает, как применять силу: упирает раскрытую ладонь мне в живот и невозмутимо отталкивает.

– И не думайте, – заявляет он. – Мне за то деньги и платят, чтобы всякие приличные господа, вот как вы, не лезли, куда не велено.

Его слова, как угли, подброшенные в огонь, раскаляют меня добела. Кровь вскипает в жилах. Я, как дурак, пытаюсь его обойти, но меня хватают за ворот и, как котенка, отбрасывают в коридор.

Я с рычанием вскакиваю на ноги.

Он не двигается с места. Даже дыхание не сбилось. Ему все безразлично.

– Да уж, родители вам ни в чем не отказывали, жаль только, что ума недодали, – невозмутимо говорит он. Это заявление действует на меня как ушат холодной воды. – Мистер Стэнуин ее пальцем не тронет, не волнуйтесь. Вот она сейчас выйдет, сами у нее спросите, если вам так хочется.

С минуту мы смотрим друг на друга, а потом я ухожу в детскую. Он прав, мимо него мне не пройти, но дожидаться Эвелины я тоже не могу. После нашей утренней встречи Эвелина не станет разговаривать с Джонатаном Дарби, а то, что происходит за закрытой дверью, может быть причиной ее самоубийства.

Я прижимаю ухо к стене. Судя по всему, Эвелина беседует со Стэнуином в соседней комнате, нас разделяет только прогнившая доска. Слышу приглушенные голоса, но слов не разобрать. Перочинным ножом отдираю обои, выковыриваю деревянные планки. Трухлявое отсыревшее дерево легко поддается ножу, рассыпается под пальцами.

– …и нечего со мной играть в эти игры, так ей и передайте, иначе вам обеим несдобровать, – доносится сквозь стену голос Стэнуина.

– Сами ей передайте, я вам не девочка на побегушках, – холодно заявляет Эвелина.

– Кем велю, тем и будете, – произносит он. – Я вам за это плачу.

– Мне не нравится ваш тон, мистер Стэнуин, – говорит Эвелина.

– А мне не нравится, когда меня выставляют дураком, мисс Хардкасл. – Он с нажимом произносит ее имя. – Не забывайте, я почти пятнадцать лет здесь служил, и мне тут известен каждый закуток. И все обитатели имения. Не путайте меня с пустоголовыми болванами, которые ошиваются вокруг вас.

Его ненависть почти осязаема, ее можно сцедить из воздуха и закупорить в бутылку.

– А что с письмом? – негромко спрашивает Эвелина, сдерживая гнев.

– Я его придержу, чтобы вы не забывали о нашей договоренности.

– Вы гнусный подлец!

Стэнуин с утробным смехом смахивает оскорбление:

– Зато честный. Кто еще в этом доме может такое про себя сказать, а? Все, вы свободны. И не забудьте передать мои слова.

Слышу, как открывается дверь. Чуть погодя Эвелина торопливо проходит мимо детской. Хочу броситься за ней, но понимаю, что ничего этим не добьюсь. К тому же Эвелина упомянула о каком-то письме, которое теперь у Стэнуина. Она хочет отобрать у него письмо, а значит, мне надо повидаться со Стэнуином. Кто знает, вдруг он и Дарби – закадычные приятели?

– Джонатан Дарби ждет в детской, – докладывает громила Стэнуину.

– Вот и славно. – Стэнуин задвигает скрипучий ящик стола. – Я сейчас переоденусь, подготовлюсь к охоте, а потом поговорю с этим гнусом.

«Нет, непохоже, что они приятели».

26

Сижу, закинув ноги на стол, рядом с шахматной доской. Беру подбородок в кулак, разглядываю партию, по расположению фигур пытаюсь вычислить стратегию игроков. Ничего не получается. Дарби не способен сосредоточиться, он то и дело отвлекается, смотрит в окно, ловит пылинки, прислушивается к шуму в коридоре. Ни минуты не сидит спокойно.

Даниель предупреждал, что каждая ипостась ведет себя и думает по-своему, но только сейчас я понимаю, что именно он имел в виду. Белл труслив, Рейвенкорт коварен, но оба вполне способны размышлять и оценивать ситуацию. Дарби совсем другой. Мысли вьются у него в голове, жужжат как мухи, отвлекают, но не задерживаются.

Слышу какой-то звук, смотрю на дверь. В дверном проеме стоит Тед Стэнуин, подносит спичку к трубке в зубах. Он крупнее, чем мне помнится, огромный, расползающийся вширь, как кусок мягкого масла.

– Вот уж не думал, что вы играете в шахматы, Джонатан, – говорит он, раскачивая лошадку-качалку, которая стучит об пол.

– Я учусь.

– Молодец, учиться никогда не поздно.

Он пристально смотрит на меня, переводит взгляд за окно. Он не говорит и не делает ничего угрожающего, но Дарби его боится. Мой пульс выбивает морзянку.

Гляжу в дверной проем, готовлюсь сбежать, но в коридоре, привалившись к стене, высится громила со скрещенными на груди руками. Он едва заметно кивает мне, как тюремщик узнику.

– Ваша матушка задерживает платежи, – говорит Стэнуин, прижавшись лбом к оконному стеклу. – Как ее здоровье?

– Великолепно.

– Надеюсь, оно не ухудшится.

Я меняю позу, смотрю ему в лицо:

– Вы мне угрожаете, мистер Стэнуин?

Он оборачивается, улыбается сначала типу в коридоре, потом мне.

– Нет, что вы, Джонатан. Я угрожаю вашей матушке. Ты же понимаешь, сопляк, что я не ради тебя сюда приехал.

Он выдувает клуб дыма из трубки, поднимает куклу с пола и небрежно швыряет ее на шахматную доску. Фигуры разлетаются по детской. Ярость сдергивает меня с места, как марионетку, швыряет на него, а он ловит мой кулак и поворачивает меня на лету. Громадные руки сдавливают мне горло, шею обдает гнилостное дыхание.

– Побеседуй с матушкой, Джонатан, – шипит он, сжимая мне глотку так, что перед глазами плывут черные пятна. – А не то я приду к ней с визитом.

Он дает мне время осмыслить сказанное, а потом выпускает меня.

Падаю на колени, хватаюсь за шею, жадно глотаю воздух.

– И не мешало бы укоротить твой дурацкий нрав. – Он тычет в мою сторону трубкой. – Не волнуйся, мой приятель тебе поможет, он в этом деле мастак.

Я злобно пялюсь на него снизу вверх, но он уже выходит в коридор и кивает своему спутнику. Громила переступает порог детской, равнодушно смотрит на меня, стаскивает пиджак.

– Вставай, сынок, – говорит он. – Чем раньше начнем, тем скорее закончим.

Теперь он кажется еще огромнее, чем в дверях. Грудь как щит, бицепсы вот-вот прорвут рукава. Он делает шаг вперед, и меня обуревает паника; пальцы лихорадочно ищут, чем бы его ударить, нащупывают тяжелую шахматную доску.

Не раздумывая, я швыряю ее в него.

Время останавливается. Шахматная доска повисает в воздухе, поворачивается в своем невероятном полете, за нее цепляется все мое будущее. Очевидно, на этот раз удача мне благоволит: доска с тошнотворным хрустом врезается ему в лицо. Он сдавленно вскрикивает, отшатывается к стене.

Кровь заливает ему пальцы, а я вскакиваю и бросаюсь в коридор. Стэнуин злобно вопит мне вслед. Оглядываюсь на бегу: Стэнуин, багровый от гнева, выходит из своей приемной. Мчусь вниз по лестнице, устремляюсь к гостиной, где собрались на завтрак сонные обитатели особняка. Доктор Дикки перешучивается с Майклом Хардкаслом и Клиффордом Харрингтоном, флотским офицером, с которым я познакомился за ужином, а Каннингем накладывает гору еды на серебряный поднос, чтобы отнести завтрак в апартаменты Рейвенкорта.

Внезапно голоса смолкают, – похоже, в гостиную входит Стэнуин. Я выскальзываю в кабинет, прячусь за дверь. От потрясения весь дрожу, сердце колотится, едва не раскалывая ребра. Хочется рыдать и хохотать во весь голос, дико заорать, наброситься на Стэнуина, чем-нибудь его поколотить. Неимоверным усилием воли заставляю себя стоять неподвижно, иначе я потеряю и это обличье, и еще один драгоценный день.

Смотрю в щелку между створкой двери и дверной рамой: Стэнуин хватает гостей за плечи, поворачивает их к себе, ищет меня. Люди перед ним расступаются, неразборчиво бормочут извинения. Все настолько в его власти, что ни один из них не противится грубому обращению. Похоже, он может прилюдно избить меня до смерти, никто и слова не скажет. Нет, от них помощи не дождаться.

Пальцы касаются чего-то холодного. Опускаю глаза: рука сжимает тяжелую сигаретницу.

Дарби вооружается.

Я шиплю от досады, потом снова смотрю в щелку и едва не вскрикиваю.

Стэнуин направляется прямо в кабинет.

Спрятаться негде, а в библиотеку не сбежать, потому что туда ведет та самая дверь, в которую он вот-вот войдет. Я в западне.

Беру с полки сигаретницу, вдыхаю полной грудью, готовлюсь наброситься на него.

В кабинет никто не заходит.

Снова смотрю в щелку. В гостиной Стэнуина уже нет.

Замираю в нерешительности, но Дарби не знает подобного чувства. Ему не хватает терпения, и вскоре, сам того не желая, я выглядываю за дверь.

И тут же вижу Стэнуина.

Он стоит ко мне спиной, разговаривает с доктором Дикки. Мне не слышно, о чем они беседуют, но добрый доктор выходит из комнаты – скорее всего, отправляется на помощь раненому телохранителю Стэнуина.

«У него есть снотворное».

Меня осеняет вполне сложившаяся мысль.

Только сначала надо незаметно выбраться из кабинета.

Из гостиной кто-то окликает Стэнуина. Как только он скрывается из виду, я выпускаю из рук сигаретницу и несусь к галерее кружным путем, огибая вестибюль.

Перехватываю доктора Дикки в дверях его спальни. Он держит в руках саквояж, улыбается мне, дурацкие усы подскакивают до самых глаз.

– А, юный Джонатан! – восклицает он. – Как самочувствие? Вы что-то запыхались.

– Все отлично. – Я прибавляю шагу, чтобы не отставать. – Точнее, не совсем. Хочу попросить вас об одолжении.

Он подозрительно щурится:

– И что вы на этот раз натворили?

– Мне нужно, чтобы вы дали снотворное вашему пациенту.

– Снотворное? Это еще зачем?

– Затем, что он угрожает моей матушке.

– Миллисент? – Доктор останавливается, с неожиданной силой хватает меня за руку. – Джонатан, в чем дело?

– Она задолжала Стэнуину.

Он огорченно разжимает пальцы и, лишенный своей всегдашней бодрости, превращается в усталого старика; морщины на лице проступают четче, следы давних горестей явственнее. На миг мне делается стыдно за свое поведение, но я тут же вспоминаю, с каким видом он вколол снотворное дворецкому, и никаких угрызений совести больше не испытываю.

– Ох, и Миллисент у него под пятой! – вздыхает доктор. – Что ж, неудивительно, у мерзавца на всех и каждого найдется управа. А я так надеялся…

Он замедляет шаг. Мы выходим на площадку лестницы, ведущей вниз, к вестибюлю, откуда веет холодом. Парадная дверь распахнута, какие-то старики выходят на прогулку, уносят с собой смех.

Стэнуина нигде не видно.

– Значит, негодяй угрожал вашей матушке, поэтому вы на него набросились? – Поразмыслив, Дикки улыбается и хлопает меня по плечу. – Молодец, весь в отца. А зачем вам понадобилось усыплять громилу?

– Мне надо поговорить с матушкой прежде, чем Стэнуин к ней заявится.

Вдобавок ко всем своим изъянам Дарби – великолепный обманщик; ложь легко слетает с языка. Доктор Дикки молчит, обдумывает услышанное, обминает и раскатывает его, как тесто. Мы входим в нежилое восточное крыло.

– У меня есть подходящий препарат, негодяй проспит весь день! – Добрый доктор прищелкивает пальцами. – Подождите здесь, я дам вам знать, когда все будет готово.

Он расправляет плечи, выкатывает грудь колесом и шагает в спальню Стэнуина, как старый солдат на поле боя.

В коридоре меня легко заметить, поэтому, как только Дикки скрывается из виду, я вхожу в ближайшую дверь. Из надтреснутого зеркала на меня смотрит мое отражение. Вчера я считал, что хуже облика Рейвенкорта ничего быть не может, но, оказывается, Дарби то еще мучение: неугомонный злобный коротышка, который постоянно создает себе проблемы. Мне очень хочется от него избавиться.

Спустя десять минут в коридоре скрипят половицы.

– Джонатан! – шепотом окликает доктор Дикки. – Джонатан, где вы?

– Здесь. – Я выглядываю из-за двери.

Он уже прошел чуть дальше комнаты и при звуке моего голоса вздрагивает, хватается за грудь:

– Аккуратнее, молодой человек, сердце у меня уже не то. Что ж, цербер уснул и проспит весь день. Я доложу о его состоянии мистеру Стэнуину, а вы тем временем спрячьтесь куда-нибудь, чтобы он вас не нашел. Например, в Аргентине. Удачи вам.

Он вытягивается в струнку, отдает мне честь. Я делаю то же самое. Он снова хлопает меня по плечу и шагает по коридору, фальшиво насвистывая.

По-моему, он чрезвычайно доволен собой, но я прятаться не собираюсь. Пока Стэнуин занят разговорами, надо отыскать среди его бумаг письмо Эвелины.

Пересекаю приемную, куда еще недавно меня не впустил телохранитель Стэнуина, распахиваю дверь в спальню шантажиста. Здесь царит запустение, половицы прикрыты ветхим ковром, железная кровать придвинута к стене. В камине слабо тлеют угли, припорошенные золой, на прикроватной тумбочке лежат две потрепанные книги. Спящий телохранитель раскинулся на кровати, как марионетка с оборванными веревочками. На лице у него повязка, он громко храпит, пальцы во сне дергаются. По-моему, ему снится моя шея.

Напряженно прислушиваясь, не возвращается ли Стэнуин, я быстро открываю платяной шкаф, роюсь в карманах пиджаков и брюк, но нахожу только шарики нафталина и хлопья пыли. В сундуке тоже нет никаких сугубо личных вещей, – судя по всему, его владелец несентиментален.

С досадой смотрю на часы.

Я провел здесь слишком много времени, но Дарби так просто не остановишь. Ему известно искусство обмана. Ему знакомы и люди, подобные Стэнуину, и секреты, которые они хранят. Шантажисту доступны самые роскошные апартаменты в особняке, но он предпочитает жить среди развалин. Он опаслив и очень умен. В окружении врагов он не станет держать при себе компрометирующие материалы.

Письмо где-то здесь. Оно надежно спрятано.

Смотрю на тлеющие угли в камине. Странно, ведь в спальне очень холодно. Опускаюсь на колени, засовываю руку в дымоход, нащупываю небольшой выступ, на котором что-то лежит. Блокнот. Вытаскиваю его из дымохода. Это черная записная книжка в потертом переплете. Стэнуин сознательно избегает жаркого огня, чтобы не спалить свое сокровище.

Перелистываю обтрепанные страницы, покрытые столбиками дат – самые ранние девятнадцатилетней давности – и какими-то непонятными закорючками вместо слов.

Похоже, это шифр.

Между двумя последними страницами заложено письмо Эвелины.

Дорогая Эвелина!

Мистер Стэнуин рассказал мне о Ваших затруднениях, и я вполне понимаю Вашу озабоченность. Поведение Вашей матери внушает опасения, так что Вы правы, принимая меры предосторожности против ее дальнейших действий. Я готова предложить Вам свою помощь, но одних заверений мистера Стэнуина недостаточно. Хотелось бы получить свидетельство Вашего непосредственного участия. На фотографиях светской хроники у Вас на руке фамильный перстень с выгравированной на нем крепостью. Пришлите мне этот перстень, дабы подтвердить серьезность Ваших намерений.

С уважением,

Фелисити Мэддокс.

Судя по всему, Эвелина решила действовать с умом и не покоряться судьбе. Она заручилась помощью некой особы по имени Фелисити Мэддокс. Описание перстня с крепостью напоминает мне об изображении на записке. Значит, предостережение «Держитесь подальше от Миллисент Дарби» сделано Фелисити.

Телохранитель продолжает храпеть.

Никаких других сведений в письме не содержится. Я возвращаю его в блокнот и засовываю в карман.

– Хитрость – божья милость, – шепчу я, выходя из комнаты.

– Золотые слова, – звучит у меня за спиной.

Внезапная боль раскалывает голову, и я без чувств валюсь на пол.

27

День второй (продолжение)

Отхаркиваю кровь, алые капли окропляют подушку. Я снова в обличье дворецкого. Резко поднимаю голову, и боль пронзает все тело. В кресле Анны сидит Чумной Лекарь, закинув ногу на ногу; он тихонько постукивает пальцами по цилиндру у себя на коленях, останавливается, заметив, что я прихожу в себя.

– С возвращением, мистер Слоун, – произносит он; маска приглушает его слова.

Недоуменно кошусь на него и, с усилием подавив кашель, пытаюсь восстановить события этого дня. Когда я первый раз принял обличье дворецкого, было раннее утро. Я открыл дверь Беллу, а после этого столкнулся с Голдом, который меня избил. Второй раз я очутился в облике дворецкого минут через пятнадцать после побоев, когда меня везли в сторожку. В повозке со мной была Анна. Потом я очнулся примерно в полдень, и тогда мы с ней познакомились по-настоящему. Сейчас, судя по свету за окном, день еще не клонится к вечеру. Теперь все понятно. Анна предупреждала, что в каждом воплощении мне предстоит провести ровно сутки, но я не ожидал, что это произойдет частями.

Все это похоже на злую шутку.

Для разгадки преступления мне, как обещано, предоставили восемь обличий, вот только Белл труслив, дворецкий избит до полусмерти, Дональд Дэвис сбежал, Рейвенкорт – малоподвижный толстяк, а Дарби бестолков.

Все равно что заставить меня рыть яму лопатой из воробьев.

Чумной Лекарь склоняется ко мне. От маскарадного костюма пахнет чем-то затхлым, как на непроветриваемом чердаке.

– Наша прошлая беседа была очень краткой, – говорит он. – Мне захотелось услышать от вас подробный отчет о проделанной работе. Удалось ли вам обнаружить…

– Почему я в этом облике? – спрашиваю я, гримасничая от боли, которая молнией пронзает мне бок. – Зачем все эти воплощения? Рейвенкорт не способен пройти двух шагов, дворецкий обездвижен, а Дарби – просто чудовище. К чему такие сложности, если вы действительно хотите выпустить меня из Блэкхита? Неужели нет других вариантов – получше?

– Дело не в способностях, а в том, что все ваши воплощения так или иначе связаны с убийством Эвелины, – отвечает он. – И таким образом помогут вам его раскрыть.

– Они – подозреваемые?

– Скорее, свидетели.

Я зеваю, силы быстро улетучиваются. Наверное, доктор Дикки вколол мне очередную дозу снотворного. Такое ощущение, что меня выдавливают из этого тела.

– А кто установил порядок смены обличий? Почему я сначала очнулся в облике Белла, а сегодня – в облике Дарби? Можно ли предсказать, кем я проснусь в следующий раз?

Чумной Лекарь откидывается на спинку кресла, складывает пальцы домиком, наклоняет голову. Долго молчит, раздумывает, оценивает. Непонятно, доволен ли он своими рассуждениями или нет.

– Почему вы об этом спрашиваете?

– Из чистого любопытства, – язвлю я. Он словно бы не замечает дерзости, и я продолжаю: – Надеюсь извлечь из ответов что-нибудь полезное.

Он удовлетворенно хмыкает:

– Рад, что вы уяснили серьезность ситуации. Что ж, по правилам смена обличья происходит в порядке пробуждения гостей в этот день. Однако вам повезло, я смог кое-что подправить.

– Как это?

– Мы с вами уже много раз совершаем этот виток: я поручаю вам расследовать убийство Эвелины Хардкасл и всякий раз вы не добиваетесь успеха. Сначала я думал, что это исключительно ваша вина, но потом сообразил, что последовательность смены обличий имеет немаловажное значение. К примеру, Дональд Дэвис просыпается под утро, в девятнадцать минут четвертого, а значит, должен стать вашим первым воплощением. Но от него мало толку, в его жизни все хорошо, он гостит в Блэкхите с друзьями и родственниками. В его обличье вы не пытаетесь сбежать из особняка, а, наоборот, стремитесь здесь задержаться. Поэтому я решил, что первым вашим обличьем должен стать Себастьян Белл, у которого здесь нет ни знакомых, ни родных. – Он задирает штанину, почесывает лодыжку. – А вот лорд Рейвенкорт просыпается не раньше половины одиннадцатого, то есть его облик вы бы приняли гораздо позже, когда развитие событий требует не их осмысления, а решительных действий. – В его голосе сквозит гордость часовщика, рассматривающего созданный им замысловатый механизм. – С каждым новым повторением витка я менял последовательность ваших обличий, пока не добился такого порядка, который, по моему мнению, предоставляет вам самую лучшую возможность разгадать тайну смерти Эвелины Хардкасл, – заявляет он, торжественно взмахивая рукой.

– А почему же я тогда возвращаюсь не в обличье Дональда Дэвиса, а в обличье дворецкого?

– Потому что в облике Дональда Дэвиса вы почти восемь часов шли пешком по бесконечной дороге в деревню, – с укоризной объясняет Чумной Лекарь. – Он сейчас спит крепким сном и проснется только вечером, в тридцать восемь минут десятого. До тех пор вы так и будете метаться между ипостасями дворецкого и других.

В коридоре скрипят половицы. Хочу окликнуть Анну, но Чумной Лекарь замечает мой порыв и предостерегающе цокает языком.

– Вы меня недооцениваете, – вздыхает он. – Анна ушла на встречу с лордом Рейвенкортом. Поверьте, все, что происходит в особняке, я знаю наизусть, как режиссер – текст пьесы. Мне точно известно, что нам с вами сейчас никто не помешает, иначе меня бы здесь не было.

У меня создается впечатление, что он меня терпеливо отчитывает, как набедокурившего школяра.

Я длинно, со стоном, зеваю. Сознание мутится.

– Через несколько минут вы уснете, – говорит Чумной Лекарь, сжимая руки в кожаных перчатках; кожа чуть слышно скрипит. – Задавайте скорее свои вопросы.

– Почему Анна в Блэкхите? – торопливо спрашиваю я. – Вы упомянули, что я, в отличие от соперников, приехал сюда по своей воле. Значит, Анну привезли сюда силой. Чем она заслужила такое обращение?

– На этот вопрос я не отвечу. А вот добровольное прибытие в Блэкхит предоставляет вам некоторые преимущества. Впрочем, есть у него и недостатки. Например, вашим соперникам инстинктивно известно то, чего вы не понимаете. Я здесь лишь для того, чтобы заполнить эти досадные пробелы. Но скажите же мне, как продвигается расследование убийства Эвелины Хардкасл?

– Она обычная девушка, – устало говорю я; глаза слипаются, меня обнимают теплые ладони снотворного. – Зачем все это подстроено? Что в ее смерти такого особенного?

– Я мог бы и вас об этом спросить, – отвечает он. – Вы отчаянно стараетесь спасти мисс Хардкасл, хотя все говорит о том, что это невозможно. Почему вы так поступаете?

– Мне претит быть безучастным свидетелем ее смерти. Я должен хотя бы попытаться предотвратить ее гибель.

– Очень благородно с вашей стороны, – склонив голову, замечает он. – Позвольте и мне ответить тем же. Убийство мисс Хардкасл остается нераскрытым, а я считаю, что такого быть не должно. Вас это удовлетворяет?

– Убийства совершаются каждый день, – говорю я. – Зачем подстраивать все это ради того, чтобы раскрыть одно-единственное?

– Великолепный довод! – Он восхищенно хлопает в ладоши. – А вам не приходило в голову, что могут быть еще сотни таких, как вы, которые жаждут справедливости для невинно убиенных душ?

– Правда?

– Сомневаюсь, но было бы неплохо.

У меня нет сил слушать, веки тяжелеют, все вокруг расплывается.

– Боюсь, у нас не осталось времени, – говорит Чумной Лекарь. – Я должен…

– Погодите… я хочу… почему… – Тягучие слова застывают у меня на губах. – Вы спрашивали… мои воспоминания…

Громко шелестят складки маскарадного костюма. Чумной Лекарь встает, берет с буфета стакан, выплескивает воду мне в лицо. Вода ледяная, я содрогаюсь, как хлыст, всем телом и прихожу в себя.

– Прошу прощения. – Он удивленно глядит на пустой стакан. – Обычно в этот момент вы засыпаете, но… Вы меня заинтриговали. – Он медленно ставит стакан на столешницу. – Что вы хотели спросить? Сосредоточьтесь, это очень важно.

Вода заливает глаза, скатывается с губ, хлопчатобумажная рубаха промокает насквозь.

– При нашей первой встрече вы спросили, что я помнил, очнувшись в обличье Белла, – говорю я. – Почему?

– После каждой безуспешной попытки ваши воспоминания удаляют, и начинается новый виток, но всякий раз в вашей памяти сохраняется одна-единственная зацепка, своего рода подсказка, – объясняет он, утирая мне лоб платком. – В этот раз вы запомнили имя Анны.

– И вы сказали, что вам жаль.

– Да.

– Почему?

– На развитие событий в каждом витке влияет не только последовательность ваших обличий, но и то, что вы удерживаете в памяти. Если бы вы запомнили лакея, то первым делом начали бы его выслеживать. Это пошло бы на пользу делу. А вместо этого вы связались с Анной, хотя она в числе ваших соперников.

– Она мне друг.

– В Блэкхите ни у кого нет друзей, мистер Слоун. Если вы еще этого не поняли, то, боюсь, все безнадежно.

– А можно… – Снотворное продолжает действовать. – Можно освободиться двоим?

– Нет. – Он аккуратно складывает влажный платок, засовывает его в карман. – Выберется отсюда только тот, кто даст правильный ответ. Таковы правила. В одиннадцать часов вечера один из вас должен прийти на берег озера и назвать мне имя убийцы. Тому, кто это сделает, позволят покинуть Блэкхит. Так что выбор за вами.