Текст книги "Блаженная Мэри (ЛП)"

Автор книги: Стивен Волк

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

БЛАЖЕННАЯ МЭРИ
СТИВЕН ВОЛК

«Желаю я, чтобы этому безумию и всем подобным безумиям не было места нигде, кроме как в музее историка и антиквара».

—Преподобный Уильям Робертс, «Религия Темных веков» (1852)

Мам ушла. Мам повсюду. В плохо пригнанных кухонных дверях, которые вот-вот отвалятся, хотя хватило бы и отвертки. В плите, покрытой застывшими брызгами овощей и картошки, вываренной в ничто. Но им так нравилось, тому поколению. Послевоенному. Бригаде «сделай-сам-и-почини». Вот же дерьмо, думает он. Старые вещи стариков. Хлам, за который они цепляются.

– Я чувствую себя здесь не в своей тарелке, – говорит она, оглядывая развалины жизни, словно стоя на месте бомбежки.

– Привыкнешь, – говорит он. – А как, по-твоему, чувствую себя я? Я же англичанин.

Ее мать никогда не была скопидомкой, поэтому здесь обнаружилась и вполне приличная мебель, послевоенная и реплики, главное – все совершенно бесплатно, по наследству, как и этот дом, новых покупать не нужно. Ведь не обязательно жить только напоказ, главное – чтобы можно было жить. Сбежать от Лондона, как они и обсуждали. Легкая неотесанность добавляет шарма, уверяет он себя, почти убедительно.

– Первый день в начальной школе, – говорит она, поднимая фотографию в рамке. – Глянь на эти коленки.

Как только они приехали, он распахнул окна, чтобы проветрить помещение, но теперь хочет включить отопление и чувствует непреодолимое самодовольство, когда запальник зажигается с первого раза. Он не привык к таким мужским достижениям и говорит об этом. Она говорит: «Я знаю».

Он берет экземпляр Radio Times , купленный, когда они заправлялись под Ньюпортом. Беглый взгляд на страницу от 24 декабря сообщает ему, что вечером они могут насладиться Рождественской мессой из Илийского собора в исполнении хора Королевского колледжа, а в 7:30 – программой Это Клифф Ричард  с участием звезд Оливии Ньютон-Джон, Лаби Сиффре и The Flirtations.

– Пошли в паб, – говорит он.

Выйдя из дома, он чувствует запах земли в воздухе. Сырости. Остроты. Он почти любит его, но сигарету он любит больше. Единственный паб в городке называется «Хендре», и до него всю дорогу под горку. Раньше дорога занимала пять минут, когда она была в младших классах. Он говорит, что удивлен, что у нее не икры, как у столба в регби.

– Это тебя возбуждает, да?

– Может быть.

Он удивляется, когда она замедляет шаг, когда паб возникает в поле зрения.

– А вдруг я увижу кого-нибудь знакомого?

– Не увидишь. Ты семь лет отсутствовала.

– Некоторые завсегдатаи ходят сюда семьдесят лет.

– Тогда тебя ждет восторженный прием. Странник, вернувшийся с моря.

– Нет, не ждет.

– Да ладно, что худшее может случиться? Пинта дерьмового шэнди?

– Я не пью, помнишь?

Как будто он мог забыть – с этой торчащей перед ней выпуклостью в восемь с половиной месяцев. Дата родов нависла. Сразу на осмотр, как только вернутся. Весь смысл отпуска. Последний глоток свободы. Последние несколько дней жизни без сопляков. Он хочет наслаждаться каждой секундой. Хочет, чтобы она  наслаждалась каждой секундой, это куда важнее.

В углу не было арфистки. Вместо этого они получили музыкальный автомат, играющий 'Coz I Luv You'  группы Slade. В баре не было людно. Среди коричневых костюмов, вельветовых пиджаков и блейзеров он различает немногочисленных уэльских шахтеров, или бывших шахтеров, как он подозревает. Их избитые кости и подорванное здоровье заставляют его чувствовать вину за свою собственную жизнь, полную свежего воздуха и накладных на поверхности.

На стене за стойкой висит флаг с красным драконом. Он гадает, не сигнал ли это националистического рвения. ИРА в новостях. Беспорядки в Ольстере. Резиновые пули. Бритты, вон. Ранее в этом году троих отдыхающих солдат заманили в паб и застрелили. Он думает о том, как бы на него посмотрели, зайди он в белфастский бар. Но валлийцы апатичны. Больше интересуются пением и регби. Он запихивает свои предрассудки обратно в коробку, но, честно говоря, считает себя едва ли захватчиком. Едва ли чужим. Не выглядит как чужой и не говорит как чужой. Кого он обманывает?

Он по-дружески заказывает две порции и чипсы. Чувствуя себя заметным, как только открывает рот. – О, и двадцать «Бенсон энд Хеджес», пожалуйста. Спс.

– Диолх, – говорит хозяин. И добавляет подчеркнуто: – Спасибо.

Он зигзагами пробирается к столику, где сидит его жена, ловя взгляды, ее оглядывающие. Парочка длинноволосых, несколько усов в стиле Джейсона Кинга, но большинство выглядят так, будто никогда не видели клеш, не говоря уже о джинсовых комбинезонах. Не говоря уже о сильно беременной женщине в джинсовом комбинезоне в пабе.

Он, конечно, знает причину ее нервозности из-за возвращения. Она уехала под тучей, но ей нужно было пережить это, если они питали хоть какую-то надежду выстроить здесь будущее. Проводить время в этом месте, вдали от суеты большого города, когда только могли. С ребенком на буксире. Может, с двумя. Кто знает?

Пакетик с чипсами пуст, и его пивная кружка тоже, когда в ночном воздухе раздается гул веселья. Он гадает, почему пьяницы громят снаружи, когда внутри полно места. Он слышит звук, похожий на стук двух палок, затем музыку аккордеона, которая порождает гул ожидания. Носы прижимаются к окну. Хозяин запирает дверь паба на засов. Раздается одобрительный крик. Кулаки стучат по столу в ритм. Ожидание.

– Началось, – говорит она, ее глаза странно пустеют и фокусируются на мокрой подставке для пива, пока она допивает свой биттер-лемон. Голос снаружи – дрожащий тенор, типичный для Айстедводов:

Вел дима ни’н дуад

Гифейльонь динивад

И овын ам геннад

И овын ам геннад

И овын ам геннад и гани!

Он приподнимает брови.

– Представляешь, что происходит?

– Немного безумия, – говорит она.

– Немного тарабарщины, скорее.

Он вздрагивает и чуть не вскакивает с места, услышав шуршание у окна. Видит, как старомодная метла царапает стекло. Его неловкость встречает каскад смеха.

– Что это было?

– Традиция, – бормочет она.

Громкий стук обрушивается на дверь, и он вспоминает, что это канун Рождества, когда процветает всякое дурачество, как и на Новый год. Мистерии. Мамминг. Святой Георгий против Дьявола, а Святой Николай спасает положение. Что он припоминает из своего детства, давным-давно. Но эти выкрики снаружи, которым вторят ответы изнутри, звучат на валлийском, и он не понимает ни черта.

– Что они говорят?

– Не спрашивай меня. Перед тобой провалившая валлийский на обычном уровне.

Вскоре ответные речитативы заканчиваются, двери паба распахиваются, и врываются ряженые, с цветными лентами и розетками на одежде, все в макинтошах из габардина и кепках, предводитель с шарфом на поясе, размахивает хлыстом перед посетителями с угрожающей театральностью. За ним следует игрок на гармони, выводящий кочевую «Sosban Fach» . За ним – неистовый, если не безумный, дуэт: один с фальшивым клювообразным носом, который несет щипцы, жадно щелкающие, другой одет как женщина с косичками и шалью, с накладной грудью и метлой из прутьев, которая скребет пол, прежде чем ее суют людям в лицо, к восторженному хихиканью завсегдатаев. Лица всех пришельцев скрыты под гримом – белым, коричневым и черным.

Он смотрит на жену, но она не встречает его взгляд, потому что затем появляется нечто с лошадиной головой, ведомое человеком в цилиндре, который дергает повод, прикрепленный к ее уздечке. Из темноты она ржет и трясется, эта большая лошадиная голова на шесте, выкрашенная в белый, костяной белый. Сзади к ней прикреплена белая простыня, которая ниспадает, укрывая человека под ней, который управляет головой. Он это знает. Он знает, что это человек, а не лошадь. Не нечто, даже когда свет ловит крышки от пивных бутылок, служащие ей подвижными глазами, это – парень, окутанный белым полотном, мужик с развевающейся гривой из цветных лент и венком из остролиста и плюща. Он это знает. Снабженный пастью, которая может открываться и закрываться, как у марионетки.

Клац. Клац. Клац.

Фигура бегает вокруг, ржет человеческим голосом, щелкает челюстями, сеет хаос, а предводитель притворяется, что сдерживает ее, пока аккордеон плавает, дергается и завывает, создавая атмосферу опасного баловства.

– Что это, черт возьми, такое?

Его жена не смотрит.

– Диолх ын ваур, ребята! – кричит хозяин.

Потряхивая пластиковым ведерком под подбородками посетителей, артисты собирают деньги. Теперь он понял. Вынимает фунт. Человек с косичками и грудью приподнимает шляпу, дергает себя за сиськи, затем хватается за гениталии. Англичанин притворяется, что ему смешно. Следя за тем, чтобы жена видела, что это не так.

Лошадиная голова прихлебывает пиво из кружки какого-то мужчины, поднимает стакан зубами и проливает его себе на переднюю часть. Смех, резкий и хриплый, режет воздух. Она жадно глотает, затем пропускает невидимую жидкость, журчащую по горлу, и ныряет, чтобы ущипнуть другого мужчину за промежность.

Клац. Клац. Клац.

Когда лошадиный череп скользит к их столику, подкрадываясь к новой, ничего не подозревающей жертве, его жена заметно замирает. В пабе хлопают, поворачиваются посмотреть, как белая костяная голова тычется в плечо англичанина, затем переплывает, чтобы потереться о щеку его жены, кружит вокруг ее головы, клац-клацает, прежде чем опуститься к ее груди. Она отмахивается от нее. Несильно, но твердо. Она выглядит озадаченной, наклоняя голову то так, то этак.

– Пошли.

– С тобой все в порядке, – тихо говорит ее муж. – Просто немного веселья.

– Нет. Пошли. Сейчас.

В доме все еще холодно. Он включает электрообогреватель. На все четыре спирали. Они смотрят конец сериала «Онедин Лайн» , ни один не сосредоточен. Он хочет виски и «Рождественскую историю с привидениями» . Она – нет. В постели, чтобы отвлечь ее, он изображает Дилана Томаса в лучшем виде.

Капитан Керлиу закурлился в своей кроватке, завернутый, как рулет, и мечтает о джеме, маяках Белиши и Госсамер Бейнон, которая могла быть и горячей, и холодной, если ему везло.

Она отворачивается.

– Славна, как бекон, – говорит он. – И вдвое вкуснее.

– Твой валлийский акцент – дерьмо.

– Англичанин же.

Утром в Рождество он открывает шампанское. Одного не повредит. С Рождеством.

– С Рождеством, – говорит она.

– Теперь становится теплее. Я набрал дров. Подбросил поленьев. Руки немного болят, если честно.

– Честное слово. Ты.

Подарки лежат под искусственной елкой, которую они втиснули на заднее сиденье машины. «Вулвортс». Шоколад в серебряной обертке и все такое. Ее подарок – платье.

– Если не понравится, могу вернуть. Я сохранил чек.

– Мне нравится, – говорит она. – Открывай свой.

Он аккуратно разворачивает дорогую перьевую ручку Montblanc и дневник.

– Тебе будет что туда записывать.

– Знаю, что буду.

Они целуются под пластиковой омелой.

И все же он чувствует ее напряжение и знает, откуда оно – из прошлого. В девятнадцать она забеременела. Не захотела выходить замуж за своего парня. Даже не захотела сказать ему. Села на поезд до Лондона. Наскребла денег на аборт. Он не знает, как она это сделала, и никогда не спрашивал. Все, что она сказала, это то, что она позвонила своему бывшему и сообщила ему. Никаких намерений возвращаться домой в ближайшее время, да и вообще когда-либо. Там для нее ничего не было, кроме разочарования матери. Стыда, который она почувствует, глядя в лица людей, которые знали. Так она стала секретарем, затем помощником закупщика произведений искусства в рекламном агентстве. Он был представителем студии иллюстраций. Они встречались два-три раза в неделю по работе. Затем два-три раза в неделю вне работы. Через полгода она попросила его переехать к ней, так как это был Логический Следующий Шаг. Через полгода он спросил ее, не хочет ли она выйти за него замуж, и они поженились. Вскоре после этого – беременность.

На этот раз она все сделала в правильном порядке.

На этот раз все должно было сложиться.

– Это был он.

Он выглядит озадаченным.

– Мари Ллуид, – говорит она. – Конек-горбунок. Фигура в капюшоне.

– Тот самый, из паба.

Она имеет в виду своего бывшего.

– Ты не можешь этого знать.

– Могу. По тому, как оно двигалось. По тому, как оно задерживалось. Ты, наверное, заметил. Оно сразу подошло к тебе. Потом сразу ко мне.

– Как ты вообще могла это узнать?

– Я узнала. Я тебе говорю.

Ее голос повышается на октаву, и он не хочет, чтобы она расстраивалась, поэтому меняет тему.

– Под елкой есть еще один подарок. Можешь открыть. Я уже свой получил.

– О, пошел ты.

– С Рождеством, – кричит он ей вслед, когда она выходит в сад. Он делает два кофе, зная, что с бакс-физом оно плохо смешается. Сад – руины. Изгороди повалены, ограждения разбросаны. Растения и сорняки разрослись. Но он не хочет быть негативным.

– Легкая уборка, и все будет как новое.

– В чем смысл?

Она возвращается внутрь, словно не желая быть рядом с ним. Он следует за ней, желая быть рядом с ней.

– Мы собираемся поговорить об этом?

– Собираемся? Не знаю. У меня болит голова. Я иду в постель.

Бесполезно пытаться ее урезонить. Гормоны – это горючее. Вместо этого он готовит индейку. Начинку. Сосиски. Жареный картофель. Не знает, куда они все это денут. Хватит накормить пять тысяч человек.

Он хочет позвонить маме, но телефон не работает. Линия отключена из-за неоплаченных счетов ее матери. «Мне все равно никто не звонит», – жаловалась та. Вечная мученица. Заставляя дочь чувствовать себя виноватой за бегство в Лондон. За жизнь. Вот это было предательство.

Он предупредил своих маму и папу, что не сможет позвонить и поздравить их с Рождеством в день праздника, и на неделю раньше ездил в Мидлендс, чтобы обменяться подарками. Ему дали подарочный сертификат на книгу и запоздалую открытку на день рождения с гоночной машиной, будто ему восемь лет. Они переехали в Дадли. В бунгало, что, как ему сказали, теперь делают все молодые успешные люди.

– Если твой бывший любил наряжаться с местными фольклорными танцорами, я бы сказал, это еще больше повод забыть этого засранца начисто.

– Ты не понимаешь про Мари Ллуид.

– Нет, не понимаю. Честно, никогда о ней не слышал. Что это, какой-то старомодный, чокнутый валлийский обычай?

– Не будь снисходительным засранцем.

– Я не такой. Я хочу знать. Расскажи, – говорит он, доливая себе вина. Бутылка дорогая, и он намерен насладиться ею, даже если она держится за воду.

– Он не уникален для этих мест. Его исполняют по всему Южному Уэльсу в разных формах. В Пенхаводе свой вариант, но в основном конек ходит от дома к дому, выпрашивая, я полагаю, можно так сказать.

Он накалывает вилкой немного индейки с блюда. Протягивает ей. Она морщится, будто это потенциально ядовито.

– Когда мы в детстве слышали музыку и видели, что она  вышла, это нас ужасало.

– Она?

– Да, она. Кобыла из простыни. Мы с двоюродной сестрой вбегали внутрь с криками: «Мари Ллуид, Мари Ллуид идет!» – и закрывали все двери и окна и прятались под кроватями, пока она не уходила.

– Боже. Ты видела это в детстве?

– Не в упор. Я слышала стук и пунко  – это перекличка стихами – и слышала клацающие челюсти. Слышала, как мой отец приглашает их закусить и выпить. Это все были его друзья.

– И все же это должно было быть ужасающим.

– Так и было. Ты не родом из Пенхавода, если тебе не снятся кровавые сны об этой штуке. Мне снилось.

– У нас в Ковентри самое большее – Леди Годива и Подглядывающий Том, и я думал, что это чертовски странно. Он надеется, что она улыбнется, но она не улыбается. Она едва притронулась к еде, а соус стынет.

– Это всегда происходило на Рождество. Суть в том, что кобылу в ее путешествии сопровождает группа мужчин. Один несет голову, предводитель, которого называют «Сержантом», «Весельчак», который играет музыку, и двое типа «Панча и Джуди». Они стучат в дверь и требуют впустить Мари Ллуид. Делают это через песню. Ожидается, что ты откажешь им во въезде в стихах, и две стороны состязаются, пока кобылу не впустят, и она не дарует дому удачу на предстоящий год. В обмен на еду и выпивку.

– Боже мой.

– Серая кобыла... Это и означает. Мари Ллуид.

– Зачем же пытаться не пустить ее, если она дарует удачу?

– Я не писала сценарий. Прости, если легенда не имеет чертовского смысла.

Он вздыхает.

– В любом случае, хозяин всегда проигрывает, и кобылу впускают. Эта лошадь из преисподней, которая клацает и учиняет пакости, судя по всему, со времен Темных веков.

– Ты много о ней знаешь.

– Это было частью моего детства. Всех наших детств. Его детства тоже.

– Твоего бывшего.

– Да, моего бывшего. Его отец был Мари Ллуидом, когда мы были детьми, и я чертовски уверена, что его сын – нынешний. Почему бы и нет?

– Ты точно знаешь, что он все еще здесь живет?

– А где же ему еще быть?

– Может, он свалил из этой дыры, как и ты?

– Нет. Я знаю, что нет.

– Откуда ты знаешь?

– Я знаю, ладно?

Он спрашивает, не доест ли она, и она качает головой. Говорит под нос, что ей жаль. Он говорит, что ничего страшного. Соскребает ее объедки в мусорное ведро, зная, что вид этого заставит ее чувствовать себя виноватой. Он старается не злиться. Его стакан нуждается в новой порции. В бутылке остается дюйм, и все.

– Слушай, я не понимаю, почему ты так переживаешь, – говорит он. – Во-первых, мы на чертовой горе. Им будет лень сюда подниматься. Зачем?

– Ты знаешь, зачем. Если только ты не полный идиот.

– Во-вторых, ты сама сказала, что это невинный рождественский ритуал с незапамятных времен. Просто способ подать милостыню бедным. Как колядование. Ты же не боишься, что колядники придут к двери, да?

– Не выставляй меня...

– Ну, что они такого плохого сделали в пабе?

– Ты знаешь, что они делали. Ты видел, что он  делал.

– Нет. Не видел. Просто скажи мне. Чего ты боишься?

– Это продолжается с Сочельника до Крещения. Вот чего я боюсь. Я боюсь, что они придут сюда. Я боюсь, что он  придет сюда.

– И что?

– И что? – Ее глаза пылают на него. – Ты бы впустил его?

– Нет, конечно нет. Этот идиот не подойдет ни к тебе, ни к нашему ребенку. Пусть отвалит.

– А сможет ли он?

– Да. Я заставлю его.

– А если не сможешь?

– Что значит, если не смогу?

– Ничего, – говорит она, поднимаясь со стула. Одного из шатких стульев для столовой, которые были в доме с ее рождения. Стулья казались огромными, когда ей было пять, и ни мысли о мальчиках или младенцах в голове. – Я пойду полежу.

– Ты только что встала.

– Я на восьмом с половиной месяце беременности. Я устала. Веришь или нет. И могу делать что хочу.

Он выдерживает тактичный час, маринуясь в собственном соку, затем поднимается проверить, как она. В спальне еще холоднее, чем внизу. Они привезли новое постельное белье, но пыль въелась, как и воспоминания.

– Принести тебе чего-нибудь? Тебе плохо? Ничего не случилось? Позвать врача?

Она качает головой, глаза красные от слез. Ясно, что не хочет разговаривать. По крайней мере, с ним.

– Просто расслабься, вот и все, что я хочу сказать.

Он наклоняется и целует ее в лоб. Она теплая. Он кладет руку на ее живот, и она придерживает ее там.

– Когда я только приехала в Лондон, я провела целый день в Британском музее, пытаясь выяснить, откуда она взялась, но, кажется, никто не знает.

– Не то чтобы ты была одержима.

Она отстраняет его руку.

– Мне интересно.

– Нет, не интересно.

– Интересно.

Она вздыхает.

– Затеряно в туманах кельтской мифологии, – говорит он. – Языческое, полагаю.

– Не знаю. Хотя часовня и методизм пытались его запретить, судя по всему.

– Конечно, пытались. Пропагандируя собственную суеверную чушь. Распишись здесь за новую улучшенную порцию мути.

– Не надо.

– Извини. Извини.

– Я не знаю, дохристианская ли она вообще. Одна история гласит, что она символизирует серую кобылу, которую выгнали из конюшни в Вифлееме, чтобы освободить место для младенца Иисуса. Говорят, кобыла скиталась, но не могла найти пристанища и в итоге родила своего жеребенка в пустыне, совсем одна.

– Да уж, ну– о, Господи, – говорит он, внезапно почувствовав едкий запах гари. – О, черт.

Он открывает дверцу духовки, и оттуда показываются почерневшие остовы. Выкатывается клубящийся шар дыма, цепляясь за потолок и нависая над комнатой, как грозовая туча. Таймера не было, но он думал, что запомнит. Ну, знаешь, что сделала мысль, как говорила его мама. Не спасти. Полезны разве что как пушечные ядра.

– Признаюсь, – говорит она, когда спускается вниз к печальному зрелищу. – Мне никогда не нравился рождественский пудинг.

Она широко раскрывает руки, и он с благодарностью принимается в них. Она обнимает его.

– Все будет хорошо, – говорит он.

– Что будет?

– Все.

Она остается в халате. Платье, которое он купил ей на Рождество, лежит перекинутым через спинку проеденного молью дивана. Он хочет, чтобы она примерила его, но не смеет попросить. Так проходит этот день. Он моет посуду, выжимая последний пук из Fairy Liquid, а она вытирает изношенным кухонным полотенцем со следами ожогов. Затем они сидят и смотрят «Двух Ронни»  и «Спецвыпуск Моркома и Уайза»  с Глендой Джексон, Андре Превином и Ширли Бэсси.

Фейерверки озаряют небо снаружи. Он открывает шторы и смотрит, как они вспыхивают и освещают сад красным и зеленым. – У кого-то день рождения, – шутит он, учитывая, что Рождество.

– Смешной.

– Иди посмотри. – Он протягивает руку.

Она качает головой, большой шар ее живота приковывает ее к обивке. Вытянувшись на диване, как выброшенный на берег морской свин, положив ноги на один из подлокотников. Он встает на колени, считает ее поросят и целует их по одному. Проводит языком по ее стопе, как бы лизала собака. Она вздрагивает от ощущения, слегка отдергивается, делая вид, что ей неприятно, но на самом деле ей это нравится.

Когда раздается еще один фейерверк, она вздрагивает.

– Ничего не случится. Ты смешная.

Еще один нисходящий веер заливает сад серебряными сверкающими звездами.

– Закрой шторы. Пожалуйста. Закрой шторы.

Уступая, он закрывает.

– Я слышу голоса, – говорит она.

– Не слышишь.

– Слышу. Снаружи.

– Не слышишь.

Сначала он думает, что это ветер, но затем с грызущей волной тошноты различает, что это хриплые легкие аккордеона. Она пытается приподняться, опираясь на локти, задыхаясь.

– Так. Не переусердствуй. Не паникуй. Это же...

– Блядь, – задыхается она. – Дерьмо... Нет, нет, пожалуйста.

Он слышит, как Джуди метет у окон и дверей. Сметание и шаги, кружащие вокруг дома. Панч стучит в дверь своим кочергой.

Вел дима ни’н дуад

Гифейльонь динивад

И овын ам геннад и гани

– Блядь... Что они говорят?

– Не знаю, – выпаливает она.

– Ты же валлийка.

– Я тебе говорила. Обычный уровень. Провален.

Ос ос генних атебионь

Вел, деух а нху’н юньон

И атеб придыдьонь и гуйли

– Они хотят ответа, – говорит она.

– Ну, мы же не можем ответить, верно?

– Помоги мне!

– Не могу. Как я могу?

Стук становится громче. Настойчивее. Он чувствует, как съеживается его мошонка. Теперь он слышит метлу Джуди за шторами, в саду. Кончики прутьев скребут.

– Дерьмо!

Он направляется к парадной двери. Она хватает его за запястье.

– Что ты делаешь?

– Впускаю их.

– Ты шутишь.

– Что еще я могу сделать?

– Нет! Ради всего святого—

– Это йольский ритуал. Чертов глинтвейн. Они не террористы. Не ИРА. Они, блядь, танцоры моррис. Я поговорю с ними совершенно разумно, и они уйдут.

– Нет, не уйдут. Я знаю, что не уйдут. Он не уйдет. Пожалуйста, не делай этого.

Он слышит женский смех, исходящий от не-женщины Джуди. Скрипучую мелодию расстроенного аккордеона. Теперь «Люди Харлеха»  – издеваются. Стучащие щипцы угрожают расколоть парадную дверь.

– Если вы повредите это имущество, клянусь—

Но раскалывают. И она стонет, беременная, бормочет, раскачивается, беременная, босиком, сходит с ума.

– Так, засранцы, – теперь он начинает кричать, обращаясь к ним через дерево. – Вы пугаете мою жену! Я веду себя разумно, но я этого не потерплю. Это частная собственность, и это переходит все границы шутки. Я хочу, чтобы вы, пожалуйста, отвалили!

Она, рыдая, хныча, съеживаясь, издает низкий, низкий стон.

– Дерьмо, дерьмо, дерьмо...

– Иди наверх. Я разберусь с этим, – говорит он – думая: ты же англичанин, приятель. Ты ни с чем не разберешься. Я сказал, иди наверх, блядь.

Она не идет. Вместо этого хватает нож для мяса. Страх отбеливает ее кожу.

Нид евн ни ар гэред

Хэб дорри эйн сыхед

Хэб дорри эйн сыхед – нос хенно

Он гадает, что они выкрикивают. Является ли это даже частью переклички сейчас или просто насмешками и издевками. Гимн. Или молитва. Что-то языческое. Первобытное. Палеолитическое. Мегалитическое.

Нид ывун о’р финнон

И оэйри эйн калонь

И ваги клевыдонь – и гуйли

Паника сдавливает его голос. – Я не знаю, что вы говорите. Я не знаю, чего вы хотите. Если хотите денег, я дам вам денег.

Она, гипервентилируя. Пальцы растопырены над куполом живота. Судороги, когда дверь трескается, сбрасывая теперь болтающийся замок Chubb.

– Пожалуйста. Пожалуйста, не делайте этого, – кричит он. – Ради Христа, не делайте этого.

Рывь бумп о выр хаузар

Рхаи горай и зара

Ын гани мэвн гир аир

Ын гани мэвн гир аир

Ын гань мэвн гир аир ам гуру

Его взгляд приковывают фейерверки, разрывающиеся в небе над садом, звон бьющегося стекла, фигура с косичками и метлой, впрыгивающая в комнату, приносящая с собой кусты, остролист, плющ, впутывающиеся в шторы, отправляющая рождественскую елку из «Вулвортса» в полет, лопающиеся шары. Затем он/она перелезает через диван, через новое платье его жены, пачкая его комьями грязи.

Парадная дверь распахивается, скрипя, как предсмертный хрип Мам, разлетаясь под ударами кочерги, ног и лошадиных копыт. Весельчак со своей музыкой. Сержант с хлыстом. Панч с белым лицом и носом. Беспорядок шарфов, лент, кожи.

Одежда в пятнах мха и листьев, они хватают англичанина, заламывают ему руки за спину. На Сержанте – шахтерская каска. Свет ее фонаря ослепляет его.

Маи Мари Ллуид лавэн

Ын дод И’хь ти’н рондэн

А гани ев ей дибэн, ми дыбиав

Весельчак и Панч стоят по стойке смирно по обе стороны двери. Все четверо мужей сумерек расступаются перед Мари Ллуид.

Конек-горбунок входит не галопом, а обозревая сцену, созданную в его честь. Лошадиный череп, белый и мерцающий, как луна. Призрачно-белая накидка свисает. Никаких признаков кукловода внутри, кроме движений, которые он совершает. Назвать это танцем было бы кощунством.

Он подходит прямо к его лицу и смотрит в его душу. Глаза мертвые. Челюсти жуют.

Клац. Клац. Клац.

Избитый кочергой и хлыстом, он сгибается, пока они используют поводья, чтобы связать его. Не в состоянии защитить себя, не говоря уже о других. Слыша крик жены, он видит, как его очки, запачканные кровью, падают на ковер. Со вторым криком видит черные шнурованные ботинки Мари Ллуид, наступающие на линзы. Раздавливающие их. Разбивающие их. Затем, с третьим криком, он больше ничего не видит.

Кровь заливает его глаза. Затуманивает зрение.

Ее запястья привязаны к изголовью кровати. На ней больше нет халата. Электрообогреватель включен, и это хорошо. Все четыре спирали, чтобы согреть ее. Солома разбросана по ковру. Он чувствует дурманящий аромат сарая.

Свет шахтерской лампы скользит по комнате, как луч маяка, пока Сержант пытается удержать нож для мяса, потому что теперь он в его руке, а не в ее, и широкое, чистое лезвие поблескивает, прижимаясь под ее подбородком, пока она извивается. Она хороша в извивании.

Лицо красное. Вены на шее, как провода.

Панч и Джуди разводят ее колени в стороны и поднимают высоко, зацепляя каждое за свое плечо. Панч щелкает своими железными щипцами между ее ног, тычется своим розовым пластиковым хоботком в ее обнаженную вагину, пока кепки в габардиновых пальто хихикают. Те, что из забоя.

Ее муж видит свое лицо в зеркале, висящем над кроватью, серый череп кобылы Мари Ллуид покоится на его лице. Ладони человека под простыней позади него крепко зажимают его щеки, так что он не может отвести взгляд, пока она рожает.

Амниотический пузырь, белый пузырь, сначала ноги, оно выходит, мокрое и неизбежное, ноги с копытами тянутся бесконечно, затем голова – длинная, длинная голова, видишь – суставы похожие на костяшки и скользкие, затем пузырь лопается, или они разрывают его пальцами. Тянут ноги-палки. Выводят это существо на его радостный день рождения.

Жеребенок сияет серебристой пленкой, порожденной луной.

– Он красивый, – воркует его жена в своем сияющем поту, глядя вниз между своих бедер на сверток с глазами-крышками от бутылок.

– Он великолепен, – говорит она.

(с) Stephen Volk «Blessed Mary»,  2025

Переводчик: Павел Тимашков

Данный перевод выполнен в ознакомительных целях и считается «общественным достоянием». не являясь ничьей собственностью. Любой, кто захочет, может свободно распространять его и размещать на своем сайте. Также можете корректировать, если переведено или отредактировано неверно.