Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Случалось, – ответил Стю, вспоминая про Элдера, преследовавшего его в кошмарных снах, про нескончаемые коридоры лабиринтов, освещенные холодным светом флюоресцентных ламп и наполненные эхом.

– Тогда вы поймете. Будучи подростком, я прошел через стандартную дозу обычных сексуальных снов, и сухих, и влажных, но порой они перемежались со снами, в которых бывшая со мной девчонка превращалась в жабу, змею или даже разлагающийся труп. С возрастом мне стали сниться сны о крахе карьеры, о деградации, о самоубийстве, сны о страшной случайной смерти. Самым частым был тот, где меня медленно раздавливал насмерть подъемник бензоколонки. Я полагаю, все это – обычные вариации детских кошмаров с троллями. Я действительно считаю, что подобные сны – обыкновенная психологическая разрядка, и они скорее дарованы людям из милости, чем из проклятия.

– Если вы умеете избавляться от них и они не накапливаются.

– Точно. Существуют разные толкования снов и их роли – самые интересные у Фрейда, но я всегда считал, что у них простая функция рвотного, и не более того: сны – это способ психики время от времени как следует разгружаться. И те люди, которым не снятся сны или которые просто не могут их вспомнить, когда просыпаются, страдают своего рода умственным запором. Ведь в конечном счете единственным ощутимым вознаграждением за пережитый ночной кошмар является пробуждение и осознание, что это был всего лишь сон.

Стю улыбнулся.

– Но недавно мне приснился очень плохой сон. Он повторяется, как и тот, в котором меня давит подъемник, но тот по сравнению с теперешним просто сладкий леденец. Он не похож ни на один из снов, которые мне когда-либо снились, но каким-то странным образом он напоминает все их сразу. Это словно… Словно слияние всех плохих снов в один. И, просыпаясь, я чувствую себя отвратительно – как будто это был вовсе не сон, а видение наяву. Я понимаю, каким безумием это может показаться, но…

– А что это?

– Это человек, – тихо сказал Бейтман. – По крайней мере я думаю, что человек. Он стоит на крыше высокого здания, а может, на вершине какого-то утеса. Чем бы это ни было, но оно такое высокое, что уходит вниз в туман на тысячи футов. Близится закат, но он смотрит в другую сторону – на восток. Иногда на нем что-то вроде голубых джинсов и куртки из грубой ткани, но чаще он в какой-то хламиде с капюшоном. Мне никогда не видно его лица, но я вижу его глаза. Они красные. И у меня такое чувство, будто он ищет меня – и рано или поздно он меня найдет или силой заставит прийти к нему, и… Это будет моя смерть. Я пытаюсь закричать и… – Смущенно передернув плечами, он умолк.

– И тогда вы просыпаетесь?

– Да.

Они посмотрели на Коджака, трусящего к ним, и Бейтман погладил его, когда тот сунул нос в алюминиевую миску и прикончил остаток пирога.

– Ну, я думаю, это всего лишь сон, – сказал Бейтман, вставая и морщась от хруста в коленях. – Если бы я пошел; к психоаналитику, наверное, тот сказал бы, что в данном сне выражается мой неосознанный страх перед лидером или лидерами, которые закрутят все заново. Быть может, страх перед техникой в целом. Потому что я и впрямь считаю, что все заново возникшие сообщества, по крайней мере в западном мире, опять сделают технику краеугольным камнем. Жаль, да это вовсе и не нужно, но так будет, потому что мы все попались на эту удочку. Они не вспомнят или не захотят вспомнить, в какую ловушку мы сами себя загнали. Грязные реки, с озоновые дыры, атомные бомбы, изгаженная атмосфера… Они будут помнить только то, что когда-то могли проводить ночи в тепле, не прилагая больших усилий. Как видите, помимо всех остальных моих недостатков, я еще и луддит. Но это сон… Он давит на меня, Стю.

Стю ничего не ответил.

– Ладно, мне пора возвращаться, – бодро произнес Бейтман. – Я уже слегка пьян, и, по-моему, скоро хлынет дождь. – Он зашел за кусты на краю поляны и завозил там с чем-то. Через несколько секунд он появился с тележкой, закрутил стул в самое низкое положение, поставил его на тележку, положил на нее свою палитру, переносной морозильник, а поверх всего рискованным образом устроил свой посредственный рисунок.

– Вы катили все это аж досюда? – спросил Стю.

– Я качу ее до тех пор, пока не увижу что-нибудь, что мне хочется зарисовать. Каждый день я отправляюсь в разные стороны. Это неплохая зарядка. Если вы идете на восток, почему бы вам не вернуться в Вудсвилл и не переночевать в моем доме? Мы будем толкать тележку по очереди, а в ручье у меня есть еще коробка с шестью банками пива. Так мы прекрасно доберемся до дому.

– Согласен, – сказал Стю.

– Молодец. Я, наверное, буду болтать всю дорогу. Вы попали в лапы Болтливого Профессора, мистер Восточный Техас. Когда я вам надоем, вы просто скажите, чтобы я заткнулся. Я не обижусь.

– Я люблю слушать, – сказал Стю.

– Тогда вы посланы мне самим Богом. Пошли.

Они двинулись вниз по 302-му, и пока один катил тележку, другой пил пиво. Независимо от этой очередности Бейтман произносил нескончаемый монолог, перепрыгивая с предмета на предмет и почти не делая пауз. Коджак трусил рядом. Стю то слушал его, то уносился мыслями куда-то вдаль, чтобы потом опять вернуться. Его беспокоила картина, нарисованная Бейтманом, с сотней маленьких людских поселений в стране, где тысячи смертоносных игрушек разбросаны повсюду, как кубики после детских игр. Но, стланное дело, его мысли упорно возвращались к сну Глена Бейтмана, к человеку без лица, стоявшему на самом верху высокого здания или утеса, к человеку с красными глазами, повернувшемуся спиной к заходящему солнцу и неотрывно смотревшему на восток.

Он проснулся незадолго до полуночи, весь в поту, в страхе, что кричал. Но из соседней комнаты доносилось медленное и ровное дыхание Глена Бейтмана, а в передней ему был виден Коджак, который мирно спал, положив голову на лапы. Все вокруг заливал лунный свет, такой яркий, что казался нереальным.

Пробудившись, Стю приподнялся на локтях, а потом снова откинулся на влажную простыню и прикрыл глаза рукой, не желая вспоминать свой сон, но не в силах отделаться от него.

Он снова очутился в Стовингтоне. Элдер был мертв. Все были мертвы. Место походило на склеп, наполненный эхом. Он остался единственным, кто уцелел, и не мог отыскать выхода. Поначалу попытался взять себя в руки. «Не беги, а иди», – снова и снова повторял он самому себе, но скоро ему все равно пришлось бежать. Его шаги убыстрялись, а желание оглянуться через плечо назад и убедиться, что там никого нет, кроме эха, становилось непреодолимым.

Он шел мимо закрытых дверей офисов с названиями, выведенными черными буквами на молочно-матовых стеклах. Мимо перевернутой плевательницы. Мимо тела медсестры в белой юбке, задравшейся до бедер, своим почерневшим, искаженным лицом уставившейся на холодные белые флюоресцентные лампы на потолке, похожие на перевернутые подносы со льдом.

В конце концов он пустился бежать. Все быстрее и быстрее.

Двери мелькали перед ним и пропадали из виду, а ноги бешено молотили по линолеуму. Оранжевые стрелки, намалеванные на белых блочных плитах. Таблички. Поначалу они казались самыми обычными: РАДИОЛОГИЯ, КОРИДОР «Б» В ЛАБОРАТОРИИ, БЕЗ СПЕЦПРОПУСКА ДАЛЬШЕ ПРОХОДА НЕТ. Но потом он очутился в другой части здания – той части, которую он никогда раньше не видел и которая, по-видимому, не предназначалась для глаз посторонних. Здесь краска на стенах уже начинала тускнеть и осыпаться. Большинство ламп не горело, некоторые жужжали, как запутавшиеся в сетке мухи. Многие стекла в дверях были расколоты, и через неровные дыры ему были видны следы разгрома в офисах и тела, застывшие в скрюченных от боли позах. Повсюду была кровь. Эти люди умерли не от гриппа. Эти люди были убиты. Тела изуродованы порезами, пулевыми отверстиями и рваными ранами, которые могли быть нанесены лишь какими-то тупыми инструментами. Глаза выкатились из орбит.

Он сбежал вниз по остановившемуся эскалатору и нырнул в длинный темный туннель, облицованный плиткой. На другом конце туннеля тоже находились офисы, но с дверьми, выкрашенными в совершенно черный цвет. Стрелки на стенах были ярко-красные. Флюоресцентные лампы мигали и жужжали. Таблички гласили: К КОБАЛЬТОВЫМ УРНАМ, ЛАЗЕРНЫЙ АРСЕНАЛ, ГАЗОВЫЕ РАКЕТЫ и КОМНАТА ЧУМЫ. Потом, облегченно всхлипнув, он увидел стрелку, указывающую направо, с одним-единственным благословенным словом над ней: ВЫХОД.

Он свернул за угол и очутился перед распахнутой дверью, за которой была сладкая, благоухающая ароматом ночь. Устремился к двери, и тогда в ней возник, загораживая проход, человек в голубых джинсах и куртке из грубой ткани. Стю резко затормозил, застыл на месте, и в глотке у него, словно заевший запор в ржавом замке, застрял крик. Когда этот человек вышел под тусклый свет мерцающих флюоресцентных ламп, Стю увидел лишь холодную черную тень на том месте, где у человека должно было быть лица и в черноте этой – два бездушных красных глаза. В них не было души, одна лишь насмешка. Да, что-то вроде пляшущего, безумного ликования.

Темный человек выставил вперед ладони, и Стю увидел, что с них капает кровь.

– Земля и небеса, – прошептал человек из пустой дыры на том месте, где должно было быть его лицо. – Вся земля и все небеса – здесь.

И Стю проснулся.

Коджак заскулил и тихонько зарычал в холле. Его лапы задергались во сне, и Стю подумал, что даже собакам снятся сны. Сон – вполне естественное явление, даже если это кошмар.

Но прошло долгое время, прежде чем он сумел снова заснуть.

Глава 38

После того как волна эпидемии супергриппа схлынула, началась вторая эпидемия, длившаяся около двух недель, большее распространение эта эпидемия получила в сообществах с высокоразвитой технологией, таких, как Соединенные Штаты, и наименьшее – в слаборазвитых странах вроде Перу или Сенегала. В Соединенных Штатах вторая эпидемия унесла около шестнадцати процентов уцелевших от супергриппа. В местах, подобных Перу и Сенегалу, – не более трех процентов. У второй эпидемии не было названия, поскольку симптомы в каждом случае сильно отличались друг от друга. Социолог типа Глена Бейтмана мог бы назвать вторую эпидемию «естественным отбором» или «старыми добрыми несчастными случаями». В строго дарвиновском смысле это был последний удар и, можно сказать, самый жестокий.

Сэму Тоберу было пять с половиной. Его мать умерла 24 июня в Мерфрисборо, штат Джорджия, в Центральной больнице. 25-го умер его отец и младшая сестренка – двухгодовалая Эйприл. 27 июня умер его старший брат, Майк, бросив Сэма на произвол судьбы.

Сэм находился в шоке с момента смерти матери. Он бессмысленно слонялся по улицам Мерфрисборо, ел, когда был голоден, и порой плакал. Плакать он вскоре перестал, поскольку это не приводило ни к чему хорошему. Не возвращало людей. По ночам его спокойный сон прерывали жуткие кошмары, в которых папа, Эйприл и Майк умирали снова и снова – их лица чернели, и из груди раздавался жуткий скрежещущий звук, когда они захлебывались в собственных соплях.

2 июля без четверти десять утра Сэм забрел в кусты дикой ежевики за домом Хэтти Рейнольдз. Расстроенный, ничего не видя перед собой, он бродил среди кустов, которые были почти в два раза выше его, рвал ягоды и ел их, пока губы и подбородок совершенно не почернели. Колючки рвали на нем одежду, а порой царапали и голое тело, но он почти не ощущал этого. Вокруг него сонно гудели пчелы. Он не заметил старую, сгнившую крышку колодца, наполовину скрытую травой и ветками ежевики. С хрустящим треском она провалилась под его весом, и Сэм, пролетев двадцать футов каменной шахты, упал на дно пересохшего колодца, сломав обе ноги. Он умер двадцать часов спустя от шока, вызванного отчаянным страхом, равно как и от голода и обезвоживания организма.

Ирма Фейетт жила в Лодае, штат Калифорния. Это была дама двадцати шести лет, девственница, панически боявшаяся изнасилования. С 23 июня, когда в городе началось мародерство и не стало полиции, чтобы остановить бандитов, ее жизнь превратилась в один нескончаемый кошмар.

У Ирмы был маленький домик на тихой улочке, где она жила со своей матерью, пока та не умерла от инфаркта в 1985-м. Когда город наполнился стрельбой и жуткими криками пьяных мужиков, носившихся взад и вперед по деловому кварталу на мотоциклах, Ирма заперла все двери спряталась в пустой комнате на нижнем этаже. С того времени она лишь изредка тихо, как мышка, пробиралась наверх, чтобы немного поесть и облегчиться.

Ирма не любила людей. Если бы на свете умерли все, кроме нее, она была бы вполне довольна и счастлива. Но случилось иначе. Только вчера, когда у нее появилась робкая надежда, что в Лодае не осталось никого, кроме нее, она увидела грязного пьяницу, хиппи в майке с надписью Я БРОСИЛ ПИТЬ И ЗАНИМАТЬСЯ ЛЮБОВЬЮ ТО БЫЛИ САМЫЕ ПОГАНЫЕ 20 МИНУТ В МОЕЙ – ЖИЗНИ, бредущего по улице с бутылкой виски в руке. У него были длинные светлые волосы, выбивавшиеся из-под кепки и разметавшиеся по плечам, а из-за пояса тесных джинсов торчал пистолет. Ирма как завороженная следила за ним из-за занавески в спальне, пока он не скрылся из виду, а потом ринулась вниз в забаррикадированную пустую комнату, словно стряхнув с себя злые чары.

Умерли не все. Раз остался один хиппи, значит, есть и другие. И все они, разумеется, насильники. Они изнасилуют ее. Рано или поздно они отыщут ее и изнасилуют.

Нынешним утром еще до рассвета она проползла на чердак, где в картонных коробках хранились вещи, оставшиеся от ее отца. Отец был моряком торгового судна. Он бросил мать Ирмы в конце 60-х – та сама все рассказала дочери, ничего не скрывая. Ее отец был животным; он напивался и жаждал ее изнасиловать. Они все одинаковы. Стоит тебе выйти замуж, как мужчина получит право насиловать тебя, когда ему только захочется. Даже днем. Мать Ирмы характеризовала уход своего мужа двумя словами – теми самыми, которые Ирма могла бы отнести к смерти почти всех – мужчин, женщин и детей на свете: «Невелика потеря».

В большинстве коробок не было ничего, кроме дешевых безделушек, купленных в заграничных портах: сувенир из Гонконга, сувенир из Сайгона, сувенир из Копенгагена. Был альбом с фотографиями; почти на всех был запечатлен ее отец на корабле, иногда улыбающийся прямо в объектив и обнимающий за плечи парочку своих дружков – таких же животных, как он сам. Что ж, возможно, та зараза, которую здесь называли «Капитан Скороход», настигла его там, куда он сбежал, где бы это ни было. Невелика потеря.

Но на чердаке стояла еще одна деревянная коробка с маленькими золочеными петельками, и в ней хранился пистолет 45-го калибра. Он лежал на красной бархатной подушечке, а в потайном отделении под бархатной подушечкой были патроны. Они все позеленели и будто заплесневели, но Ирма решила, что они сгодятся. Патроны делают из металла. Это вам не сыр и не молоко, чтобы портиться.

Стоя под чердачной паутиной, она зарядила пистолет и спустилась вниз, чтобы позавтракать за своим кухонным столом. Больше она не станет прятаться, словно мышка в норе. Теперь она вооружена. И пускай насильники пеняют на себя.

Днем она вышла на переднее крыльцо почитать книжку. Эта книга называлась «Дьявол жив и здравствует на планете Земля». Довольно жуткая и в то же время веселая вещица. И вполне соответствующая моменту. Неблагодарные грешники получили по заслугам, о чем и предупреждала книга. Они все исчезли. Кроме нескольких насильников-хиппи, а с ними она, пожалуй, сумеет справиться. Пистолет все время был при ней.

В два часа вернулся мужик со светлыми волосами. Он был так пьян, что еле держался на ногах. При виде Ирмы его лицо просветлело – наверняка от мысли: до чего же ему повезло, что он в конце концов отыскал хоть одну «телку».

– Эй, крошка! – заорал он. – Остались лишь ты да я!

Как же долго я… – Он осекся, и ужас затуманил его лицо, когда он увидел, что Ирма отложила книгу и подняла пистолет 45-го калибра. – Эй, послушай, убери эту штуку… Он… он заряжен? Эй!..

Ирма нажала на спуск. Пистолет разорвался, убив ее на месте. Невелика потеря.

Джордж Макдугалл жил в Ньяке, штат Нью-Йорк. Он преподавал математику в средней школе, специализируясь на работе с отстающими. Они с женой были ревностными католиками, и Харриетт Макдугалл родила ему одиннадцать детей – девятерых мальчиков и двух девочек. Итак, начиная с 22 июня, когда его девятилетний сын Джефф свалился с диагнозом «гриппозное воспаление легких», и до 29 июня, когда его шестнадцатилетняя дочь Патриция (о Господи, до чего же она была юная и такая трогательно-прекрасная!) умерла от того, что оставшиеся в живых уже называли «горловой заразой», на его глазах скончались двенадцать человек, которых он любил больше всего на свете, в то время как сам он оставался здоровым и чувствовал себя превосходно. Он, бывало, шутил в школе, что никак не может запомнить всех своих детей по именам, но зато очередность их смертей навсегда отпечаталась у него в памяти: Джефф – 22-го, Марти и Хелен – 23-го, его жена Харриетт, Билл, Джордж-младший, Роберт и Стэн – 24-го, Ричард – 25-го, Дэнни – 27-го, трехлетний Фрэнк – 28-го, и последняя – Пат, которой как раз перед самым концом, казалось, начало становиться лучше.

Джордж думал, что сойдет с ума.

Десять лет назад он по совету врача начал бегать трусцой. Он не играл ни в теннис, ни в гандбол, платил мальчишке (конечно, одному из своих собственных), чтобы тот косил лужайку возле дома, а когда Харриетт просила его купить хлеба, садился в машину и ехал до ближайшего магазинчика на углу их квартала. «Ты набираешь вес, – сказал доктор Уорнер. – Сидячий образ жизни. Вредно для сердца. Попробуй бегать трусцой».

Он купил спортивный костюм и стал бегать каждый вечер – сначала понемногу, а потом все дольше и дольше. Первое время он стеснялся, уверенный, что все соседи таращатся ему вслед и крутят пальцем у виска, но потом к нему подошли несколько мужчин, которым он до этого лишь махал рукой издали, когда они поливали свои лужайки, и спросили, можно ли им присоединиться к нему – наверное, группа привлекала их своей надежностью. К этому времени двое старших мальчиков Джорджа тоже примкнули к нему. Это превратилось в своего рода соседский клуб, и хотя членство в нем постоянно менялось – кто-то выбывал, кто-то появлялся, – клуб оставался клубом.

Теперь, когда все умерли, он по-прежнему продолжал бегать. Каждый день. Часами. Только когда он бежал трусцой, сосредоточившись исключительно на мягком шарканье своих кроссовок по тротуару, взмахах рук и ровных, хрипловатых вдохах-выдохах, он переставал испытывать жуткое чувство подступающего безумия. Покончить с собой он не мог, поскольку, будучи ревностным католиком, знал, что самоубийство – смертный грех и Господь спас его не просто так, а для чего-то, поэтому он бегал. Вчера он бегал почти шесть часов, пока совершенно не выбился из сил и его едва не стошнило от усталости. Ему был пятьдесят один год – уже далеко не юношеский возраст, и, вероятно, такая нагрузка не шла ему на пользу, но в другом, гораздо более важном смысле это была единственная вещь, которая приносила хоть какое-то облегчение.

Вот и сегодня утром он поднялся с первыми лучами солнца после почти бессонной ночи (в голове вертелась одна и та же бесконечная мысль: Джефф-Мартн-Хелен-Харрнетт-Билл-Джордж-младший-Роберт-Стэнли-Ричард-Дэнни-Фрэнк-Патти-а-я-то-думал-она-идет-на-поправку) и надел свой спортивный костюм. Он вышел из дома и принялся бегать вверх и вниз по пустынным улочкам Ньяка; иногда его нога крошили битое стекло, один раз они в прыжке перелетели через валявшийся на мостовой разбитый телевизор и понесли его дальше, мимо витрин с закрытыми жалюзями, мимо остатков жуткой аварии, где сразу три машины столкнулись на перекрестке Главной улицы, мимо…

Сначала он бежал трусцой, но потом, чтобы оставить позади все мысли, ему пришлось бежать все быстрее и быстрее. Он перешел на рысь, потом на легкий галоп и, наконец, пустился во весь опор – пятидесятилетний человек с седыми волосами, в сером спортивном костюме и белых кроссовках мчался по пустынным улочкам так, словно за ним гнались все черти из преисподней. В четверть двенадцатого с ним случился обширный инфаркт миокарда, и он рухнул замертво на углу Дубовой и Сосновой аллей, возле пожарного крана. На лице его застыло выражение, очень похожее на благодарность.

Миссис Эйлин Драммонд из Кльюистона, штат Флорида, жутко накачалась мятным ликером «Де-Кайпер» днем 2 июля. Она хотела напиться, потому что, опьянев, перестала бы думать о своей семье, а единственным видом алкоголя, который она выносила, был мятный ликер. Накануне она нашла в своей комнате среди старых вещей, принадлежавших ей, когда она была еще шестнадцатилетней девчонкой, пакетик марихуаны и успешно одурманилась, но в состоянии дурмана все показалось еще хуже. Она просидела весь день в гостиной в трансе, обливаясь слезами над фотографиями из семейного альбома.

А сегодня днем она выпила целую бутылку мятного ликера, и ей стало плохо; она проблевалась в ванной, а потом легла в постель, закурила сигарету, заснула и спалила весь дом дотла, и больше ей уже никогда не пришлось думать обо всем этом. Поднялся ветер, и в результате вместе с ее домом выгорел почти весь Кльюистон. Невелика потеря.

Артур Стимсон жил в Рено, штат Невада. Днем 29-го, искупавшись в озере Тахо, он наступил на ржавый гвоздь. Началась гангрена. Он определил ее по запаху и попытался ампутировать себе ступню. Потерял сознание и умер от шока и потери крови в холле казино Тоби Харраха, где он пытался себя прооперировать.

В Суоннвилле, штат Мэн, десятилетняя девчушка по имени Кандайси Моран свалилась со своего велосипеда и скончалась от черепной травмы.

Милтона Краслоу, владельца ранчо в округе Хардинг, штат Нью-Мексико, укусила гремучая змея, и он умер полчаса спустя.

В Миллтауне, штат Кентукки, Джуди Хортон была вполне довольна ходом событий. Джуди было семнадцать лет, и она была хорошенькой. Два года назад она совершила две серьезные ошибки: позволила себе забеременеть и позволила своим родителям уговорить себя выйти замуж за паренька, виновного в этом, студента-очкарика технического факультета университета штата. В пятнадцать лет ей просто польстило приглашение на свидание от студента (пускай всего лишь первокурсника), и, хоть убей, не могла припомнить, почему разрешила Вальдо (до чего же дурацкое имя – Вальдо Хортон) проделать «все до конца». И если уж ей суждено было залететь, почему случилось так, что именно от него? Джуди точно так же разрешала проделывать «все до конца» Стиву Филлипсу и Марку Коллинзу; они оба играли в школьной футбольной команде Миллтауна (точнее, за «Мидлтаунских Пум» – «А ну веселей, за бело-голубых поболей!»), а она была активной болельщицей. Если бы не этот вонючий козел Вальдо Хортон, она с легкостью бы стала заводилой болельщиков уже в восьмом классе. А кроме того, из Стива или Марка получились бы куда более подходящие мужья – у обоих были широкие плечи, а у Марка – еще и потрясные светлые волосы до плеч. Но так уж вышло, что подвернулся Вальдо, и не на кого было грешить, кроме Вальдо, стоило лишь заглянуть в календарь и посчитать числа. А когда родился ребенок, стало ясно, что можно было обойтись и без этого. Он был точной его копией. Придурок.

Итак, два долгих года она мучилась на разных паршивых работенках в забегаловках и мотелях, пока Вальдо учился. В результате она возненавидела учебу Вальдо больше всего на свете – даже больше, чем ребенка и самого Вальдо. Если он так хотел заиметь семью, почему бы ему было не бросить учебу и не пойти работать? Она-то работала. Но и ее, и его родители этого не допустили бы. Наедине Джуди могла бы уговорить его (заставила бы его пообещать, прежде чем позволила дотронуться до себя в постели), но все четверо предков постоянно совали нос в их дела. О Джуди, все станет намного лучше, когда Вальдо получит хорошую работу. О Джуди, жизнь казалась бы тебе светлей, если бы ты чаще ходила в церковь. О Джуди, жри дерьмо и улыбайся, пока не проглотишь. Пока все не проглотишь.

Потом разразилась эпидемия супергриппа и решила все ее проблемы. Умерли ее родители, умер ее маленький мальчик Пит (это было грустно, но через пару дней она оправилась), потом умерли родители Вальдо и, наконец, сам Вальдо, и она осталась свободной. Мысль о том, что она сама может умереть, никогда не приходила ей в голову, и, конечно же, она не умерла.

Они снимали квартиру в большом и нелепом доме в центре Миллтауна. Одна из особенностей этого дома, привлекшая Вальдо (Джуди, разумеется, слова никто не давал), заключалась в огромной морозильной камере, оборудованной в подвале. Они поселились в квартире на третьем этаже в сентябре 1988-го, и кто, скажите на милость, вечно коченел, таская мясо и гамбургеры вниз, в морозильник? Угадайте с третьего раза – первые две попытки не в счет. Вальдо и Пит умерли дома. К этому времени вызвать «скорую» могли только большие шишки, а морги были все битком забиты (до чего же поганые местечки – в любом случае Джуди никогда бы и близко не подошла к ним, даже на пари), но электричество все еще работало. Вот она и стащила их вниз и засунула в морозильник.

Электричество вырубилось в Миллтауне три дня назад, но там, внизу, было по-прежнему прохладно. Джуди это знала, потому что три-четыре раза в день спускалась вниз взглянуть на их тела. Она говорила себе, что просто проверяет, все ли в порядке. Зачем же еще ей было спускаться? Ну, разумеется, не для того, чтобы позлорадствовать, верно?

Днем 2 мюля она спустилась вниз и забыла подложить резиновый коврик под дверь морозильной камеры. Дверь захлопнулась за ней, и замок защелкнулся. Лишь тогда, и это после двух лет походов в морозильник, она заметила, что с внутренней стороны у дверцы камеры нет ручки. К тому времени там было уже достаточно тепло, чтобы умереть не от переохлаждения, а от голода. Итак, в конце концов Джуди умерла в обществе своего мужа и сына.

Джим Ли из Хаттисбурга, штаг Миссисипи, подсоединил всю электрическую проводку в своем доме к бензиновому генератору и умер от удара током, когда попытался запустить его.

Ричард Хоггинз, молодой негр, всю свою жизнь прожил в Детройте, штат Мичиган. Последние пять лет он сидел на чудной белой пудре, которую называл «херраин». Во время эпидемии супергриппа он остался на мели, поскольку все толкачи и клиенты, которых он знал, или умерли, или слиняли.

В этот солнечный летний полдень он сидел на замусоренном крыльце, пил теплую колу и мечтал об укольчике – хотя бы малюсеньком подкожном тычке.

Он стал думать об Элли Макфарлине и о том, что он слышал про Элли на улицах как раз перед тем, как началась вся эта говенная заваруха. Ребята говорили, что Элли, примерно третий по значимости толкач в Детройте, только что получил отличный товар. Скоро все будут довольны. И не какое-нибудь там коричневое дерьмо – китайский беляк всех сортов, на выбор.

Ричи точно не знал, где Макфарлин стал бы держать такую большую партию – знать про такие вещи было небезопасно для здоровья, но он не раз слышал сплетни о том, что если легавым когда-нибудь удастся заполучить ордер на шмон в доме на Гросс-Пойнте, который Элли купил своему дядюшке, Элли будет сидеть до второго пришествия.

Ричи решил прогуляться до Гросс-Пойнта. Собственно, делать больше было нечего.

Он нашел адрес Эрина Д. Макфарлина на Лейк-Шор-драйв в детройтском телефонном справочнике и отправился туда. Почти совсем стемнело, когда он добрался до места, и у него ныли ноги. Он уже перестал себя уговаривать, что это обыкновенная прогулка – просто от нечего делать; ему нужен был укол, причем нужен позарез.

Дом был обнесен серой каменной стеной, и Ричи перебрался через нее, как черная тень, порезав себе ладони об осколки стекла, которыми была усеяна верхушка стены. Когда он разбил окно, чтобы залезть внутрь, завыла сигнализация, заставив его промчаться до середины лужайки, прежде чем он вспомнил, что не осталось легавых, которые могли бы услышать этот вой. Он вернулся, дрожащий и мокрый от пота.

Электричество вырубилось, а в этом ё…м доме было не меньше двадцати комнат. Ему придется дождаться утра, чтобы начать поиски, и понадобится недели три, чтобы как следует обшарить весь дом. А товар, вполне возможно, вовсе и не здесь. О Господи. На Ричи накатила болезненная волна отчаяния. Но как бы там ни было, он все же посмотрит в самых простых и доступных местах.

И в ванной комнате наверху он отыскал дюжину больших пластиковых пакетов, набитых белым порошком. Они были запиханы в бачок унитаза – эту старую колдобину. Ричи уставился на них, испытывая дурноту от вожделения, и в голове у него мелькнула смутная мысль о том, что Элли, должно быть, подмазывал всех нужных людей, если не боялся оставлять такую груду зелья в ё…м бачке от унитаза. Для одного человека тут хватит ширева веков на двадцать.

Он отнес один пакет в хозяйскую спальню и разодрал его над покрывалом кровати. Дрожащими руками приготовил себе дозу. Ему и в голову не пришло задуматься над концентрацией порошка. Самое сильное ширево, которым кололся Ричи до сих пор, было двенадцатипроцентным, и оно вгоняло его едва ли не в кому – он ни на что не реагировал, а просто отрубался по-черному.

Он воткнул иглу в руку повыше локтя и вдавил поршень шприца до упора. Порошок был девяностошестипроцентный. Он врезался ему в кровь, как молния, и Ричи рухнул на пакеты с героином, обсыпав порошком свою рубаху. Шесть минут спустя он был мертв. Невелика потеря.