Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

– Гарольд, ты считаешь, это действительно необходимо?

– Не знаю. – Он тащил банку белой краски и толстую кисть, обернутую в целлофан. – Но сарай выходит прямо на шоссе 1, а я думаю, большинство людей могут приехать именно с этой стороны. В любом случае хуже от этого не будет.

– Будет хуже, если ты свалишься оттуда и переломаешь себе кости. – От жары у нее разболелась голова, а кола, выпитая за ленчем, тошнотворно плескалась и булькала в животе. – Ты же можешь разбиться насмерть.

– Я не упаду, – нервно сказал Гарольд. Он взглянул на нее и добавил: – Фрэн, ты выглядишь больной.

– Это от жары, – вяло пробормотала она.

– Тогда, ради Бога, спускайся вниз. Приляг под деревом. И понаблюдай, как человек-муха делает смертельный трюк на отвесном скате крыши сарая Мозеса Ричардсона.

– Не шути. По-моему, это глупо. И опасно.

– Да, но я буду чувствовать себя лучше, если доведу это до конца. Иди, Фрэн.

«Ага, – подумала она, – он старается для меня».

Он стоял там, потный, испуганный, со старыми паутинками, приставшими к его голым, обгоревшим плечам. Над поясом его тесных джинсов нависал живот. Гарольд был полон решимости не отступать и сделать все по правилам.

Она привстала на цыпочки и легонько поцеловала его в губы.

– Будь осторожен, – сказала она и торопливо спустилась вниз по лестнице с плещущейся в желудке – вверх-вниз, вверх-вниз, у-у-у-ух – колой; спустилась быстро, но не настолько, чтобы не заметить ошеломленное, счастливое выражение его глаз. По сколоченным гвоздями перекладинам, ведущим с сеновала на покрытый соломой пол сарая, она спустилась еще быстрее, так как чувствовала, что ее сейчас вырвет, и хотя она-то знала, что виной тому жара, кола и беременность, но что бы подумал Гарольд, если бы услышал? Поэтому она хотела поскорее выбраться наружу, откуда бы он ничего не услышал. И ей это удалось. Как раз вовремя.

Гарольд спустился вниз без четверти четыре, обгорелый теперь уже докрасна. Его руки были заляпаны белой краской. Пока он работал, Фрэн беспокойно дремала под вязом во дворике Ричардсона, так и не сумев как следует заснуть, все время ожидая треска ломающихся дранок и отчаянного крика бедного толстого Гарольда, падающего с девяностофутовой высоты с крыши сарая на жесткую землю. Но этого так и не произошло, слава Богу, и теперь он гордо стоял перед ней – с зелеными ногами, белыми руками и красными плечами.

– Зачем тебе понадобилось тащить краску вниз? – с любопытством спросила она.

– Мне не хотелось оставлять ее там, наверху. А вдруг бы она растеклась по крыше и залила нашу надпись, – ответил он, и она снова подумала, как же он стремится ничего не упустить. В этом было что-то слегка пугающее.

Они оба поглядели вверх, на крышу сарая. Свежая краска ярко блестела, выделяясь на фоне выцветших зеленых Досок, и слова, написанные там, напомнили Фрэн надписи, которые иногда можно встретить на крышах сараев в южных штатах: ИИСУС, СПАСИ или СМЕРТЬ КРАСНОКОЖИМ. Надпись Гарольда гласила:

УЕХАЛИ В СТОВИНГГОН

В ЦЕНТР ПО ИЗУЧЕНИЮ ЧУМЫ

ПО ШОССЕ 1 ДО УЭЛСА

ПО РЕГИОНАЛЬНОМУ 95 ДО ПОРТЛЕНДА

ПО ШОССЕ 302 ДО БЭРРА

ПО РЕГИОНАЛЬНОМУ 89 ДО СТОВИНГТОНА.

ВЫЕХАЛИ ИЗ ОГАНКУИТА 2 ИЮЛЯ, 1990.

ГАРОЛЬД ЭМЕРИ ЛОДЕР

ФРЭНСИС ГОЛДСМИТ

– Я не знал твоего второго имени, – извиняющимся тоном произнес Гарольд.

– Здорово получилось, – сказала Фрэнни, глядя на надпись. Первая строчка была написана под чердачным окном, последняя – с ее именем – прямо над желобком для стока дождевой воды. – Как тебе удалась последняя строка?

– Это было нетрудно, – застенчиво сказал он. – Мне пришлось лишь немного поболтать в воздухе ногами, только и всего.

– О Гарольд, почему ты не мог написать лишь свое имя?

– Потому что мы – одна команда, – сказал он и поглядел на нее с некоторой опаской, – разве не так?

– Наверное, так… пока ты не сорвешься откуда-нибудь и не убьешься насмерть. Ты голоден?

Он просиял:

– Как медведь.

– Тогда пойдем перекусим. И я намажу твои ожоги детским кремом. Тебе придется надеть рубашку, Гарольд. Сегодня ночью ты вряд ли заснешь.

– Отлично засну, – сказал он и улыбнулся ей. Фрэнни улыбнулась в ответ. Они поужинали консервами и растворимым соком (его сделала Фрэнни, не забыв положить туда сахар), а позже, когда стало темнеть, Гарольд пришел к дому Фрэн, таща что-то под мышкой.

– Это принадлежало Эми, – сказал он. – Я нашел его на чердаке. По-моему, мама и отец подарили ей его, когда она закончила восьмой класс. Я даже не знаю, работает ли он, но я взял в магазине несколько батареек. – И он похлопал себя по оттопыривавшимся карманам.

Это был портативный фонограф в пластиковом корпусе, придуманный специально для тринадцати-четырнадцатилетних девчонок, чтобы они могли брать его с собой на пляж или пикничок на лужайке. Такие фонографы хранили в своей памяти сорок пять песен из репертуара «Озмондз», Лейфа Гарретта, Джона Траволты, Шона Кассиди. Она неотрывно смотрела на него и чувствовала, как на глаза наворачиваются слезы.

– Что ж, – сказала она, – давай проверим, работает ли он.

Фонограф работал. И без малого четыре часа они просидели на разных краях дивана перед стоявшим на кофейном столике фонографом. Лица их светились тихой грустью, когда они зачарованно слушали, как музыка мертвого мира заполняет летнюю ночь.

Глава 37

Поначалу Стю принял этот звук как должное, он был совершенно естественным для ясного летнего утра. Стю только что миновал городок Саут-Райгит, штат Нью-Хэмпшир, и теперь дорога пролегала по чудной местности, поросшей вязами; сквозь их листву солнце пробивалось на дорогу веселой россыпью ярких дрожащих монеток. По обеим сторонам шоссе рос густой кустарник: яркий сумах, серо-голубой можжевельник и еще полным-полно других кустов, названий которых он просто не знал. Их обилие все еще поражало его глаз, привыкший к скудному ландшафту Восточного Техаса, где придорожная растительность и близко не баловала подобным разнообразием. Слева то выныривала, то пряталась в зарослях древняя каменная стена, а справа весело журчал ручеек. То и дело в кустах шевелились маленькие зверьки (вчера же он буквально остолбенел при виде крупной оленихи, стоявшей на белой разделительной линии шоссе 302 и принюхивавшейся к утреннему воздуху), раздавались хриплые крики птиц. И на всем этом фоне лай собаки звучал как самая обычная и естественная вещь на свете.

Он прошагал почти милю, прежде чем ему пришло в голову, что собака, судя по звуку, лающая уже ближе, могла оказаться не такой уж обычной. С тех пор как он выбрался из Стовингтона, ему встречалось великое множество дохлых собак, но ни одной живой. Что ж, подумал он, грипп убил большинство, но не всех людей. Стало быть, он точно так же убил большинство, но не всех собак. А эта, наверное, теперь здорово боится людей. Почуяв его, она скорее всего заползет обратно в кусты и станет истерически облаивать его, пока он не уберется с ее территории.

Стю поправил лямки своего рюкзака и получше свернул подложенные под каждую из них носовые платки. За три дня ходьбы с его ботинок «Джорджиа Джайентс» слетел весь лоск новизны. На голове у него была легкомысленная красная фетровая шляпа с широкими полями, а за плечами висел армейский карабин. Он сомневался, что нарвется на мародеров, но все же в голове крутилась смутная мысль, что неплохо иметь при себе ружье. Может быть, посчастливится разжиться свежим мясом. Правда, вчера он повстречал свежее мясо, причем разгуливавшее на собственных ногах, но был слишком поражен и восхищен этим зрелищем, чтобы даже подумать о выстреле.

Устроив рюкзак поудобнее, он двинулся дальше. Собачий лай раздавался уже совсем близко, словно пес был за ближайшим поворотом. «Может, я все-таки увижу его», – предположил Стю.

Он выбрал путь на восток по 302-му шоссе, поскольку полагал, что рано или поздно оно выведет его к океану. Он заключил с собой своего рода сделку: «Когда я доберусь до океана, я решу, что делать дальше. А до того я вообще не стану думать о будущем». Его пешая прогулка – он шел уже четвертый день – сделалась чем-то вроде оздоровительной процедуры. Он размышлял о том, как бы раздобыть десятискоростной велосипед или мотоцикл, на котором он смог бы пробираться сквозь возможные завалы на дорогах, но вместо этого решил идти пешком. Он всегда обожал ходьбу, и все его тело молило о физической нагрузке. До побега из Стовингтона он просидел взаперти около двух недель и теперь чувствовал себя явно не в форме. Он полагал, что через некоторое время такое медленное продвижение станет раздражать его, и он достанет велосипед или мотоцикл, но сейчас ему хотелось просто идти на восток по этой дороге, разглядывая все, что заблагорассудится, делая привалы, когда пожелается, и ложась подремать в полдень – самое жаркое время дня. Это шло ему на пользу. Мало-помалу безумные метания в поисках выхода тускнели в его памяти, превращаясь из жуткого кошмара, от которого кожа покрывалась холодным потом, в нечто уже прошедшее. Труднее всего было стряхнуть с себя воспоминания об ощущении, что его кто-то преследует. В первые две ночи пути ему все время снилась последняя схватка с Элдером, когда тот явился выполнить данный ему приказ. В этих снах Стю каждый раз запаздывал со стулом. Элдер уворачивался от удара, нажимал спусковой крючок своего пистолета, и Стю чувствовал тяжелый, хотя и безболезненный удар в грудь начиненной свинцом боксерской перчатки. Сон повторялся снова и снова, пока он не просыпался утром весь разбитый, хотя даже не замечал этого, радуясь, что жив. В последнюю ночь кошмаров не было. Он надеялся, что ходьба понемногу выведет эту отраву из организма, и тогда он сумеет лучше обдумать планы на будущее, независимо от того, доберется он к тому времени до океана или нет.

Он прошел поворот шоссе и увидел собаку – рыжеватого ирландского сеттера. При виде Стю пес радостно залаял и бросился вверх по дороге, клацая когтями по асфальту и бешено виляя хвостом. Он подпрыгнул и уперся передними лапами в живот Стю с такой силой, что заставил того сделать шаг назад.

– Здорово, малый, – ухмыльнулся Стю.

Пес залился радостным лаем при звуке его голоса и снова подпрыгнул.

– Коджак! – раздался строгий голос, и Стю, вздрогнув, оглянулся. – Отстань! Оставь человека в покое! Ты измажешь ему всю рубашку! Глупая собака!

Коджак снова встал на все четыре лапы и обошел Стю вокруг, поджав хвост. Однако хвост продолжал радостно подергиваться, и Стю решил, что собачьего артиста из этого пса не получится.

Теперь Стю заметил владельца голоса и, похоже, Коджака. Мужчину лет шестидесяти, в потрепанном свитере, старых серых штанах и… берете. Тот сидел на вертящемся стуле и держал в руке палитру с красками. Перед ним стоял мольберт с натянутым холстом.

Он встал, положил палитру на вертящийся стул (Стю расслышал, как он пробормотал себе под нос: «Не забыть бы про нее и не сесть на краски») и пошел к Стю, протягивая руку. Его пушистые седеющие волосы, выбивающиеся из-под берета, слегка развевал слабый ласковый ветерок.

– Надеюсь, вы не станете выкидывать дурацкие фокусы с этим ружьем, сэр. Глен Бейтман, к вашим услугам.

Стю сделал шаг вперед и пожал протянутую руку (Коджак опять разыгрался и стал скакать вокруг Стю, но не отваживался вновь прыгнуть на него).

– Стюарт Редман. Не беспокойтесь о ружье. Я еще не повстречал таких людей, чтобы мне захотелось стрелять в них. По правде говоря, я пока никого и не встретил, кроме вас.

– Вы любите икру?

– Никогда не ел.

– Тогда пришла пора попробовать. А если она вам не понравится, тут полно всякой всячины. Коджак, не прыгай. Знаю, ты уже хочешь снова приняться за свои безумные скачки – вижу тебя насквозь, но нужно сдерживать себя. Никогда не забывай, Коджак: контроль над собой – вот что отличает высших существ от низших. Контроль!

Вняв лучшему в себе, к чему, собственно, и была адресована эта речь, Коджак присел на задние лапы и тяжело задышал. Его собачья морда растянулась в широкой ухмылке. Стю по своему опыту знал, что усмехающаяся собака – или кусачая, или чертовски добродушная. А эта не была похожа на кусачую.

– Приглашаю вас на ленч, – сказал Бейтман. – Вы – первое человеческое существо, которое я встретил за последнюю неделю. Останетесь?

– С удовольствием.

– Вы – южанин, верно?

– Восточный Техас.

– А, востокчанин. Промашка вышла. – Бейтман хихикнул над собственной остротой и снова повернулся к своей картине – посредственной акварели с изображением леса на противоположной стороне шоссе.

– На вашем месте я не стал бы садиться на этот стул, – сказал Стю.

– Ах ты черт! Вообще никогда, верно? – Он сменил курс и направился к краю маленькой полянки. Стю приметил оранжево-белую дверцу морозильника, стоявшего в тени и накрытого сверху чем-то похожим на сложенную белую скатерть для пикника. Когда Бейтман снял ее, Стю разглядел, что это и на самом деле была скатерть.

– Когда-то принадлежала общине баптистской церкви в Вудсвилле, – сообщил Бейтман. – Я позаимствовал ее. Не думаю, что баптисты станут скучать по ней. Они все возвратились домой, к Иисусу. По крайней мере все баптисты Вудсвилла. Теперь они могут причащаться лично. Хотя я допускаю, что рай покажется баптистам весьма унылым местечком, если только тамошняя администрация не снабдит их телевидением – или, может, там, наверху, это называется раевидением, – чтобы они могли смотреть Джерри Фолуэлла и Джека ван Импа. Нам же здесь вместо этого осталось лишь старое языческое поклонение природе. Коджак, не наступай на скатерть. Контроль, никогда не забывай об этом, Коджак. Что бы ты ни делал, следи за собой. Не перейти ли нам через дорогу, чтобы умыться, мистер Редман?

– Зовите меня Стю.

– Ладно, так и буду.

Они спустились с насыпи шоссе и умылись холодной чистой водой. Стю почувствовал себя счастливым. Встретить именно этого человека именно в это время казалось чем-то совершенно закономерным и правильным. Коджак лакал воду ниже по ручью, а потом с радостным лаем кинулся в лес. Он вспугнул лесного фазана; Стю глянул, как тот сорвался с куста, и с некоторым удивлением подумал, что, может быть, все будет в порядке, все как-нибудь да образуется.

Ему не очень понравилась икра – по вкусу она напоминала холодное рыбное желе, но у Бейтмана еще имелись две банки сардин, пепперони, салями, немного мягковатых яблок и большая коробка киблерских фиг. Фиги – чудесное средство для кишечника, сказал Бейтман. Кишечник совершенно не беспокоил Стю с тех пор, как он выбрался из Стовингтона и пошел пешком, но тем не менее ему очень понравились фиги, и он съел не меньше полдюжины. Что не помешало ему отведать как следует и всего остального.

За едой Бейтман рассказал Стю, что он работал профессором социологии в Общественном колледже Вудсвилла. Вудсвилл, по его словам, был маленьким городком (знаменитым своим общественным колледжем и четырьмя бензоколонками, как он сообщил Стю), находящимся милях в шести вниз по шоссе. Его жена умерла десять лет назад. Детей у них не было. Большинство коллег его недолюбливали, и он платил им полной взаимностью. «Они считали меня психом, – заметил он, – и высокая вероятность того, что они были правы, тем не менее не могла улучшить наши отношения». Эпидемию супергриппа он, по собственному признанию, воспринял довольно спокойно, потому что на-конец-то получил возможность уйти на пенсию и целиком отдаться рисованию, о чем всегда мечтал.

Разрезая десерт – сырный пирог – и вручая Стю его половину на бумажной тарелке, он сказал:

– Я отвратительный художник, просто кошмарный. Но я просто говорю себе, что в этот июль никто на свете не рисует пейзажи лучше, чем Глендон Пекуод Бейтман, ВА,[5]5
  BA (Bachelor of Arts) – бакалавр – гуманитарных наук.


[Закрыть] МА,[6]6
  МА (Magister of Arts) – магистр гуманитарных наук.


[Закрыть] MFA.[7]7
  MFA (Magister of Fine Arts) – магистр искусств.


[Закрыть] Дешевый способ самоутверждения, но зато мой собственный.

– Коджак и раньше был вашей собакой?

– Нет… Это было бы уж совсем поразительным совпадением, верно? Я полагаю, Коджак принадлежал кому-то из горожан. Я видел его несколько раз раньше, но, поскольку не знал, как его зовут, взял на себя смелость перекрестить его. Кажется, он не возражает. Простите, Стю, я на минутку отлучусь.

Он рысью устремился через дорогу, и Стю услыхал, как он зашлепал по воде. Вскоре он вернулся с закатанными до колен штанами. В каждой руке он нес упаковку из шести банок пива «Наррагансетт».

– Это следовало подать к еде. Моя оплошность.

– Оно ничуть не хуже и после еды, – сказал Стю, вытаскивая банку из упаковки. – Спасибо.

Они потянули за жестяные колечки, и Бейтман поднял свою банку.

– За нас, Стю. Чтобы у нас были счастливые денечки, хорошее настроение и поменьше болели поясницы.

– Аминь.

Они чокнулись банками и выпили. Стю подумал, что никогда еще глоток пива не казался ему таким вкусным и, наверное, уже никогда больше не покажется.

– Вы – человек немногословный, – сказал Бейтман. – Надеюсь, вам не кажется, что я пляшу, так сказать, на могиле всего мира.

– Нет, – ответил Стю.

– Я всегда имел предубеждения против этого мира, – сказал Бейтман, – и признаюсь в этом открыто. В последнюю четверть двадцатого века этот мир – во всяком случае, на мой взгляд – обрел всю прелесть восьмидесятилетнего старика, умирающего от рака прямой кишки. Говорят, какой-нибудь недуг неизменно охватывал весь западный мир на исходе каждого века. Мы вечно рядились в страдальческие одежды и бродили повсюду, плача: «Горе тебе, о Иерусалим»… или Кливленд в данном случае. Бубонная чума – черная смерть – казнила каждого десятого в Европе в конце четырнадцатого. Пляска Святого Витта буйствовала в конце пятнадцатого столетия. Коклюшный кашель – в конце семнадцатого, а первый всплеск гриппа был замечен в конце девятнадцатого. Мы так привыкли к мысли о гриппе – он кажется нам обычной простудой, не так ли? – что уже никто, кроме историков, не помнит, что сто лет назад его просто не существовало. В последние три десятилетия каждого века непременно появлялись разные религиозные маньяки с фактами и цифрами, свидетельствующими о том, что наконец-то близится армагеддон. Такие люди, конечно, есть всегда, но в конце века их вопли становятся особенно истеричными, и… большое число людей принимает их всерьез. Рождаются монстры. Гунн Аттила, Чингисхан, Джек Потрошитель, Лиззи Борден. Если хотите, Чарльз Мансон, Ричард Спек и Тед Банди – в наши времена Некоторые мои коллеги с еще большими причудами, чем у меня, полагают, что западному миру время от времени нужно слабительное, то есть очищение, и происходит это в конце каждого столетия для того, чтобы он мог встретить новый век чистым и полным оптимизма. А в данном случае нам поставили суперклизму, и если задуматься, то в этом есть резон. Ведь, в конце концов, мы не просто вступаем в новый век. Мы подходим к новому тысячелетию.

Бейтман помолчал, собираясь с мыслями, и добавил:

– Теперь, хорошенько задумавшись над этим, я полагаю, что все же пляшу на могиле человечества. Еще пива?

Стю, взяв новую банку, переваривал то, что сказал Бейтман.

– Это все-таки не конец, – сказал Стю. – По крайней мере я так не думаю. Просто… ну, антракт, что ли.

– Довольно точно. Неплохо сказано. Если вы не возражаете, я вернусь к своей картине.

– Валяйте.

– Вы не видели других собак? – спросил Бейтман, когда Коджак радостно выскочил на дорогу.

– Нет.

– Я тоже. Вы единственный человек, которого я встретил, но Коджак, похоже, исключение в своем роде.

– Раз он уцелел, должны быть и другие.

– Не очень научный подход, – мягко возразил Бейтман. – Что вы за американец? Покажите мне вторую собаку, желательно суку, и я буду готов согласиться с вашим утверждением, что где-то должна быть третья. Но нельзя по одной делать вывод, что есть вторая. Так не пойдет.

– Я видел коров, – задумчиво проговорил Стю.

– Коровы – да. И олени. Но лошади все сдохли.

– А знаете, верно, – согласился Стю. Ему попадались на пути дохлые лошади. А коровы порой паслись неподалеку от их раздувшихся туш. – Но почему?

– Понятия не имею. Все мы дышим примерно одинаково, а это похоже на болезнь дыхательной системы. Но интересно, нет ли здесь еще какого-нибудь фактора? Люди, собаки и лошади заражаются. Коровы и олени – нет. А крысы на какое-то время исчезли, но теперь, кажется, вновь появляются. – Бейтман рассеянно смешивал краски на своей палитре. – Кошки – повсюду, их везде полным-полно, и, насколько я могу судить, насекомые ведут себя как обычно. Конечно, небольшие выходки, которые совершает человечество, редко задевают их… Мысли о комаре, заболевшем гриппом, слишком уж смехотворны, чтобы всерьез принимать и обсуждать их. Во всех этих фактах нет ни капли логики. Все кажется сплошным безумием.

– Это точно, – кивнул Стю и открыл следующую банку пива. В голове у него приятно шумело.

– Мы можем наблюдать некоторые интересные сдвиги в экологии, – продолжал Бейтман. Он делал чудовищную ошибку, пытаясь запечатлеть на своей картине Коджака. – Предстоит выяснить, сумеет ли в результате всего этого воспроизвести себя homo sapiens – и еще как предстоит, – но мы по крайней мере хоть можем собраться вместе и попробовать. А вот найдет ли подругу Коджак? И станет ли он когда-нибудь счастливым отцом?

– О Господи, наверное, может и не найти.

Бейтман встал, положил палитру на свой вертящийся стул и достал банку пива.

– Думаю, вы правы, – сказал он. – Вероятно, остались еще люди, остались собаки и лошади. Но многие животные могут сдохнуть, так и не воспроизведя себе подобных. Могут, конечно, оставаться какие-то животные из тех любвеобильных пород, что были беременны, когда разразился грипп. В Соединенных Штатах могут найтись дюжины здоровых женщин, у которых, прошу прощения за грубость, в духовках сейчас выпекается пирог. Но некоторые животные могут исчезнуть безвозвратно. Если вы уберете со сцены собак, то олени, кажется, обладающие иммунитетом, одичают. А оставшихся людей, разумеется, не хватит, чтобы снизить их численность – охотничий сезон, похоже, отменен на ближайшие несколько лет.

– Но если их станет слишком много, они просто будут подыхать с голоду, – заметил Стю.

– Не будут. Не все и даже не большая часть. Во всяком случае, не здесь. Не знаю, как там в Восточном Техасе, но в Новой Англии все сады были прекрасно ухожены, когда разразился этот грипп. Для оленей будет полно еды и в этом году, и в следующем. Даже позже наши урожаи могут созревать без возделывания. Еще лет семь не будет никаких голодающих оленей. Стю, если через несколько лет вы решите вернуться сюда, вам придется отпихивать оленей с дороги локтями, чтобы пройти по шоссе.

Стю долго думал над этим и в конце концов спросил:

– А вы не преувеличиваете?

– Сознательно – нет. Может существовать какой-то фактор или несколько факторов, которые я не учел, но, честно говоря, я в этом сомневаюсь. И мы вполне можем принять мою гипотезу относительно влияния полного или почти полного исчезновения собак на численность оленей и применить ее к взаимоотношениям между другими видами. Кошки плодятся без всякого ограничения. Что это значит? Я уже говорил, что популяция крыс на какое-то время снизилась в экологическом обмене, но постепенно она снова приходит в норму. Однако при неимоверном количестве кошек это положение может измениться. На первый взгляд мир без крыс – звучит неплохо, но неизвестно, как это будет в натуре.

– Что вы имели в виду, когда говорили про людей: мол, это еще большой вопрос, смогут ли они воспроизвести себя?

– Существуют две возможности, – сказал Бейтман. – По крайней мере те, которые я сейчас вижу. Первая: дети могут не обладать иммунитетом.

– Вы хотите сказать, они будут умирать, как только появятся на свет?

– Да, а возможно, и в утробе. Менее вероятно, но все же возможно и другое: супергрипп может оказать своего рода стерилизующий эффект на тех из нас, кто остался в живых.

– Это безумие, – сказал Стю.

– Не большее, чем свинка, – сухо возразил Бейтман.

– Но если матери детей, которые… которые еще в утробе… если у них есть иммунитет…

– Да, в некоторых случаях иммунитет может передаваться от матери к младенцу, как в сообщающихся сосудах. Но не во всех. Полностью полагаться на это не приходится. Я думаю, что будущее младенцев, находящихся сейчас в материнской утробе, весьма неопределенно. Их матери обладают иммунитетом, это верно, но по статистической вероятности большинство их отцов – нет, они заболели и сейчас уже мертвы.

– А другая возможность?

– Она заключается в том, что мы сами можем закончить работу по уничтожению собственного вида, – спокойно сказал Бейтман. – Это, на мой взгляд, весьма вероятно. Не сразу, поскольку мы сейчас слишком разрозненны. Человек – существо общительное, социальное, и рано или поздно мы вновь соберемся вместе хотя бы для того, чтобы рассказывать друг другу разные истории о том, как мы пережили великую чуму 1990-го. Большинство сформировавшихся заново сообществ, если только нам уж очень не повезет, окажутся примитивными диктатурами, возглавляемыми маленькими цезарями. Возможно, возникнет несколько немногочисленных просвещенных демократических сообществ, и я могу вам точно рассказать, что потребуется для образования подобного сообщества в 90-х и ранних 2000-х: достаточное число людей, владеющих техникой, чтобы вновь зажечь электрические лампочки. Это можно сделать, причем сделать очень легко. Мы ведь имеем дело не с ядерной войной, после которой не остается практически ничего. Вся техника стоит на своих местах и ждет, когда появится кто-то – нужный, знающий, как зачистить контакты и заменить несколько перегоревших деталей, чтобы запустить ее снова. Весь вопрос лишь в том, сколько людей среди оставшихся в живых разбирается в технологии, которую все мы воспринимаем просто как данность.

– Вы так полагаете? – отхлебнув пива, спросил Стю.

– Именно. – Бейтман сделал глоток из своей банки, подался вперед и мрачно ухмыльнулся Стю. – А теперь позвольте я приведу вам один гипотетический пример, мистер Стюарт Редман из Восточного Техаса. Предположим, у нас есть сообщество А в Бостоне и сообщество Б в Ютике. Им известно о существовании друг друга, и в каждом сообществе знают об условиях жизни соседнего лагеря. Сообщество А в прекрасном состоянии. Его члены живут на Бикон-Хилл и купаются в роскоши, потому что один из них оказался специалистом по ремонту технического оборудования. Этот парень знает ровно столько, сколько нужно, чтобы снова запустить электростанцию, обслуживающую Бикон-Хилл. Скорее всего ему необходимо будет определить, какие нажимать кнопки, чтобы вывести станцию из режима автоматической аварийной остановки. Как только она будет запущена, почти все на ней станет работать автоматически. Техник сможет спокойно учить других членов сообщества А, какие надо нажимать кнопки и за какими агрегатами наблюдать. Турбины работают на нефти, которой вокруг навалом, потому что все, кто раньше пользовался ею, теперь мертвее старой отцовской шляпы. Итак, в Бостоне текут молочные реки. Есть тепло для защиты от холодов, есть свет, чтобы читать по ночам, есть холодильные установки, и вы можете пить свой скотч как цивилизованный человек. Жизнь, по сути дела, близка к идиллии. Никаких промышленных отходов. Никаких наркотиков. Никаких расовых беспорядков. Никаких банкротств. Никаких денег и материальных проблем, поскольку если не все услуги, то уж все товары доступны каждому, и их вполне достаточно для изрядно поредевшего человечества на три века вперед. С социологической точки зрения, подобная группа скорее всего станет коммуной совершенно естественным путем. Здесь не будет никакой диктатуры. Необходимая почва для диктатуры – нужда, дефицит, нестабильность, разрозненность… Всего этого там просто не существует. Вполне возможно, что Бостон снова придет к городскому собранию как форме правления.

Но… Но есть сообщество Б в Ютике. Там некому запустить энергетическую станцию. Техники все мертвы. Им понадобится много времени, чтобы сообразить, как все запустить снова. Пока же они мерзнут по ночам (а зима на носу), едят из консервных банок, они несчастны. Появляется и берет верх сильный мужик. Они ему рады, потому что все растерянны, мерзнут и болеют. Пускай он принимает решения. Что он, конечно, и, делает. Он посылает кого-то в Бостон с просьбой, не пришлют ли они своего домашнего техника сюда, в Ютику, чтобы он помог им снова запустить станцию. В противном случае им придется отправиться в долгое и опасное путешествие на юг – зимовать. Итак, что делает сообщество А, когда получает это послание?

– Посылают парня? – предположил Стю.

– Боже Праведный, нет! Его могут удерживать там насильно – скорее всего так оно и случится. В постгриппозном мире технологические знания заменят золото как самое совершенное средство взаиморасчета. И, по новым меркам, сообщество А будет богато, а сообщество Б бедно. Так что же делает сообщество Б?

– Наверное, отправляется на юг, – сказал Стю, а потом добавил с ухмылкой: – Может, даже в Восточный Техас.

– Может быть. Или, может, они угрожают людям в Бостоне ядерной боеголовкой.

– Верно, – сказал Стю. – Они не могут запустить свою станцию, но могут выстрелить ядерной ракетой по Бинтауну.

– Что касается меня, то я не стал бы возиться с ракетой, – сказал Бейтман. – Я бы просто постарался выяснить, как открепить боеголовку, а потом подвез бы ее к Бостону на фургоне. Думаете, это не сработало бы?

– А пес его знает.

– Даже если и нет, то повсюду валяется полным-полно; обычного оружия. В том-то и дело, что любое подобное дерьмо валяется повсюду и ждет, когда его подберут. А если у обоих сообществ имеются в распоряжении техники, они могут затеять своего рода ядерную потасовку по поводу религий, или территорий, или мелких идеологических разногласий. Вы только представьте, что вместо шести или семя обладателей ядерного оружия во всем мире мы можем прийти к шестидесяти или семидесяти только здесь, в Со, единенных Штатах. Сложись все иначе, я уверен, люди дрались бы камнями и копьями. Но суть в том, что прежние военные исчезли, оставив после себя все свои игрушки. Это мрачные мысли, особенно после всего случившегося, но… Боюсь, в принципе это вполне возможно.

Они оба помолчали. Издалека до них доносился лай – Коджака в лесу. Наступал полдень.

– Знаете, – наконец сказал Бейтман, – я, в общем, оптимист. Быть может, потому, что я неприхотлив. Оттого-то меня так здорово недолюбливали окружающие. У меня есть свои недостатки: как вы уже успели убедиться, я слишком много болтаю, и я отвратительный художник, а кроме того, всегда был крайне безалаберным в обращении с деньгами. Иногда последние три дня перед зарплатой сидел на одних сандвичах с ореховым маслом. В Вудсвилле был известен тем, что открывал депозитные счета, а потом закрывал их через неделю. Но я никогда не разрешал себе унывать по этому поводу, Стю. Эксцентричный оптимист – вот кто я. Единственным проклятием моей жизни были сны. С самого детства меня мучили удивительно яркие сны. В большинстве своем отвратительные. В детстве это были тролли, притаившиеся под мостами и хватавшие меня за ноги, или ведьмы, превращавшие меня в птицу… Я открывал рот, чтобы закричать, но оттуда вырывалось лишь хриплое карканье. Вам когда-нибудь снились плохие сны, Стю?