Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

После короткого внутреннего спора с самим собой он присовокупил ёще двустволку 30-го калибра и двести комплектов патронов. Это была красивая винтовка; на ценнике, который он сорвал с предохранителя и равнодушно швырнул на пол, стояло четыреста пятьдесят долларов.

– Ты и вправду считаешь, что нам это понадобится? – испуганно спросила она, хотя у нее самой в сумочке по-прежнему лежал револьвер 32-го калибра.

– Я считаю, нам лучше иметь ее под рукой, – буркнул он, не желая говорить большего, но вспоминая ужасную кончину провозвестника пришествия монстров.

– О-о, – тихо произнесла она, и по ее глазам он догадался, что она думает о том же.

– Тебе не очень тяжело нести этот рюкзак, а?

– О нет. Нет-нет, правда.

– Но чем дольше идешь, тем он обычно начинает казаться тяжелее. Ты мне только скажи, и я возьму его у тебя ненадолго, чтобы ты могла передохнуть.

– Со мной все будет отлично, – улыбнулась она. А когда они вышли из магазина на улицу, она огляделась по сторонам и сказала: – Мы оставляем Нью-Йорк.

– Да.

Она повернулась к нему.

– Ты знаешь, я рада. Я чувствую себя… гм, словно я маленькая девочка и мой отец объявляет: «Сегодня мы идем в поход». А у тебя так бывало? Ты помнишь?

Ларри чуть улыбнулся, вспомнив, как по вечерам его мать говорила: «Ларри, тот вестерн, который ты хотел посмотреть, идет в „Кресте“. С Клинтом Иствудом. Что скажешь?»

– Да, вроде помню, – ответил он.

Она приподнялась на цыпочки, поправила рюкзак на плечах и сказала:

– Путешествие начинается, – а потом пробормотала так тихонько, что он едва расслышал: – «Путь в бесконечность нас ведет…»

– Что-что?

– Это строчка из Толкиена, – пояснила она. – Из «Властелина колец». Я всегда воспринимала это как своего рода мостик к приключениям.

– Чем меньше приключений, тем лучше, – буркнул Ларри, но инстинктивно понял, что она хочет сказать.

Рита все еще не отрывала взгляд от улицы. Возле этого перекрестка она тянулась узкой щелью между высокими каменными домами с витринами из солнцезащитного стекла и была, насколько хватало глаз, вся забита машинами, словно все жители Нью-Йорка решили одновременно припарковать тут свои тачки.

– Я бывала на Бермудах и в Англии, на Ямайке и в Монреале, в Сайгоне и в Москве, – задумчиво произнесла она. – Но я не была в походе с тех пор, как отец водил меня с сестрой Бесс в зоопарк. Пошли, Ларри.

Это была прогулка, которую Ларри Андервуд запомнил навсегда. Он поймал себя на мысли, что она, в общем-то, к месту процитировала Толкиена, с его мифическими землями, видимыми сквозь призму времени и полубезумного, полуволшебного воображения, населенными эльфами, гномами, троллями и великанами-людоедами. Ничего подобного, конечно, в Нью-Йорке не было, но столько изменилось, столько выбилось из привычной колеи, что невозможно было думать об этом иначе, чем в плоскости фантастики. Так все сюрреалистически переплелось. Мужчина, висящий на фонаре в когда-то деловом районе, на углу Пятой и Восточной Пятьдесят четвертой, как раз позади парка, с табличкой на шее, на которой было выведено одно-единственное слово – ГРАБИТЕЛЬ. Кошка, лежащая на верхушке мусорного бака (наклеенные по его бокам рекламные плакаты какого-то бродвейского шоу все еще сохраняли свежий вид), кормящая котят и наслаждающаяся утренним солнышком. Широко улыбающийся молодой человек с саквояжем, подбежавший к ним и сказавший Ларри, что он заплатит миллион долларов, если тот даст ему пятнадцать минут попользоваться женщиной. Миллион, вероятно, был у него в саквояже. Ларри наставил на него винтовку и велел убираться со своим миллионом подальше.

– Конечно, парень. Только опусти ствол, слышишь? Я ведь только предложил – что тут такого? Удачи тебе. Будь здоров.

Вскоре после встречи с этим парнем (Рита с истеричным юмором упорно называла его Джоном Берсфордом Типтоном, ничего не говорящим Ларри именем) они добрались до угла Пятой и Восточной Тридцать девятой. Был уже почти полдень, и Ларри предложил перекусить. Прямо на углу стоял магазин деликатесов, но стоило ему отворить дверь, как вырвавшийся оттуда запах гниющего мяса заставил ее отпрянуть.

– Мне лучше туда не входить, а то я совсем потеряю аппетит, – извиняющимся тоном сказала она.

Ларри полагал, что сумел бы отыскать там какие-нибудь копчености – салями, пепперони или что-то в этом роде, но после встречи с Джоном Берсфордом Типтоном за четыре квартала отсюда ему не хотелось оставлять ее одну даже на то короткое время, которое потребовалось бы ему, чтобы зайти в магазин деликатесов и поискать съестного. Поэтому через полквартала они нашли скамейку и поели там сушеных фруктов с вяленой ветчиной. Закончили они крекерами «Риц» с сыром, передавая друг другу по очереди термос с холодным кофе.

– На этот раз я и вправду была голодна, – гордо объявила она.

Он улыбнулся, почувствовав себя лучше. Главное – находиться в движении, постоянно что-то делать, и все будет в порядке. Говорил же он, что ей станет лучше, как только они выберутся из Нью-Йорка. Тогда ему просто надо было хоть что-то сказать. Теперь же, ощущая душевный подъем, он верил в искренность произнесенных им в тот момент слов. Находиться в Нью-Йорке – все равно что торчать на кладбище, где мертвецы еще не совсем успокоились. И чем быстрее они выберутся отсюда, тем лучше. Может, она снова станет такой же, какой была в день их первой встречи в парке. Окружными дорогами они доберутся до Мэна и займут один из тех летних домиков, что держали для себя богатые сучки. Сейчас надо двигаться на север, а в сентябре или октябре – на юг. Летом – Будбей-Харбор, а зимой – Кей-Бискейн. Неплохой маршрут. Занятый своими мыслями, Ларри не заметил на ее лице гримасу боли, когда он поднялся и вскинул на плечо винтовку.

Теперь они шли на запад, и тени их двигались следом – сначала сплющенные, как лягушки, но вытягивающиеся по мере убывания дня. Они миновали Американскую авеню, Седьмую авеню, Восьмую, Девятую, Десятую. Улицы застыли в тишине. Они были похожи на скованные льдом реки машин всех цветов радуги с доминирующим желтым – цветом такси. Многие автомобили превратились в катафалки с разлагающимися водителями, склонившимися над рулем, и полулежащими пассажирами, словно их, утомленных дорожной пробкой, сморил сон. Ларри стал подумывать, не взять ли им парочку мотоциклов, как только они выберутся из города. Это даст им возможность двигаться быстрее и позволит объехать самые большие пробки из мертвых экипажей, забивших, вероятно, все дороги.

При условии, если она умеет ездить хотя бы на велосипеде, осек он себя. А судя по тому, как идут дела, конечно, выяснится, что нет. Жизнь с Ритой оборачивалась настоящей морокой, по крайней мере в некоторых аспектах. Впрочем, он надеялся, что в случае необходимости она может ехать на заднем сиденье.

На перекрестке Тридцать девятой и Седьмой они увидели молодого человека в одних хлопчатобумажных шортах, лежащего на крыше такси «динг-донг».

– Он мертвый? – спросила Рита, и при звуке ее голоса молодой человек сел, огляделся, увидел их и помахал им рукой. Они помахали в ответ. Парень снова принял прежнюю позу.

Было два часа с небольшим, когда они пересекли Одиннадцатую авеню. Ларри услыхал позади себя сдавленный крик боли и заметил, что Рита уже не шагает слева от него.

Она, опустившись на одно колено, держалась за ногу. Почти с ужасом Ларри впервые обратил внимание на то, что на ней были дорогие открытые сандалии, наверное, долларов за восемьдесят, подходящие для короткого променажа по Пятой авеню мимо витрин, но для далекой прогулки вроде их теперешней, по сути дела, похода…

Ремешки на щиколотках сильно натерли ей кожу, и кровь стекала по ногам.

– Ларри, я так…

Он рывком поднял ее на ноги и крикнул прямо в лицо:

– О чем же ты думала?

Когда она испуганно отпрянула, он на мгновение он ощутил прилив стыда, но вместе с тем и какое-то злорадна удовольствие.

– Ты что, рассчитывала вернуться на такси обратно домой и переобуться, если у тебя ножки устанут?

– Я не предполагала…

– О Господи! – Он вцепился руками себе в волосы; – Конечно, нет. Рита, у тебя течет кровь. Давно они стали тереть?

Она ответила таким тихим шепотом, что даже в мертвой тишине, нависшей над городом, он с трудом расслышал ее..

– Где-то… Наверное, с пересечения Пятой и Сорок девятой.

– Твою мать, тебе стало больно двадцать кварталов назад, и ты молчала?

– Я думала… может, это… пройдет… Поболит и перестанет… Я не хотела… Мы так хорошо шли… Выбирались из города… Я просто думала…

– Ты вообще ни о чем не думала, – сердито сказал он. – Сколько, по-твоему, мы сможем пройти с такими вот… Твои ё…е ноги выглядят так, будто тебя сняли с ё…го креста.

– Не ругай меня, Ларри, – сказала она и начала всхлипывать. – Пожалуйста, не надо… Мне так плохо, когда ты… Пожалуйста, не ругайся.

Он пришел в настоящую ярость и позже даже не мог понять, почему от вида ее кровоточащих ног сорвался с тормозов. Но в тот момент это не имело никакого значения.

– Е…я дура, дура, дура! – заорал он ей прямо в лицо, и крик отозвался мрачным, бессмысленным эхом, отскочившим от высоких домов.

Она прикрыла лицо ладонями, наклонилась и расплакалась. Это разозлило его еще больше. Он догадывался, что отчасти причиной тому действительно было ее нежелание видеть: она всегда охотно закроет лицо ладонями и даст ему вести ее, а почему бы и нет, ведь всегда кто-то был рядом, чтобы заботиться о Нашей Героине, крошке Рите. Кто-то водил машину, ездил за продуктами, мыл унитаз, платил налоги. Так давайте же заведем слащавенького Дебюсси, прикроем глазки нашими наманикюренными ручками и взвалим это все на Ларри. «Позаботься обо мне, Ларри. Увидев, что случилось с тем провозвестником монстров, я решила, что не хочу больше ничего видеть. Все это так, фи, кошмарно и, фи, грязно для человека моего воспитания и происхождения».

Он отдернул ее руки от лица. Она съежилась и попыталась снова заслонить глаза.

– Посмотри на меня.

Она помотала головой.

– А черт! Рита, посмотри на меня.

В конце концов она послушалась и посмотрела на него, но как-то странно, опасливо моргая, словно думая, что сейчас он пустит в ход не только слова, но и кулаки. И какое-то внутреннее чувство подсказывало ему, что теперь это было бы очень кстати.

– Я хочу растолковать тебе реальное положение вещей, потому что ты, кажется, просто ничего не понимаешь. Первое: возможно, нам придется идти еще двадцать-тридцать миль пешком. Второе: если в твои царапины попадет инфекция, ты можешь получить заражение крови и умереть. Третье: ты должна наконец прекратить ковыряться в заднице и начать помогать мне.

Все это время он держал ее за плечи и теперь заметил, что его большие пальцы почти утонули в ее плоти. Стоило ему увидеть красные вмятины, появившиеся на ее руках, когда он отпустил ее, как его злоба растаяла. Он сделал шаг назад, снова чувствуя неуверенность и с удручающей отчетливостью понимая, что сорвался. Ларри Андервуд в своем репертуаре. Если он такой ушлый, отчего же не проверил ее обувь, когда они выходили из дома?

«Потому что это – ее трудности», – давая грубый отпор, объявила какая-то часть его сознания.

Нет, это не правда. Это были его трудности. Потому что она не знала. Если уж он решил взять ее с собой (а ему только сегодня начало приходить в голову, насколько проще было бы жить, не сделай он этого), он должен был нести за нее ответственность.

«Черта с два я стану это делать», – произнес все тот-же грубый внутренний голос.

Его мать: «Ты умеешь только брать, Ларри».

Специалистка по оральной гигиене из Фордэма, кричащая из окна ему вслед: «Я думала, ты славный парень! А ты никакой не славный!»

«Чего-то в тебе не хватает, Ларри. Ты только берешь».

«Это ложь! Поганая ЛОЖЬ!»

– Рита, – сказал он, – прости меня.

Она уселась на мостовой в своей блузке без рукавов и белых бриджах, волосы ее как будто разом посерели и постарели. Склонив голову, она поддерживала раненую ногу. На него она не смотрела.

– Прости меня, – повторил он. – Я… Послушай, я не имел права так говорить. – Да, он так сказал, но ничего страшного. Ведь извинившись, можно все уладить. Так уж устроен мир.

– Иди, Ларри, – сказала она. Не стоит задерживаться из-за меня.

– Я же сказал, что прошу прощения. – В его голосе послышалось легкое раздражение. – Мы отыщем тебе какие-нибудь новые туфли и белые носки. Мы…

– Никаких «мы». Иди.

– Рита, извини меня…

– Если ты еще раз скажешь это, я закричу. Ты дерьмо, и твои извинения не принимаются. А теперь иди.

– Я же сказал, что я…

Она откинула голову и закричала. Он сделал шаг назад; и огляделся вокруг, не слышит ли ее кто-нибудь и не бежит: ли сюда полицейский посмотреть, что там за ужасы вытворяет этот молодой человек с пожилой дамой, сидящей на тротуаре со снятыми сандалиями. Ошметки цивилизации ну не смешно ли, с отвращением подумал он.

Она перестала кричать, взглянула на него и махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху.

– Лучше прекрати, – сказал он, – а не то я и вправду брошу тебя.

Она продолжала молча смотреть на него. Не в силах вынести ее взгляда, он опустил глаза, ненавидя ее за это.

– Ладно, – сказал он, – пускай тебя изнасилуют и убьют.

Он вскинул винтовку на плечо и пошел прочь, свернув налево, на забитое машинами шоссе 495, ведущее к туннелю, и начал спускаться по нему. Возле пасти туннеля он увидел следы жуткой аварии. Шофер фургона «мейфлауэр» пытался пробиться в основной ряд, и машины утыкали фургон, как подушечку для булавок. Полностью выгоревший «пинто» лежал почти под брюхом фургона. Водитель фургона наполовину вывалился из окошка кабины, свесив вниз голову и руки. На дверце под ним остался веер засохшей крови и внутренностей.

Ларри оглянулся, уверенный, что она идет за ним следом или стоит и смотрит укоризненным взглядом. Но Рита исчезла.

– Твою мать, – негодующе произнес он, – я же пытался извиниться.

Какое-то мгновение он не мог двинуться с места, чувствуя, как его пронзают сотни злобных мертвых глаз, уставившихся из всех этих машин. Ему вспомнились слова песенки Дилана: «В застывшем потоке машин я ждал тебя там внутри… А ты думала, я вдали… Но где же ты сейчас, крошка Мари?»

Впереди ему были видны четыре дорожные полосы, исчезавшие в черной арке туннеля, и уже с настоящим ужасом он обнаружил, что верхние флюоресцентные лампы-трубки в туннеле Линкольна не горят. Это все равно что очутиться на автомобильном кладбище. Они дадут ему пройти полпути, а потом начнут шевелиться… оживать… он услышит щелчки открывающихся дверей, а потом мягкое хлопанье закрывающихся… их шаркающие шаги…

Он весь покрылся холодным потом. Над головой резко крикнула какая-то птица, и он подпрыгнул. «Ты просто тупица, – вразумлял он себя. – Детская чушь – вот что это такое. Тебе нужно только не сходить с пешеходной дорожки, и уже совсем скоро ты будешь… удавлен ходячими мертвецами».

Он облизал губы и попытался рассмеяться. Это у него получилось плохо. Он сделал пять шагов к зеву туннеля и снова остановился. Слева от него стоял «кадиллак-эльдорадо», и оттуда на него смотрела женщина с почерневшим лицом тролля. Ее прижатый к стеклу нос напоминал луковицу. Стекло было забрызгано кровью и соплями. Мужчина, управлявший «кадиллаком», перегнулся через руль так, словно что-то искал на полу. Все стекла машины были подняты; внутри там, наверное, как в теплице. Если он откроет дверцу, женщина вывалится наружу и рассыплется по мостовой, как мешок с гнилыми дынями, и запах будет теплый, густой, влажный и весь пропитанный разложением.

Такой же запах будет и в туннеле.

Ларри резко повернулся и рысцой потрусил назад, туда, откуда пришел, чувствуя, как поднятый его бегом ветерок осушает мокрый от пота лоб.

– Рита! Послушай, Рита! Я хочу…

Слова замерли у него на языке, когда он добрался до начала спуска. Риты по-прежнему нигде не было. Тридцать девятая улица уходила вдаль, покуда не превращалась в крошечную точку. Он перебежал с южного тротуара на северный, протискиваясь между бамперами и перелезая через капоты, такие горячие, что вполне могли опалить кожу. Однако северный тротуар был тоже пуст.

Он приставил сложенные рупором ладони ко рту и закричал:

– Рита! Рита!

Ему ответило лишь мертвое эхо: «Рита… ита… ита… ита…»

К четырем часам темные тучи начали сгущаться вокруг Манхэттена и громовые раскаты загрохотали среди городских каменных глыб. Над зданиями засверкали молнии, словно Господь старался запугать немногих оставшихся в живых людей. Свет стал желтым и каким-то нереальным, что Ларри совсем не понравилось. Под ложечкой у него засосало, и, когда он закурил сигарету, она задрожала в его руке, как дрожала этим утром чашка кофе в руке Риты.

Он сидел в самом конце идущей под уклон улицы, привалившись спиной к нижней перекладине ограды тротуара. Рюкзак он держал на коленях, а винтовку прислонил к ограде рядом с собой. Он надеялся, что Рита вскоре испугается и вернется, но ее не было. Пятнадцать минут назад он прекратил выкрикивать ее имя. Эхо действовало ему на нервы.

Снова прогрохотал гром, на этот раз уже близко. Прохладный ветер сунул свою лапу ему под рубашку, от пота прилипшую к спине. Ему придется забраться в какое-ни будь укрытие или перестать валять дурака и пройти через туннель. Если у него не хватит духу сделать это, он вынужден будет провести еще одну ночь в городе, а утром переться сто сорок кварталов на север, к мосту Джорджа Вашингтона..

Он попытался отнестись разумно к мысли, о туннеле. Никто и ничто его там не укусит. Он забыл запастись большим мощным фонарем – Господи, никогда не упомнишь всего, – но у него была газовая биковская зажигалка, а пешеходную дорожку в туннеле отделяла от проезжей части ограда. Все остальное… например, мысли обо всех этих мертвецах в машинах… Это просто паника… обыкновенная ерунда из комиксов и ужастиков, которая не страшнее рассказов о домовом в шкафу. «Если это все, о чем ты можешь сейчас думать, Ларри, – увещевал он себя, – тогда тебе не уцелеть в это дивном новом мире. Никаких шансов. Тогда тебе…»

Молния прорезала небо почти у него над головой, застав его вздрогнуть. Вслед за ней раздался тяжелый громовой раскат. Первое июля, неожиданно подумал он, это день, когда стоит свозить свою крошку на Кони-Айленд и наесться до отвала горячих сосисок. Сбить три деревянные кегли одним шаром и выиграть куклу Кьюпи. Вечером фейерверки…

Холодные дождинки плеснули ему в лицо и затылок, стекая за воротник рубахи. Крупные капли застучали по мостовой. Он встал, закинул за плечи рюкзак и взял винтовку. Он все еще колебался, в какую сторону идти – назад, к Тридцать девятой, или в туннель Линкольна. Но в любом случае нужно было где-то укрыться, потому что вот-вот хлынет как из ведра.

Невероятной силы громовой раскат ударил прямо над головой, и из глотки Ларри вырвался вой ужаса, мало чем отличающийся от воя кроманьонца пару миллионов лет назад.

– Трус ты ё…й, – пробормотал он и рысцой припустил вниз по склону к разверстой пасти туннеля, пригнув голову из-за усилившегося дождя. Вода ручьем стекала с его волос. Он миновал женщину, прижавшую нос к стеклу «эльдорадо», стараясь не смотреть в ее сторону, но все равно ловя ее почерневшее лицо уголком глаза. Дождь барабанил по крышам автомобилей, как ударные в джазе. Капли летели вниз с такой силой, что отскакивали от крыш фонтанчиками, застилая все легким туманом водяных брызг.

На мгновение Ларри вновь охватили страх и нерешительность, и он застыл прямо перед туннелем. Потом пошел град, и это сдвинуло его с места. Градины были большими и колющими, как осиные жала. Вновь раздался удар грома.

«Ладно, – подумал он. – Ладно, ладно, ладно, я решился». Он шагнул в туннель Линкольна.

Внутри было намного темнее, чем он себе представлял. Поначалу тусклый белый свет от входа за его спиной освещал дорогу впереди, и он мог разглядеть еще большее скопище машин, притиснутых бампер к бамперу (должно быть, паршиво было умирать здесь, подумал он, когда клаустрофобия любовно обхватила своими скользкими пальцами его голову и начала сперва гладить, а потом сдавливать ему виски, это, вероятно, было действительно паршиво, просто хрен знает как кошмарно), и зеленовато-белые плитки, которыми были выложены своды стен. Справа виднелся поручень уходящей вдаль пешеходной дорожки, а слева через каждые 30–40 футов – мощные несущие опоры. Дорожный знак посоветовал ему НЕ МЕНЯТЬ РЯД. С потолка туннеля смотрели темные флюоресцентные лампы и пустые стеклянные глаза телевизионных камер. Как только он преодолел первый еле заметный изгиб трассы, потихоньку забирая вправо, свет стал тускнеть, пока почти совсем не исчез, лишь изредка слабо вспыхивая на хромированных частях машин. А потом и вовсе пропал.

Он вытащил зажигалку, поднял ее кверху и крутанул колесико. Свет от нее был жалким и скорее не уменьшил, а усилил у него ощущение беспомощности. Даже с открытым до предела клапаном круг видимости ограничивался шестью футами в диаметре.

Он сунул зажигалку в карман и пошел вперед, держась рукой за поручень. Здесь тоже звучало эхо, и оно нравилось ему еще меньше, чем снаружи. Из-за эха казалось, что кто-то идет позади него… крадется за ним. Несколько раз он останавливался, склонял голову набок и с широко открытыми (но невидящими) глазами прислушивался, пока эхо его шагов не стихало. Вскоре он стал шаркать ногами, не отрывая пяток от бетона, чтобы эхо не возвращалось.

Еще через какое-то время он снова остановился и щелкнул зажигалкой возле своих наручных часов. Часы показывали двадцать минут пятого, но он плохо понимал, что это означало. В такой темноте время казалось лишенным своего объективного смысла. Как, впрочем, и расстояние. И все-таки интересно, какой же длины туннель Линкольна? Миля? Две? Конечно, две мили под Гудзоном быть не могло. Предположим, что миля. Но если бы весь путь занимал одну милю, он уже должен был оказаться на другой стороне. Если в среднем человек проходит четыре мили в час, он мог пройти одну милю за пятнадцать минут, а он провел в этой вонючей дыре уже на целых пять минут больше.

– Просто я иду намного медленнее, – произнес он и подпрыгнул от звука собственного голоса. Зажигалка выпала из его руки и со стуком упала на пешеходную дорожку. Издевательски-насмешливым голосом приближающегося лунатика отозвалось эхо: «…много медленнее… медленнее… медленнее…»

– Господи Иисусе, – пробормотал Ларри, и эхо возвратило шепотом: «…сусе… сусе… сусе…»

Он провел ладонью по лицу, борясь с паникой и страстным желанием, не думая ни о чем, слепо ринуться вперед. Вместо этого он рухнул на колени (колени бухнулись о дорожку с грохотом пистолетных выстрелов, снова испугав его до смерти) и стал шарить пальцами по бетонному покрытию дорожки, натыкаясь на маленькие выбоины, старый окурок сигареты, скомканную фольгу, пока наконец не нашел зажигалку. Облегченно вздохнув, он крепко зажал ее в руке, поднялся на ноги и пошел дальше.

Ларри уже начинал потихоньку успокаиваться, когда его нога ударилась о какой-то твердый предмет, чуть сдвинув его с места. Он издал хриплый, сдавленный вопль и сделал два нетвердых шага назад. Заставив себя твердо держаться на ногах, он вытащил из кармана зажигалку и чиркнул ею. Пламя заметалось как безумное в его дрожащей руке.

Он наступил на руку солдата. Тот сидел, приваливший спиной к стене туннеля, вытянув ноги поперек дорожки, жуткий часовой, оставленный здесь сторожить проход. Его остекленевшие глаза уставились вверх, прямо на Ларри; губы отвисли, обнажая ряд зубов; казалось, он ухмыляется. Из его глотки изящно торчал нож с выкидным лезвием.

Зажигалка, нагревшись, жгла ладонь Ларри, и он погасил ее. Он облизнул губы и, крепко вцепившись в поручень, заставил себя двигаться вперед до тех пор, пока носок его ботинка снова не наткнулся на руку солдата. Тогда он комично высоко задрал ногу, перешагивая через препятствие, и вдруг его охватила кошмарная уверенность: сейчас он услышит шорох ботинок поднимающегося солдата, а потом тот вытянет руку и холодной мертвой хваткой сдавит его ногу.

Торопливо шаркая ногами, Ларри сделал еще десять шагов, а потом заставил себя остановиться, понимая, что, если он не остановится, паника возьмет верх и он слепо ринется вперед, преследуемый жутким многократным эхом.

Когда он почувствовал, что вновь владеет собой, он опять зашагал вперед. Но теперь все стало хуже: пальцы его ног съежились внутри ботинок от страха, что в любую секунду они могут соприкоснуться еще с одним телом, распростертым на дорожке, и… вскоре так и случилось.

Он застонал и снова чиркнул зажигалкой. На этот раз все оказалось куда ужаснее. Он наткнулся на тело старика в голубом костюме. Черная шелковая шапочка свалилась с его лысеющей головы на колени. На лацкане пиджака тускло сияла серебряная шестиконечная звезда. За ним лежало еще с полдюжины трупов: две женщины, мужчина средних лет, пожилая дама лет семидесяти и двое мальчишек-подростков.

Зажигалка раскалилась так, что ее уже нельзя было удержать в руке, он погасил ее и сунул в карман брюк, где она прижалась к его ноге, как теплый уголек. Эту группу уничтожил не Капитан Скороход, как и того солдата позади. Он видел кровь, разодранную одежду, битую плитку, пулевые отверстия. Их застрелили. Ларри вспомнил слухи о солдатах, перекрывших выезды с острова Манхэттен. Раньше он не знал, верить или не верить этим слухам; слишком много он всего слышал за последнюю неделю, когда все трещало, ломалось и шло прахом.

Было нетрудно представить себе и восстановить то, что здесь произошло. Они застряли здесь, в этом туннеле, но еще были в состоянии идти пешком. Они вылезли из своих машин и начали пробираться в сторону Джерси по той же самой пешеходной дорожке, что и он сам. А впереди был командный пост с пулеметной установкой или еще чем-нибудь.

Был? Или он и сейчас там?

Ларри стоял, обливаясь потом, пытаясь сосредоточиться. Кромешная мгла была отличной театральной сценой, где мозг мог дать волю своим фантазиям. Он видел: вот солдаты с суровыми лицами в пуленепробиваемых жилетах сгрудились за пулеметом с инфракрасным прицелом; их задача – пристрелить всех пешеходов, пытающихся пройти через туннель; в туннеле оставлен один солдат, доброволец-смертник в инфракрасных очках, он ползет к нему, зажав в зубах нож; двое других спокойно заряжают базуку баллоном с отравляющим газом.

И все равно он не мог заставить себя повернуть назад. Он был уверен, что все эти сцены наверняка лишь беспочвенная игра воображения, а сама мысль о возвращении по собственным следам была невыносима. Несомненно, солдат больше нет. Тот мертвец, через которого он перешагнул, казалось, служил исчерпывающим доказательством, но…

Что его по-настоящему тревожило, так это тела впереди. Они распростерлись впритык друг к другу футов на восемь или девять. И он не мог перешагнуть через них так же просто, как переступил через того солдатика. А если он сойдет с дорожки и потащится в обход, то рискует сломать себе ногу. Если уж двигаться вперед, то идти придется… ну… идти придется прямо по ним.

Позади него в темноте что-то шевельнулось.

Ларри круто развернулся, от страха мгновенно покрывшись холодным потом при этом одном-единственном шаркающем звуке… чьих-то шагов.

– Кто там? – крикнул он, сдернув с плеча винтовку.

Ни звука в ответ, только эхо. Когда оно затихло, он услышал – или ему показалось, что услышал, – чье-то дыхание. Вытаращенными глазами он вперился во тьму, от ужаса у него на затылке волосы встали дыбом. Он задержал дыхание. Ниоткуда не доносилось ни звука. Он уже готов был приписать это своему больному воображению, как звук послышался вновь… скользящие тихие шаги.

Словно безумный, он стал лихорадочно шарить по карманам в поисках зажигалки. Ему даже не пришла в голову мысль, что свет превратит его в мишень. Когда он вытаскивал ее из кармана, колесико зацепилось за подкладку, и… зажигалка выпала у него из рук. Он услыхал, как она звякнула о поручень, а потом с мягким звуком «бонк» ударилась о крышу или капот какой-то машины внизу.

Снова раздались скользящие шаги, уже чуть ближе, но невозможно было определить, насколько. Кто-то шел его убивать, и скованный ужасом мозг мгновенно выдал ему картинку: солдат с ножом в горле медленно движется к нему в темноте…

Снова тихий шорох шагов.

Ларри вспомнил про винтовку. Он прижал приклад к плечу и начал стрелять. В замкнутом пространстве выстрелы производили оглушительный грохот; вслед за каждым он испускал вопль, но его крики тонули в этом грохоте. Лентой черно-белых снимков вспыхивали и мелькали одна за другой картинки с кусками облицовочного кафеля на стенах туннеля, и вереницей застывших машин. Это происходило всякий раз, когда огонь вырывался из дула двустволки. Отлетающие рикошетом пули издавали леденящий душу вой. Винтовка снова и снова билась ему в плечо, пока оно не онемело и пока до Ларри не дошло, что сила отдачи развернула его и теперь он обстреливает вместо пешеходной дорожки проезжую часть. И все равно он не в силах был остановиться. Палец, лежавший на спусковом крючке, не слушайся разума и продолжал автоматически нажимать на курок, пока он с сухим треском не начал щелкать вхолостую.

Эхо отдавалось по всему туннелю и возвращалось назад. Яркие вспышки-картинки двоились и троились у него перед глазами. Словно из неведомого далека до него стал доноситься удушливый запах кордита и хриплые звуки, рождавшиеся где-то глубоко у него в груди.

Все еще сжимая в руках винтовку, он снова развернулся, и на внутреннем экране его воображения появились уже не солдаты в защитных, как в «Штамме Андромеды»,[4]4
  Научно-фантастическим роман Майкла Крайтона. – Примеч. пер.


[Закрыть] костюмах, а морлоки из комикса по роману Г. Д. Уэллса «Машина времени» горбатые слепые существа, вылезающие из своих нор, где глубоко под землей безостановочно работают их машины.

Он начал карабкаться по мягкой, но холодной баррикаде из тел, спотыкаясь, чуть не падая и цепляясь за поручень. Его нога въехала во что-то омерзительно вязкое, а вокруг стоял густой запах разложения, но он едва замечал это. Тяжело дыша, он пробирался дальше.

И тогда позади него в темноте раздался вопль, пригвоздивший его к месту. Это был отчаянный, хриплый крик, звучащий где-то на грани безумия:

– Ларри! О, Ларри, ради Бога…

Это была Рита Блейкмур.

Он обернулся. Теперь раздавались рыдания, дикие рыдания, заполнившие пространство грохотом своего эха. На одно жуткое мгновение ему пришла в голову мысль плюнуть на все и уйти, оставив ее. В конце концов, она найдет выход отсюда, зачем снова взваливать на себя такую обузу? Потом он пришел в себя и закричал:

– Рита! Стой там, где стоишь! Ты слышишь меня?