Текст книги "Противостояние. Том I"

Автор книги: Стивен Кинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 44 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

И стоял Карли Йейтс, прислонясь к фонарному столбу напротив «Скрубба-Дубба», с сигаретой «Лаки Страйк», зажатой в уголке рта, и проорал Карли свою эпитафию, свой клич, свое прощальное напутствие:

«Эй, Мусорщик, чего это тебе вздумалось спалить церковь? Почему ж ты не спалил ШКОЛУ?»

Ему было семнадцать, когда он прибыл в тюрьму для подростков, а когда ему стукнуло восемнадцать, его перевели в тюрьму штата. И сколько же он пробыл там? Кто знает? Только не Мусорщик, эта уж точно. Никому в тюряге не было дела до того, что он спалил дотла методистскую церковь. Там сидели люди, совершившие кое-что и похуже. Убийство. Изнасилование. Пролом черепа старушкам-библиотекаршам. Некоторые заключенные желали делать с ним кое-что, другие хотели, чтобы он делал с ними что-то. Он не противился. Это происходило, когда гас свет. Один мужик с лысой головой говорил, что любит его: «Я люблю тебя, Дональд!» – и это было, уж конечно лучше, чем свистящие вокруг него камни. Порой он думал, что хорошо было бы остаться здесь навсегда. Но иногда по ночам ему снилась компания «Чири ойл», и в этих снах всегда раздавался первый громоподобный взрыв, а за ним – еще два и звук БУХ!..

…БУХ! БУХ! Громадные, оглушительные взрывы ворвутся в яркий свет дня и сомнут этот свет, как тяжелый молот сминает тонкую медь. И все в городе оторвутся от своих дел и посмотрят на север, в сторону Гэри, туда, где три цистерны вздымаются в небо как огромные, отмытые добела консервные банки. Карли Йейтс, старающийся всучить «плимут» двухлетней давности молодой паре с ребенком, застынет посреди торга и взглянет туда. Завсегдатаи «О’Тулса» и кондитерской сгрудятся снаружи, оставив на столиках свое пиво и горячий шоколад. В кафе его мать замрет перед кассовым аппаратом. Новенький парнишка в «Скрубба-Дубба» оторвется от фар, которые он протирал, и, забыв о резиновой перчатке на руке, будет неотрывно смотреть на север, когда этот жуткий, зловещий звук молотом обрушится на тонкую медь обычной дневной рутины: БУ-У-УХ! Вот что ему снилось.

Со временем он вошел в доверие, стал пользоваться кое-какими привилегиями, и, когда пришла эта странная болезнь, его послали работать в изолятор, а несколько дней назад больных уже не осталось, потому что все, кто болел, умерли. А те, что не умерли, сбежали, кроме молодого охранника Джейсона Деббинза, который уселся за руль тюремного прачечного фургона и застрелился.

И куда еще было ему идти, кроме как домой?

Ветерок легонько потрепал его по щеке, а потом затих.

Он чиркнул другой спичкой и уронил ее. Она приземлилась в маленькую лужицу бензина, и бензин загорелся. Язычки пламени были голубые. Они образовали аккуратный кружок наподобие короны вокруг обуглившейся спички в центре. Какое-то мгновение Мусорщик стоял и смотрел, застыв от восхищения, а потом быстро зашагал к лестнице, спиралью обматывавшей цистерну, оглядываясь через плечо. Насосная установка теперь виднелась сквозь волны поднимавшегося жара, она качалась из стороны в сторону как мираж. Голубые огоньки высотой не больше двух дюймов расширяющимся полукругом устремились к установке и открытой трубе. Страдания жука закончились. Он превратился в черный пепел.

«Я мог сделать это и с собой».

Но ему вроде бы не хотелось этого. Ему смутно казалось, что теперь в его жизни могли появиться какие-то иные цель и смысл, что-то огромное и величественное. Поэтому он ощутил приступ страха и начал бегом спускаться по ступенькам, грохоча ботинками и быстро скользя рукой по крутому, покрытому ржавчиной поручню.

Все дальше вниз, кругами, прикидывая, через какое время займутся испарения, поднимающиеся из зева трубы, и жар, достигший такой силы, чтобы все вспыхнуло, ринется по жерлу трубы в брюхо цистерны.

Волосы отбросило со лба назад, по его лицу блуждала испуганная ухмылка, ветер ревел в ушах – он летел вниз. Он уже миновал полпути, несясь мимо букв СН двадцати футов высотой, светло-зеленых на фоне белоснежных цистерн. Вниз, скорее вниз! Стоило его мелькавшим ногам оступиться или зацепиться за что-нибудь, он полетел бы кувырком, как канистра с бензином, и кости его с треском ломались бы будто сухие ветки.

Земля – белые круги гравия вокруг цистерн и зеленая трава за ними – приближалась. Машины на парковочной стоянке обретали нормальные размеры. А он, казалось, все еще плывет, плывет во сне и никогда не спустится вниз – лишь бежит и бежит в никуда. Он был рядом с бомбой, у которой уже горел запал.

Высоко над его головой вдруг раздался хлопок, словно, от пятидюймовой петарды, запущенной на Четвертое июля. Послышался слабый звон, и что-то просвистело мимо него. С приступом острого и почти восторженного страха он увидел, что это кусок трубы, весь черный и искореженный до неузнаваемости от жара.

Он ухватился одной рукой за поручень и перекувырнулся через него, услышав, как что-то хрустнуло в запястье. Дикая боль пронзила руку до самого локтя. Он пролетел последние двадцать пять футов, приземлился на гравий и пополз. Гравий сдирал кожу с локтей, но он почти не чувствовал этого. Его переполнял стоном рвущийся наружу ликующий страх, и день казался удивительно ясным.

Мусорщик поднялся на ноги и, пустившись бежать, ухитрился повернуть голову назад и взглянуть наверх. Верхушка средней цистерны обзавелась желтой гривой волос, и грива эта росла с дикой быстротой. Все могло взорваться в любую секунду.

Он бежал изо всех сил. Сломанная в запястье правая рука безжизненно болталась. Он перескочил через бордюр парковочной стоянки, и его ноги зашлепали по асфальту.

Он пересек стоянку, его тень следовала за ним по пятам, и вот он уже понесся прямо по гравийной дорожке, протиснулся в полузакрытую калитку и снова оказался на шоссе 130. Он перебежал через шоссе и бросился в канаву на противоположной стороне, приземлившись на мягкую постель из опавших листьев и мокрого мха. Руки инстинктивно обхватили голову, а воздух, врываясь в легкие и вырываясь наружу, раздирал грудь словно острыми ножами.

Цистерна с бензином взорвалась. Не БУХ! а КА-УАП! – звук столь громкий и вместе с тем такой короткий и низкий, что он почувствовал, как его барабанные перепонки вдавливаются внутрь, а глазные яблоки выкатываются наружу от перепада атмосферного давления. Раздался второй взрыв, за ним третий; Мусорщик стал кататься по опавшим листьям, ухмыляясь и заходясь в беззвучном крике. Потом он сел, зажимая уши руками, и вдруг порыв ветра опрокинул его с такой силой, словно он был просто горсткой мусора.

Молодые деревца за ним гнулись до самой земли, их листья издавали свистящий шорох, как развевающиеся флажки в ветреный день. Одно или два переломились с легким треском, похожим на выстрел из духового пистолета. Обгоревшие куски цистерны начали падать по другую сторону шоссе, а некоторые угодили прямо на дорогу. Эти грохочущие куски металла со свисающими заклепками были такими же черными и искореженными, как первый кусок трубы.

КА-УАПППП!

Мусорщик снова уселся и увидал за парковочной стоянкой «Чири ойл» гигантский столп огня. Черный дым струился с его верхушки, поднимаясь на такую громадную высоту, на какой ветер был уже бессилен разорвать его и унести прочь. На огонь можно было смотреть, только почти полностью прикрыв глаза, а с противоположной стороны шоссе до него начал доходить жар, стягивающий кожу. Его глаза в знак протеста заслезились. Еще один горящий кусок металла, на сей раз больше семи футов в поперечнике, формой напоминавший алмаз, рухнул с неба, приземлившись в канаву футах в двадцати слева от него, и сухие листья на сыром мху мгновенно охватил огонь.

КА-УАППП-КА-УАППП!

Останься он здесь, он очень скоро превратился бы в скачущий и воющий клубок огня. Он поднялся на ноги и пустился бежать вдоль изгиба шоссе по направлению к Гэри; врывающийся в его легкие воздух становился все горячее и горячее. В нем появился привкус тяжелого металла. Время от времени Мусорщик щупал волосы, проверяя, не загорелись ли они. Сладковатый аромат бензина, казалось, окутывающий его с головы до ног, заполонил все вокруг. Обжигающий ветер рвал на нем одежду. Он чувствовал себя каким-то зверьком, пытавшимся вырваться из микроволновой печи. Дорога двоилась и троилась в его слезящихся глазах.

Раздался еще один громовой раскат, когда возрастающее давление воздуха разрушило здание офиса компании «Чири ойл». В воздухе зазвенели осколки стекла. Куски бетона и блочных панелей дождем посыпались с неба на дорогу. Свистящий кусок стали размером с четвертак и толщиной с брикет мороженого скользнул по рукаву рубахи Мусорщика, слегка оцарапав кожу. Этот кусок, которого хватило бы, чтобы превратить его голову во фруктовое желе, упал к самым его ногам и откатился в сторону, оставив после себя на шоссе приличную выбоину. Наконец Мусорщик очутился за пределами зоны «града» но продолжал бежать, и кровь стучала у него в голове, словно сам мозг облили бензином и подожгли.

КА-УАПП!

Взорвалась еще одна цистерна; сопротивление воздуха впереди него, казалось, исчезло, и громадная теплая рука мягко толкнула его в спину – рука, плотно облегающая каждую линию его тела с головы до пят; она несла его вперед так, что ноги его едва касались дороги, и на лице у него появилась испуганная ухмылка замочившего штаны мальчугана, которого привязали на ветру к самому большому на свете бумажному змею и отпустили полетать – «Лети, лети, детка, в небеса, пока не стихнет ветер», – оставив беспомощно барахтаться и вопить в полете.

Сзади раздалась целая серия взрывов; снаряды Господа взлетали вверх в пламени праведности, сатана штурмовал рай, а капитаном его артиллерии был яростно ухмыляющийся дурачок с красными пылающими щеками по имени Мусорщик, которому никогда уже снова не стать Дональдом Мервином Элбертом.

Перед глазами мелькали машины, сметенные с дороги, голубой почтовый ящик мистера Стрэнга с флажком наверху, дохлый пес, задравший вверх лапы, оборванная линия электропередачи в кукурузном поле.

Рука уже не толкала его в спину с такой силой. Спереди снова возникло сопротивление воздуха. Мусорщик рискнул оглянуться и увидел, что холм, где стояли цистерны, был весь охвачен огнем. Горело все. Казалось, там горела сама дорога, и он видел, как цветущие деревца пылали словно факелы.

Он пробежал еще четверть мили, а потом, задыхаясь, перешел на шаркающий шаг. Еще через милю он остановился отдохнуть и посмотрел назад, вдыхая приятный запах гари. Без пожарных машин и пожарников огонь пойдет туда, куда понесет его ветер. Он может пылать месяцами. Сгорит Поутэнвилл, и полоса огня ринется на юг, уничтожая дома, деревни, фермы, посевы, луга и леса. Огонь может добраться до Терре-Хота и спалить то заведение, где он когда-то был. Он может жечь и дальше! По сути дела, он…

Его взгляд снова устремился на север, к Гэри. Теперь ему был виден город с его огромными, безмятежно застывшими фабричными трубами, похожими на черточки мела на светло-голубой классной доске. За ним раскинулся Чикаго. Сколько там цистерн с бензином? Сколько бензоколонок? Сколько составов молча стоят на боковых ветках, полные бензина и легковоспламеняющихся удобрений? Сколько сухих, как поленья для растопки, трущоб? Сколько еще городов за Гэри и Чикаго?

Под летним солнцем лежала целая страна, созревшая для костра.

Ухмыляясь, Мусорщик поднялся на ноги и пошел вперед. Кожа у него уже покраснела как у рака. Но сейчас он не чувствовал этого, хотя ночью она не даст ему сомкнуть глаз и заставит бодрствовать в каком-то странном возбуждении до рассвета. Впереди его ждали костры побольше и получше. Его взгляд был мягким, радостным и совершенно безумным. То был взгляд человека, открывшего для себя главную ось своей судьбы и ухватившегося за нее обеими руками.

Глава 35

Я хочу убраться из города, – не оборачиваясь, сказала Рита. Она стояла на маленьком балконе, утренний ветерок подхватывал полы ее прозрачного халатика, задувая целые ярды ткани в распахнутые двери.

– Ладно, – сказал Ларри. Он сидел за столом и ел сандвич с жареным яйцом.

Она повернула к нему изможденное лицо. Если в тот день, когда он встретил ее в парке, ей можно было дать элегантные сорок, то теперь она выглядела женщиной, балансирующей на острие черты, отделяющей шестьдесят с хвостиком от почти семидесяти. Между пальцами у нее была зажата сигарета, и кончик ее трясся, выпуская дрожащие струйки дыма, когда она подносила сигарету ко рту и курила не затягиваясь.

– Я не шучу. Я серьезно.

– Я знаю, – сказал он и утерся своей салфеткой, – и вполне тебя понимаю. Нам надо уходить отсюда.

Мышцы ее лица расслабились, изображая что-то вроде облегчения, и с почти (но не совсем) подсознательным отвращением Ларри подумал, что это делает ее еще старше.

– Когда?

– Почему бы не сегодня?

– Ты чудный мальчик, – сказала она. – Хочешь еще кофе?

– Я могу сам налить.

– Ерунда. Сиди, где сидишь. Я всегда подавала своему мужу вторую чашку. Так он требовал. Хотя за завтраком я вечно видела лишь его макушку. Все остальное скрывалось за «Уолл-стрит джорнэл» или еще каким-нибудь кошмарным солидным чтивом. Чем-то не просто важным и значительным, а буквально нашпигованным важностью. Бёлль, Камю… О Господи, Мильтон! Ты – как свежая струя. – Она оглянулась через плечо на кухню с плутоватой усмешкой. – Было бы просто позором прятать твое лицо за газетой.

Он рассеянно улыбнулся. С утра ее остроумие казалось натужным, как, впрочем, и весь вчерашний день. Он вспомнил, как впервые встретился с ней в парке и как подумал тогда, что ее разговор похож на небрежную россыпь алмазов по зеленому сукну бильярдного стола. Со вчерашнего дня ее речь стала больше походить на блеск цирконов – почти совершенных копий бриллиантов, которые, в конце концов, все же были обыкновенными стекляшками.

– Прошу. – Она стала ставить чашку на стол, и из-за того, что ее рука все еще дрожала, горячий кофе выплеснулся ему на локоть. Он отпрянул от нее, зашипев от боли.

– Ох, прости… – На ее лице отразилось не просто огорчение, а почти неприкрытый ужас.

– Ничего страшного…

– Нет, я сейчас… холодный компресс… не… не вставай… неуклюжая я дура… тупица…

Она издала хриплый стон и разрыдалась так, словно не обожгла его немножко, а стала свидетелем кровавой смерти своего лучшего друга.

Он встал, обнял ее и не особо обрадовался тому, как конвульсивно она обняла его в ответ. Сжала как в тисках… «Космическая хватка» — новый альбом Ларри Андервуда; невесело подумал он. А, черт. Никакой ты не славный парень. Снова здорово.

– Прости, я не знаю, что со мной, такого никогда не; бывало, прости, пожалуйста…

– Все в порядке, ничего страшного, – продолжал он механически утешать Риту, водя ладонью по ее волосам цвета соли с перцем, которые выглядели гораздо лучше (кстати, вся она выглядела куда лучше) после того, как она долгое время провела в ванной комнате.

Конечно, он понимал, в чем проблема. Она была одновременно и объективной, и личной. Все происходящее действовало и на него тоже, но не столь глубоко и стремительно. Что же касается ее, то за последние часов двадцать в ней, казалось, сломался какой-то внутренний стержень.

Объективно, он полагал, дело было в запахе. Он просачивался с балкона на кухню и в комнату вместе с холодным утренним ветерком, который позже уступит место неподвижной устойчивой жаре, если нынешний день будет походить на три или четыре предыдущих. Трудно было найти этому запаху определение, которое звучало бы точно и вместе с тем менее болезненно, чем голая правда. Можно было сказать, что он похож на запах гнилых апельсинов, или протухшей рыбы, или на тот, что иногда чувствуешь в туннеле метро, когда в поезде открыты окна, но… Все это не совсем верно. То был запах гниющей плоти – тысяч трупов, разлагающихся в жару за закрытыми дверьми домов и квартир, – вот что это было, если называть вещи своими именами, но от этого хотелось как-то увильнуть.

Энергоснабжение еще работало в Манхэттене, но Ларри сомневался, что это продлится долго. Большинство других районов уже были обесточены. Прошлой ночью, когда Рита заснула, он стоял на балконе и сверху обнаружил, что огни потухли в доброй половине Бруклина и во всем Куинсе. От 110-й и до самого острова Манхэттен тянулся черный карман. Глядя в другую сторону, можно было видеть яркие огни Юнион-Сити и, возможно, Бейонна, но в Нью-Джерси было темным-темно.

Тьма означала не просто выключенные огни, не просто отсутствие света. Помимо всего прочего, она означала отключение кондиционеров – современного удобства, дающего возможность жить, в частности, в этом громадном железобетонном городском муравейнике в конце июня. Она означала, что все те, кто тихо умер в своих квартирах и домах, теперь гнили в духовках, и стоило ему подумать об этом, как его мысли возвращались к тому, что он видел в общественном туалете на перекрестке № 1. Ему часто снилось это, и во сне черное сладкое угощение оживало и манило его к себе.

Чисто же субъективно, по его мнению, ее угнетало то, что они обнаружили, гуляя вчера по парку. Выходя на прогулку, она была весела и радостно болтала, но, вернувшись, начала стареть прямо на глазах.

На одной из дорожек в огромной луже собственной крови лежал провозвестник пришествия монстров. Очки с разбитыми линзами валялись рядом с его вытянутой окоченевшей левой рукой. Какой-то монстр все-таки явно побывал здесь. Человека проткнули не один раз. При виде его у Ларри вместе с подступающей дурнотой мелькнула мысль о схожести трупа с подушечкой для иголок.

Она вопила без остановки, а когда ее истерика наконец стихла, потребовала, чтобы они похоронили его. Что они и сделали. А по дороге домой она стала превращаться в женщину, которую он увидел сегодня утром.

– Ничего страшного, – повторил он, – обыкновенный легкий ожог. Кожа почти не покраснела.

– Я принесу мазь. Там есть, в аптечке.

Она повернулась и хотела было пойти в ванную, но он мягко взял ее за плечи и заставил сесть. Она подняла на него глаза, и он увидел под ними темные круги.

– Что ты сейчас сделаешь, так это поешь, – сказал он. – Яичницу, тосты, кофе. Потом мы раздобудем какие-нибудь карты и посмотрим, как лучше выбраться из Манхэттена. Видишь ли, нам придется идти пешком.

– Да… Наверное, так.

Не желая больше видеть немую мольбу в ее глазах, он прошел на кухню, достал два последних яйца из холодильника, разбил их в миску, выбросил скорлупу в мусоропровод и стал взбивать яйца.

– Куда ты хочешь идти? – спросил он.

– Что? Я не…

– В какую сторону? – нетерпеливо перебил он, добавляя молоко в яйца и ставя сковородку на плиту. – На север? Там – Новая Англия. На юг? Вряд ли в этом есть, смысл. Мы могли бы отправиться…

Сдавленный стон. Он повернулся и увидел, что она смотрит на него блестящими глазами, стиснув руки на коленям Она старалась взять себя в руки, но у нее плохо получалось.

– Что случилось? – спросил он, подходя к ней. – В чем дело?

– Вряд ли я смогу есть, – всхлипывая, выдавила она. Я знаю, ты хочешь, чтобы я поела и… Я постараюсь, но… Этот запах…

Он пересек гостиную, дернул раздвижные балконные; двери и плотно закрыл их.

– Вот так, – небрежно произнес он, надеясь, что раздражите, которое она вызывала у него, незаметно. – Лучше?

– Да, – с готовностью согласилась она. – Намного. Теперь я смогу поесть.

Он вернулся в кухню и помешал уже начавший пузыриться на сковородке омлет. В ящике среди кухонной утвари он нашел терку и потер кусок американского сыра; получившуюся небольшую горку он высыпал в омлет. За его спиной Рита что-то делала, и через мгновение квартиру заполнил Дебюсси, слишком легкий и слащавый, на взгляд Ларри. Ему не нравилась легкая классическая музыка. Если уж хотите слушать классическую бодягу, идите до конца и упивайтесь своим Бетховеном, или Вагнером, или кем-нибудь в этом роде. Зачем придуриваться?

Она уже спрашивала его небрежным тоном, чем он зарабатывает на жизнь… несколько задевшим его тоном человека, который никогда не был озабочен такой простой вещью, как «зарабатывать на жизнь». Я был рок-певцом, сказал он ей, слегка поразившись тому, как безболезненно прозвучало это в прошедшем времени. Пел то с одной группой, то с другой. Иногда делал студийные записи. Она кивнула, и на этом все закончилось. Он не хотел рассказывать ей про «Детку» – теперь это уже отошло в прошлое. Разрыв между прежней и нынешней жизнью был так велик, что он еще до конца не осознал его. В той жизни он убегал от кокаинового дельца, в этой – мог похоронить человека в Центральном парке и принять это (более или менее) как данность.

Он положил омлет на тарелку, соорудил чашку растворимого кофе, щедро сдобренного сливками и сахаром, как она любила (сам Ларри был приверженцем шоферского кредо: «Если хотите чашку сливок с сахаром, зачем портить кофе?»), и поставил все на стол. Она сидела на пуфике, скрестив руки и повернувшись лицом к проигрывателю. Дебюсси растекался из колонок как тающее масло.

– Кушать подано, – позвал он.

Со слабой улыбкой она уселась за стол, посмотрела на омлет, как участник марафона по пересеченной местности взглянул бы на ряды частоколов, и начала есть.

– Вкусно, – пробормотала она. – Ты был прав. Спасибо.

– Рад стараться, – сказал он. – А теперь слушай. Вот что я предлагаю. Мы идем по Пятой до Тридцать девятой и поворачиваем на запад. Попадаем в Нью-Джерси по туннелю Линкольна. Дальше можем двинуться по четыреста девяносто пятой на северо-запад до Пассейика и… Яйца свежие? Не испортились?

– Чудесные. – Она улыбнулась, отправила в рот еще один кусочек омлета и запила глотком кофе. – Как раз то, что мне было нужно. Продолжай, я слушаю.

– Из Пассейика мы пойдем своим ходом на запад до тех пор, пока дорога не освободятся настолько, что можно будет ехать на машине. Потом, я думаю, мы повернем на северо-восток и направимся к Новой Англии. Мы делаем крюк, понимаешь, что я имею в виду? На вид получается дальше, но, по-моему, это в конечном счете избавит нас от многих неприятностей. Может, найдем домик на берегу океана в штате Мэн. Например, в Киттери, Йорке, Уэлсе, Оганкуите, или в Скарборо, или в Будбей-Харборе. Как тебе это?

Говоря, он задумчиво смотрел в окно, а теперь повернулся к ней. Открывшееся его взору зрелище на какое-то мгновение жутко испугало его – ему показалось, что она рехнулась. Она улыбалась, но это была гримаса боли и ужаса. Пот выступил на ее лице крупными каплями.

– Рита? О Господи, Рита, что…

– Прости… – Она вскочила, опрокинув стул, и ринулась вон из комнаты. Ногой она зацепилась за пуфик, на котором раньше сидела, он упал и покатился по полу. Она сама едва не свалилась.

– Рита?

Но она уже была в ванной, и до него донеся резкий рыгающий звук, с которым ее завтрак выходил наружу. В раздражении он стукнул ладонью по столу, встал и пошел за ней. Черт, он терпеть не мог, когда люди блевали. От этого всегда появляется чувство, словно тебя самого рвет. От запаха побывавшего в человеческой утробе американского сыра его чуть не стошнило. Рита сидела на голубом кафельном полу, поджав под себя ноги и безвольно склонив голову над унитазом.

Она вытерла рот куском туалетной бумаги и подняла на него умоляющие глаза. Лицо ее было белым как бумага.

– Прости, Ларри, я просто не могла есть. Правда… Прости меня.

– Но, Господи, если ты знала, что этим кончится, зачем же ты пыталась?

– Потому что ты так хотел. А я не хотела, чтобы ты рассердился на меня. Но теперь ты сердишься, да? Ты злишься на меня…

Он мысленно вернулся к прошлой ночи. Она занималась с ним любовью с такой бешеной энергией, что впервые он поймал себя на мысли о ее возрасте и испытал легкое отвращение. Это было все равно что очутиться привязанным к какому-то тренажеру. Он быстро кончил, словно в целях самообороны, а она лишь значительно позже откинулась на спину, запыхавшаяся и ненасытившаяся. Потому когда он уже засыпал, она тесно прижалась к нему, и он снова ощутил запах ее саше – более дорогой вариант духов которыми всегда пользовалась его мать, когда они отправлялись в кино. Она пробормотала слова, выдернувшие его из сна и не давшие заснуть еще часа два: «Ты ведь не оставишь меня, правда? Не оставишь меня одну?»

До этого она была хороша в постели, так хороша, что просто ошеломила его. Она повела его к себе после лен в тот день, когда они встретились, и все, что случило: потом, произошло совершенно естественно. Он вспомнил свое мгновенное отвращение, когда увидел ее отвисшие груди и выступающие на них голубые прожилки (это заставило его подумать о варикозных венах матери), но он забыл про все на свете, когда ее ноги поднялись и с поразительной силой прижались к его бедрам.

«Тише, – засмеялась она, – последний будет первым, а первый – последним».

Он уже был на подходе, когда она оттолкнула его и достала сигареты.

«Какого черта? Что ты делаешь?» – изумленно спросил он, глядя, как его «старик Джон Томас» негодующе покачивается в воздухе и пульсирует.

Она улыбнулась. «У тебя же одна рука свободна, верно? И у меня тоже».

И они занимались этим, пока курили, и она небрежно болтала о всякой всячине, хотя щеки у нее раскраснелись, а дыхание вскоре участилось, и речь начала становиться бессвязной.

«А сейчас, – сказала она потушив его и свою сигарету, – давай посмотрим, сможешь ли ты закончить то, что начал. Если не сумеешь, я, наверное, разорву тебя на части».

Он закончил, и вполне удовлетворительно для них обоих, а потом они плавно скользнули в сон. Где-то после четырех он проснулся и, глядя на нее, спящую, подумал, что опыт в конечном счете чего-нибудь да стоит. За последние десять или около того лет он перетрахал многих, но то, что произошло здесь, было не просто траханьем. Это было гораздо лучше, хотя и со слегка декадентским привкусом.

«Ну у нее, конечно, были любовники».

От этого у него опять вспыхнуло желание, и он разбудил ее.

Так продолжалось, пока они вчера вечером не нашли провозвестника пришествия монстров мертвым. Кое-что беспокоило его и раньше, до этого, но он не обращал внимания, принимал все как есть – дескать, если хочешь немного посходить с ума, валяй, действуй.

Позавчера ночью он проснулся где-то после двух и услышал, как она наливает в ванной стакан воды. Он понимал, что она, наверное, принимает еще одну таблетку снотворного. У нее были большие желто-красные желатиновые капсулы с нембуталом, которые на Западном побережье называли «желтыми рубашками». Убойные таблетки. Он сказал себе, что она скорее всего начала принимать их задолго до начала эпидемии супергриппа.

И еще эта ее манера неотступно следовать за ним по пятам по квартире. Она даже стояла в дверях ванной и болтала с ним, пока он принимал душ или облегчался. Он был из тех, кто предпочитает оставаться в ванной в одиночестве, хотя и признавал, что другие могут быть устроены иначе. Все зависит от воспитания. Он поговорит с ней об этом… как-нибудь.

Но сейчас…

Ему что, придется тащить ее на закорках? Господи, только не это. Она казалась сильной, во всяком случае, поначалу. Так вот почему она так здорово привязалась к нему в тот день в парке… Вот в чем главная причина. Не верь рекламе, подумал он горько. Как, интересно, прикажете ему нянчиться с ней, если он и о себе-то толком позаботиться не умеет? Это он продемонстрировал достаточно убедительно после того, как появилась та фонограмма. И кстати, Уэйн Стаки не постеснялся прямо высказать ему это.

– Нет, – сказал он ей, – я не сержусь. Просто… Понимаешь, я ведь не твой босс. И если тебе не хочется есть, так и скажи.

– Я говорила тебе… Я сказала, что вряд ли смогу…

– Говорила, мать твою, – злобно выпалил он и сам испугался своей злости.

Она опустила голову, уставясь на свои ладони, и он знал, что она удерживается от всхлипываний, потому что ему бы это не понравилось. На мгновение его охватила еще большая злоба, и он почти заорал:

– Я тебе не отец и не твой жирный кот – муж! Я не собираюсь нянчиться с тобой! Черт возьми, ты на тридцать лет старше меня!

Потом он ощутил знакомый приступ раскаяния и подивился, что это на него вдруг накатило.

– Извини, – сказал он. – Я бесчувственная скотина.

– Вовсе нет, – пробормотала она и чихнула, – просто… все это стало на меня так действовать. Это… тот бедняга – вчера в парке… Я подумала: никто никогда не поймает тех, кто сделал это с ним, и не посадит их в тюрьму. Они так и будут продолжать делать это снова и снова. Как дикие звери в джунглях. И все это стало казаться абсолютно реальным. Ты понимаешь, Ларри? Понимаешь, о чем я?

И она подняла на него свои заплаканные глаза.

– Да, – сказал он, все еще испытывая раздражение к которому примешивалась некоторая доля презрения. Конечно, все это реально происходило, а как могло быть, иначе? Они очутились в самой гуще событий, которые развивались прямо у них на глазах. Его мать мертва; он видел как та умирала. Она что же, пытается доказать, что более чувствительна ко всему этому, чем он? Он потерял мать, а она потеряла мужика, который возил ее на «мерседесе», но теперь, видите ли, выходит, что ее утрата оказалась горше. Ну это чушь. Чушь собачья.

– Постарайся не злиться на меня, – попросила она. – А я постараюсь вести себя лучше.

«Я надеюсь. Очень надеюсь на это».

– Ты прелесть, – сказал он вслух и помог ей подняться. – А теперь пошли. Что скажешь? Нам нужно сделать кучу дел. Ты готова?

– Да, – ответила она, но с тем же выражением лица, какое было у нее, когда он предлагал ей яичницу.

– Стоит нам выбраться из города, и ты почувствуешь себя лучше.

– Правда? – по-детски наивно спросила она.

– Конечно, – тепло произнес Ларри. – Конечно, правда.

Они отправились в первоклассный магазин.

«Манхэттенские спортивные товары» были заперты, но Ларри разбил витрину длинным куском железной трубы, валявшимся неподалеку. Охранная сигнализация огласила бессмысленным воем пустынную улицу. Он выбрал для себя большой рюкзак и еще один, поменьше – для Риты. Дома она упаковала по две смены одежды на каждого – это все, что он позволил ей взять, – и он нес их вместе с зубными щетками в фирменной дорожной сумке «Пан-Америкэн», которую она отыскала в своей кладовке. Зубные щетки казались ему несколько абсурдными. Для пешей прогулки Рита разоделась слишком шикарно. Она вырядилась в белые шелковые бриджи и плотную блузку без рукавов. На Ларри были вылинявшие джинсы и белая рубаха с закатанными рукавами.

В рюкзаки они напихали только морожено-сушеную снедь и ничего больше. Нет никакого резона, пояснил ей Ларри, загружать себя всякой всячиной, включая и одежду, когда они запросто смогут взять все, что им нужно, на другой стороне реки. Она вяло согласилась, эта ее безучастность вызвала у него очередную волну раздражения.