Текст книги "Провожая солнце (СИ)"
Автор книги: София Слиборская
сообщить о нарушении
Текущая страница: 5 (всего у книги 6 страниц)
На секунду Наташа замялась, опустила глаза, и, глядя на лунную дорожку на реке, ещё тише сказала:
– Мне надо будет переехать в столицу. Уже сейчас.
Переехать. Сейчас. Наташа уедет. Это всё, что я смог сообразить тогда – мой мозг словно отказался работать, сломался, а вместо разных мыслей там осталась лишь пустота.
– Я с тобой, – только и смог ответить я, хотя прекрасно понимал – это не так.
Я не смог бы уехать с ней, как бы сильно этого не хотел. Не мог оставить старую бабушку здесь одну, не мог просто взять и поменять всё, да и в столице меня никто не ждал. Я не мог ехать в столицу вместе с ней, так же как и не мог жить без неё. Ужас, смешанный с болью, родившийся в тот момент в моём сердце, медленно подполз к горлу и начал меня душить, не давая мне сказать или спросить ещё хоть что-то. Я просто сидел и смотрел на Наташу, которая пока что была так близко, и не верил, что совсем скоро её уже не окажется рядом.
– Ты же всё понимаешь, – покачала головой Наташа. – С моими отметками у меня никогда бы не было ни малейшей возмозжности жить хорошо. А тут – столица, оперный театр, хор – всё то, о чём я только могла мечтать, так, сразу. Я не хочу тебя оставлять, но у нас нет выбора – не будешь же ты жить в квартире у родственницы моей пианистки вместе со мной. Не пойми меня неправильно, но если я сейчас не воспользуюсь этой возможностью – останусь никем до конца жизни, и так и умру грустной, вечно ноющей эмо-девочкой с несбывшимися мечтами. Это не то будущее, о котором я мечтаю.
В тот момент мне стало всё понятно. А с пониманием пришло и отчаяние. Мы видели наше будущее совсем по-разному. Там, где я видел домик на берегу моря, музыкальную группу, двух детей: Диану и Диму, она видела несбывшиеся мечты и бессмысленное существование, там, где я хотел построить счастливую семью, она хотела уехать отсюда, вырваться из этой клетки. У нас были слишком резные взгляды на наше будущее, слишком разные планы, и сейчас менять что-либо было бы уже слишком поздно. Если бы я с самого начала дал ей почувстввать себя увереннее, безопаснее со мной, осталась бы она тут? Если бы я водил её по ресторанам на все карманные деньги, вместо того, чтобы помогать ей копить на учёбу, и дарил цветы, вместо глупых самодельных открыток, осталась бы она здесь? Если бы дал уверенность в завтрашнем дне рядом со мной, устроил всё так, чтобы ей не хотелось уезжать, мечтала бы она о семье так же как и я? Если бы у меня была возможность поменять прошлое, смог бы я изменить и её мечту?
– Подожди, Наташа… – прохрипел я, пытаясь сообразить хоть что-то, чтобы подольше поговорить с ней. – И что теперь нам делать?
Она пожала плечами так, словно я её уже совсем не волновал, но я слышал, как быстро бьётся от волнения её сердце и видел, как вспотели её руки.
– Делай что ты хочешь. О чём ты мечтал? Что хотел сделать после окончания школы? Ты свободен, можешь делать что хочешь, тебя больше ничего не сдерживает.
Она немного подвинулась, потом спрыгнула с ветки ивы на землю, развернулась и ушла, оставив меня одного. Это был наш самый короткий разговор. Самый короткий и грустный. Почему она так поступила со мной? Просто сообщила факты и исчезла, ничего не добавив? Я свободен, и это самое отвратительное наказание для меня. Я не хотел был свободным, я хотел быть с ней, хотел принадлежать ей. Мне не нужна была никакая свобода, если её не было рядом. Но у автора нашей истории были другие планы на нас, а у Наташи была другая мечта, которой я не мог лишить её. Всё произшло слишком быстро, слишком странно, слишком резко, слишком неожиданно, так что я, не до конца понимая, что же произошло, не мог даже заплакать.
Уже на следующий день Наташа уехала, и когда я пришёл к ней, чтобы попросить хоть иногда звонить, дверь мне открыл пьяный Антон, сказав «Эта спиногрызка съехала, проваливай». А дальше всё смешалось: попытки хоть куда-то поступить, встреча с мамой, когда она снова проклинала меня, восемнадцатый день рождения, смерть бабушки, пустая квартира, одиночество, Алиса, бессмысленное существование, скрашиваемое лишь времяпрепровождением с младшей сестрой, ещё один день рождения, конец лета, холод, народный хор «Свята», холодный плиточный пол, люди, ломящиеся в дверь.
– Купи мне ещё веселинок, пожалуйста, купи, пожалуйста, – раз за разом повторяла Алиса, шатаясь взад-вперёд. – Мне очень плохо, мне очень грустно, мне очень страшно.
Монотонная речь сестры, холодный плиточный пол, люди на коридоре – я чувствовал ужасную усталость от всего этого.
– Куплю, обязательно куплю, сходим к доктору за рецептом и куплю, – пообещал я сестре, и, зевнув, провалился в сон, при этом думая только об одном – как бы дожить до рассвета.
Мне снова снился кошмар. Очередной кошмар, где я бегу за ней, а пропасть между нами становится всё шире, расстояние всё больше, и она, постепенно, совсем исчезает из виду, забирая с собой и надежду на счастливое будущее. Вот только я больше не собираюсь молчать, как тогда, в мой выпускной, у ивы. Теперь я чуть больше, чем просто человек, теперь я могу всё поменять, и я поменяю, как только проснусь. Вот только проснусь ли я? Всё чаще ко мне стали приходить мысли о том, что реальность, на самом деле, не так уж и отличается от сна – те же люди, те же эмоции, те же кошмары… И, вполне возможно, что это не Чжуан Цзы видел бабочку в своём сне, а бабочка видела Чжуан Цзы. Ведь где гарантия, что то, что мы считаем реальностью, реально на самом деле? Кто сказал, что сон – лишь плод нашего воображения, а реальность – нет? Сон не менее реален чем то, что принято считать реальностью, а реальность – настолько же абстрактна, как и сон. Когда мы спим мы не понимаем, что мы находимся во сне, где всё контролируется только нами, потому и не можем никак повлиять на происходящие вокруг нас события. Но стоит нам осознать, что мы спим – мы становимся всемогущими, способными поменять абсолютно всё вокруг себя. Разве не так же это работает и с «реальностью»? Пока мы верим в то, что время сильнее, чем мы – мы будем играть по его правилам, не имея возможности изменить что-либо, но стоит нам осознать, что каждый из нас не просто персонаж, а главный герой в своей истории, мы сможем стать авторами. Когда ты становишься автором, то некто по ту сторону листа бумаги, тебя придумавший, теряет контроль над твоей жизнью. Ты сам становишься богом. Ты сам можешь перелистывать страницы своей жизни, стирая и заново переписывая старые главы. А значит, и люди за дверью моей квартиры пропадут, как только я проснусь, и Алиса станет счастливой, и мы с Наташей никогда не расстанемся.
Когда я открыл глаза, за окном уже светило солнце. Заглядывая в ванную комнату через маленькое окошко под самым потолком, оно улыбалось каждым своим лучиком, и я почти слышал, как оно здоровается со мной. С рассветом ушёл мрак, а вместе с ним и все страхи: я чувствовал себя гораздо лучше, когда за окном светило солнце. Алисы рядом со мной уже не было, но, стоило мне выйти из ванной, как она, одетая в своё лучшее голубое платьишко, бросилась мне на шею:
– Ты проснулся! Я уже боялась, что ты проспишь весь день и мы так и не сходим к доктору! Ты мне обещал вчера, помнишь? Я уже собралась, даже косичку сама заплела, смотри, – девочка покрутилась передо мной, демонстрируя свою новую причёску. – Кстати, люди уже ушли, видимо, подумали, что тебя нет.
Последние слова сестры заставили моё сердце ёкнуть в груди: всё-таки получилось! Сила моего желания стала сильнее воли автора, а раз уж всё так, то скоро и Наташа окажется здесь. Скоро. А пока нужно отвести сестричку к врачу – нарушать обещания, данные детям, нельзя ни при каких обстоятельствах. Пока они дети, они должны чувствовать, что взрослые могут быть для них надёжной опорой, теми, на кого они всегда могут положиться и кому могут доверить свои маленькие проблемы.
– Хорошо, пойдём, – я протянул Алисе руку, но она почему-то поморщилась.
– Ты выглядишь странно: небритый, непричёсанный, – девочка нахмурилась, а потом, видимо, испугавшись, что может меня обидеть, добавила:-Нет, не в плане, что ты некрасивый, но, мне кажется, людей может смутить твой внешний вид.
Я улыбнулся. Девочки… Всегда им надо выглядеть привлекательно, аккуратно, ухоженно.
– Не волнуйся, зато ты будешь смотреться ещё красивей на моём фоне, – я подмигнул сестричке, и, надев старое потёртое пальто, вышел из квартиры.
Сегодняшний день был, кажется, чуть теплее, чем все остальные, солнце светило чуть ярче, а Алиса, бегущая рядом со мной выглядела счастливее, чем обычно, и это не могло не радовать. Если я уже смог изменить реальность до такой степени, что теперь она прогибалась под меня, а не я под неё, то совсем скоро у меня будет и дом на берегу моря, и своя маленькая музыкальная группа, и дети – пока ещё совсем малыши – Диана и Дима. А пока что я шёл, переступая лужи и игнорируя взгляды прохожих, держа Алису за руку, и не верил, что совсем недавно я плакал, свернувшись калачиком на полу в ванной. От ужаса, охватившего меня тогда, не осталось и следа – я победил его, как победил время, и теперь наслаждался этим вкусом победы и чувством свободы. Свобода, которую я так ненавидел два года назад, теперь стала моим главным оружием. Я был свободен от воли автора моей истории, от прошлого, от реальности, и единственное, от чего я не мог бы освободиться, даже если бы очень хотел – а я не хотел – это моя любовь к Наташе. Именно любовь и дала мне эту свободу, и именно ради любви эта свобода и была мне нужна. Шагая по знакомому мне маршруту от дома к диспансеру и напевая себе что-то под нос, я наслаждался жизнью как никогда прежде, наслаждался предвкушением чего-то прекрасного, чего-то волнующего и такого любимого и дорогого мне. И даже противные зелёные стены здания, куда зашли мы с Алисой, не могли унять мою радость. Всё здесь казалось мне каким-то подозрительно знакомым, словно я уже бывал здесь много-много раз в прошлой, больше не принадлежащей мне, жизни. Наверное, водил сюда Алису. В любом случае, сейчас это не имело уже никакого значения, а единственное, зачем сейчас сюда пришёл – рецепт на лекарства для сестры.
– Андрей, – голос сестры резко разбил тишину, стоявшую в пустых коридорах. – Я уже хочу домой, мы скоро вернёмся?
– Ты чего? – удивился я. – Мы же только пришли.
Алиса тяжело вздохнула:
– Я уже соскучилась по Девочке из зеркала.
При одном упоминании о ней мне снова стало как-то странно тяжело внутри. Если сейчас я расскажу врачу всю правду, то Алисе придётся проститься ос своим маленьким мирком и лучшей подругой – психиатр не сможет не увеличить дозу лекарственных препаратов. Если реальность воспринимается Алисой именно так, не значит ли это, что она уже стала автором своей истории и меняет свою жизнь так, как она захочет? Или она, наоборот, делает это неосознанно, даже не подозревая, что всё, что она видит вокруг себя зависит только от неё? Не лучше ли для самой Алисы будет оставаться в своей стране чудес, чем внезапно оказаться в старой, грязной, душной квартире, без единой подруги? Нет, всё совсем наоборот. Алиса бы не плакала и не умоляла меня купить ей «веселинки», если бы ей было хорошо в своём собственном мире, а значит сейчас я должен был помочь ей почувствовать себя лучше.
– Давай быстренько сходим к дяде-докотру, купим веселинок и побежим домой к твоей подружке, хорошо?
– Ладно, – согласилась сестра. – А куда идти-то?
Я пожал плечами: действительно, куда? Развернувшись, я окинул взглядом десятки выкрашенных в серый цвет дверей, и внезапно замер, заметив мужчину средних лет в белом халате, стоящего у одной из них и пристально на меня смотрящего. Поймав мой взгляд мужчина кивнул, потом улыбнулся, и, приоткрыв дверь, жестом пригласил нас с Алисой внутрь.
В кабинете было тепло и уютно: зелёные обои, на которых жёлтыми полосками застыли солнечные лучи, мерно тикающие часы над заваленным бумагами столом, какие-то яркие картинки, развешанные повсюду, и, если бы не медицинская койка, можно было бы подумать, что это комната подростка, сильно увлекающегося психологией.
– Доброе утро, молодой человек. Меня зовут Михаил, я врач-психиатр, – мужчина уселся в кресло, и, указав нам на койку, спросил:-С чем Вы сюда пожаловали?
Он говорил максимально вежливо и спокойно, но я всё же уловил едва различимую нотку то ли страха, то ли опасения в его голосе.
– Говорила же я тебе, причешись и умойся! – пошептала мне на ухо Алиса, видимо, тоже почувствовавшая, что доктор отнёсся ко мне странно, и я, не сдержавшись, хихикнул.
– Что Вас так рассмешило? – Михаил приподнял бровь, не переставая смотреть мне в самую душу, словно это мне, а не Алисе здесь нужна была помощь.
– Нет-нет, ничего, – поспешил извиниться я, – простите. Я пришёл с сестричкой, как её опекун, Цветаева Алиса, её карточка должна быть где-то здесь. Нам нужно продлить рецептик.
Достав из кармана смятую бумажку я протянул её мужчине, так и не оторвавшему от меня свой странный, пристальный взгляд.
– Ага, сестре значит, хорошо… – протянул доктор. – Это Вы с ней разговаривали в коридоре?
– Нет, привёл сюда незнакомую девочку, вот она и сидит теперь здесь рядышком, – с сарказмом ответил я, но, переглянувшись с Алисой и поймав её недовольный взгляд, исправился:-Извините, да, с ней.
– Хорошо, приятно познакомиться, Алиса. Полагаю, до меня у неё был другой доктор? – Он снова посмотрел на меня. – Какой у Алисы стоит диагноз?
Я нервно потеребил край рукава – знать о своём диагнозе сестре было вовсе необязательно. Ей ведь никто раньше об этом не говорил, а если и говорил, то она уже наверняка забыла. И всё же, боясь выглядеть ну совсем бестолково в глазах Михаила, я тихо, повернувшись к нему, сообщил:
– Параноидальная шизофрения.
– Вот как… Хорошо, сейчас всё решим.
Я молча кивнул. Тон Михаила мне, мягко говоря, совсем не нравился, так что я успел пожалеть, что не последовал совету сестры и пришёл сюда в таком виде – теперь он смотрел на меня так, будто хотел выписать мне таблетки тоже, чтобы я пропил их с Алисой за компанию. Я приобнял сестру, сидяющую рядом, пытаясь успокоить то ли её – я чувствовал, как она дрожала, наверное, от волнения, – то ли самого себя.
– Давайте так, – сказал мужчина после долгой паузы, – сейчас вы посидите здесь, пока я сбегаю за карточкой Алисы, а потом я вернусь и вы будете свободны, хорошо?
– Хорошо, – хором ответили мы с Алисой, провожая его взглядом.
– Какой-то он нервный, – заявила сестра, как только дверь за Михаилом закрылась. – Странно так смотрел на нас… Или, может, мне так кажется, из-за того что у меня что-то там параноидальное? – она повернулась и укоризненно посмотрела мне в глаза. – Почему ты не говорил, что я параноидальная?
– Ты не параноидальная, Алиса, что за глупости, – рассмеялся я. – Так нужно было сказать, чтобы тебе разрешили пить веселинки, понимаешь?
Девочка нахмурилась, но потом, видимо решив поверить мне, пробормотала что-то наподобие «Ну, ладно», и сразу же занялась изучением собственных ногтей – то ли от нежелания со мной общаться, то ли от скуки.
Однако долго скучать нам не пришлось – уже через пару минут в кабинет, наполненный солнечными лучами, зашёл Михаил. И не только он – два мужчины, чуть помоложе, по обе стороны от него, натянуто улыбнулись, глядя мне в лицо, и, подойдя чуть ближе, один из них заговорил:
– Вы Цветаев Андрей, верно?
– Да-да, я, – кивнул я в ответ. – А это Алиса, это ей нужен рецепт.
– Ага, приятно познакомиться, Алиса, – мужчина в белом халате посмотрел куда-то в стену, а потом, снова повернувшись ко мне, спросил:-Вы можете сейчас выйти ненадолго, надо кое-что обсудить?
– Конечно! – закивал головой я. Тот факт, что они поняли, что Алисе знать о своей болезни необязательно, меня несказанно радовал, – только можно кто-то из вас останется с моей сестрой? Она боится подолгу находиться в одиночестве. Обычно она общается со своей лучшей подругой – Девочкой из зеркала, но сейчас у неё нет с собой зеркальца.
– Хорошо, – заговорил Михаил, а потом обратился к стоящему рядом доктору:-Вась, посиди пока что с Алисой, хорошо?
Алиса испуганно посмотрела на Васю, к которому обратился Михаил, так что мне пришлось быстро её успокаивать:
– Не перживай, дядя Вася очень хороший, посиди с ним немного, я скоро вернусь, – я улыбнулся ей и вышел вслед за Михаилом в коридор.
– О чём Вы хотели со мной поговорить? – спросил я, как только дверь закрылась.
Мужчины несколько секунд молча смотрели на меня, потом переглянулись, и, указав рукой на выход из здания, быстро пошли туда. «Странное дело – разговаривать на улице, но им виднее», – подумал я, едва поспевая за ними.
Солнце на небе светило так же ярко, но теперь мне уже было не так хорошо и спокойно на душе. Раз врачи собрались втроём, чтобы обсудить со мной самочувствие Алисы, это значит, что у неё что-то серьёзное, ещё хуже, чем было раньше? А вдруг её увезут в больницу, как мою маму? Хотя, такого быть не должно – она ведь исправно принимала лекарства, назначенные ей. Но почему тогда меня, проводив до машины скорой помощи, со словами «там сидит человек, специализируйщися на таких случаях», усадили внутрь? Если бы всё было хорошо, мы бы наверняка не закрывались теперь здесь? Я молча ждал объяснений от врачей, но их почему-то не было. Вместо этого меня сначала пристегнули, а потом, не ответив на мой вопрос о том, что вообще происходит, сели рядом, и машина скорой помощи куда-то двинулась.
Страх, который я подавлял в себе с самого начала приёма у психиатра, наконец вырвался наружу. Куда меня везут? Почему меня увозят куда-то? И что теперь будет с Алисой? Они хотят збрать её у меня? Хотят лишить меня маленького, такого родного мне человечка? Они знали, что я буду очень против, если они заберут её прямо при мне, вот и решили сразу отвезти меня домой? Я с трудом сдерживался, чтобы не заплакать. Хотелось кричать, но я не мог ни подобрать слов, ни вообще что-либо собразить. А вдруг я больше никогда не смогу её увидеть, или буду видеть лишь иногда, как маму? Смогут ли за ней там, куда её отведут, следить так, как надо? Ей ведь будет совсем плохо без Девочки из зеркала, почему они не подумали об этом? Что за чушь с принудительным лечением, я ведь должен дать на это согласие! Страх за родную сестру, смешанный с гневом, застрявший у меня в горле, наконец, смог вырваться наружу:
– Остановитесь сейчас же! – я попытался вскочить, но меня тут же схатили Михаил с другим доктором, будто я был невменяемым. – Что вы собираетесь сделать с моей сестрой?!
Я попытался оттолкнуть врачей от себя, но слишком ослабел от жизни впроголодь, так что сил мне хватило только на лёгкий рывок, после которого я, обессилев, упал, больно ударившись головой о спинку кресла.
– Отпустите меня! – всё же продолжал бороться, пусть и только на словах, я. Я не собирался сдаваться, когда речь шла о моей сестре. – Вы что творите?! Вы не имеете никакого права держать меня здесь и везти куда-то!
Но мужчины, кажется, вообще не реагировали на мои слова, словно они не значили для них ничего.
– Прекратите этот цирк, – как можно более спокойно попытался заговорить я, но, увидев всё то же безразличие на их лицах, снова сорвался на крик:-Да как вы смеете забирать у меня сестру?! Вы знаете, что я, как её законный представитель, должен дать согласие на госпитализацию, а в противном случае вы не имеете права ничего с ней делать?!
В горле ужасно першило, а нос по дурацкой случайности заложило как раз в этот момент, так что дышать стало в разы сложнее. Задыхаясь и пытась откашляться, я продолжал что-то доказывать по-прежнему безразличным врачам. Горячие слёзы, которые у меня больше не было сил сдерживать, обжигали мои щёки, руки тряслись, а перед глазами всё плыло. Сейчас всё больше походило на кошмар, чем на хорошую историю, в которой я являюсь автором, а люди, которые ещё недавно ломились ко мне в квартиру, теперь казались совсем мелочью. Тогда хотя бы моя Алиса была со мной, а что теперь? И надо было мне идти сюда! Могла ведь Алиса немного подождать, пока я перепишу настоящее, а там и у неё с мамой всё было бы хорошо, и у меня с Наташей. Мысли о Наташе вызвали у меня новый приступ слёз. Сейчас мне было как никогда одиноко. Когда такое случалось в школьные годы, я всегда бежал к ней, и сейчас мне больше всего хотелось обнять её, запустить пальцы в её чёрные жёсткие волосы и больше уже ничего не чувствовать. Ничего, кроме её холодных рук на моей спине.
А мы тем временем всё ехали и ехали куда-то. Голова кружилась, горло болело, сил плакать почти не осталось. Но я не собирался молчать, не собирался терпеть. Эти люди не должны были забирать мою сестру у меня. В голову лезли абсолютно не связанные ни с чем мысли, так что моя речь теперь больше напоминала бред, а не просьбу остановиться, но я не хотел молчать. Я хотел доказать им, что они не должны лишать меня и Алису счастья, не должны запрещать каждому жить так, как он хочет, не должны никого ни в чём ограничивать. Тяжело дыша и путаясь в словах я что-то говорил, о чём-то спорил сам с собой, что-то кому-то доказывал. Собрав оставшиеся силы, я пытался привлечь внимание Михаила. Он ведь так вежливо со мной общался, что же случилось теперь?
– Михаил, пожалуйста, верните меня к сестре, – взмолился я, из последних сил держась, чтобы не потерять сознание. – Не забирайте её никуда. Ей будет плохо без меня. Пожалуйста…
Доктор тяжело вздохнул, посмотрел на меня со странной смесью жалости и тревоги, а потом тихо, едва слышно, сказал:
– Молодой человек, успокойтесь, у Вас нет сестры. У Вас никогда её не было. Вы принимали свои лекарства?
А потом бесконечная пустота. Я не помнил ничего, не видел ничего, не чувствовал ничего. Не было ни темноты, света в конце тоннеля – только пустота, такая же, как и пустота внутри меня. Что за чушь сейчас сказал Михаил? Мои лекарства? Нет Алисы? Никогда не было? Она была, правда. Жила со мной, в старой, душной квартире, дружила с Девочкой из зеркала, спала на диване, пока я, уступая ей место, ночевал на полу, любила смотреть колыбельную по телевизору и не любила темноту и одиночество. Она жила со мной последний год, это точно. А что до этого? Она жила с мамой? Лежала в больнице? Этого я не знал. Но она была. Была когда-то. Не мог ведь я выдумать её, как она выдумала Девочку из зеркала, только для того, чтобы спастись от ужасного чувства одиночества? Я бы не видел её, не чувствовал какие на ощупь её золотистые волосы, не мог бы держать её ладошку в своей. Если Михаил не соврал и Алисы и правда никогда не существовало, чью пенсию я получал, кому покупал таблетки, почему не ходил на работу, а сидел дома? Ответ был совсем близко, но я, почему-то, не мог его споймать, отыскать среди этой бесконечной пустоты. Пустоты, в которую я провалился целиком, чтобы больше ничего не чувствовать.
